Текст книги "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)"

Автор книги: Оксана Лаврентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19

Перед глазами у меня как наяву встала та полутемная комната. И я вновь будто услышала слова повитухи «это мальчик». Причем, она произнесла это так, словно вынесла малышу приговор…

Еще я вспомнила взгляд этой недоматери, когда та смотрела на своего новорожденного сына. В нем не было ни капли любви. Она смотрела на своего ребенка как на обузу!

Васенька Богославский… нежеланный, несчастный ребенок. Других детей ждут, а этот сразу оказался никому не нужным. Ни матери, ни отцу…

Я украдкой посмотрела на Туршинского и тут же напоролась на его испытующий взгляд. И в тот же миг мое сердце ухнуло куда-то вниз, и я перестала дышать.

Неужели он что-то понял?! Вдруг я себя чем-то выдала?! Но эта барыня, как её там… Голохвастова, меня даже не вспомнила! Еще бы, ведь я была для неё пустым местом. Для господ мы все на одно лицо, подумаешь, какая-то там помощница повитухи!

А вот я её хорошенько запомнила. Правда, я не сразу признала в этой шикарной даме ту роженицу, которая заявилась в больницу под покровом ночи с вуалью на лице…

– Настасья Павловна, вы раньше с ними встречались? Или мне это показалось?

– Нет, что вы, господин граф! Какая уж мне светская-то жизнь! Я же целыми днями на службе, а барыни по сиротским приютам не ходят... – горячо заверила я его. И, как мне показалось, я немного перестаралась с эмоциями. Да и лгунья из Анастасии Вяземской была никакая.

К сожалению, мое молодое тело порой реагировало на некоторые вещи именно так. И я ничего не могла с этим поделать.

Моя горячность повисла в воздухе и, казалось, лишь сильнее оттенила ложь. Наверное, поэтому граф не отвел от меня взгляда. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, теперь изучали меня с пристальным, почти хищным интересом.

– Как странно, – произнес он на удивление тихо, так что услышать это могла только я. – Ваше лицо, моя дорогая, выразило куда больше, чем простое любопытство к незнакомой даме. Я видел в нем… узнавание. И, если не ошибаюсь, испуг.

Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Ведь он не просто не поверил – граф прочитал меня как раскрытую книгу.

– Просто барыня такая молодая и видная, а её супруг… – Я запнулась, мучительно подбирая слова, чтобы хоть как-то прикрыть свою ложь. Но вместо этого одна неправда взгромоздилась на другую, и вышло только хуже. – Он показался мне человеком столь солидным и строгим. Невольно робость берет. Вот я и смутилась, должно быть.

– Супруги Голохвастовы, – продолжил Туршинский, всё так же не отрывая от меня взгляда, – люди весьма замкнутые. В свете появляются редко. И уж точно ваши пути никак не могли пересечься в Мологском приюте. Если, конечно… – он сделал паузу, давая мне прочувствовать каждый миг этого мучительного ожидания, – …если не брать в расчет какие-то исключительные обстоятельства. Может, вы все же о них припомните?

Его тон был доброжелательным, но в этой мягкости таилась угроза. Он знал. Он понял, что я лгу, и теперь намеревался докопаться до истины. Но я тоже кое о чём догадывалась…

Полуживой, явно доживающий последние дни старик никак не мог быть отцом Васеньки. А значит, он от любовника. А судя по реакции Туршинского, он и был отцом того несчастного малыша! Поговаривали, что у графа в Петербурге имелась любовница. А такая красивая барыня как эта идеально подходила на эту роль.

В душе всё сжалась от одной этой мысли…

И все же я отказывалась в это верить. Ведь граф Туршинский содержал сиротский приют и переживал за таких детей всем сердцем. Не мог он отказаться от собственного сына, не мог! Если только его полюбовница не скрыла от графа свое интересное положение так же, как и от своего мужа…

– Да и припоминать нечего, ваше сиятельство. Не видела я прежде ни этого господина, ни его супругу, – уверенно сказала я и отвела взгляд...

Обратный путь прошел в тягостном молчании. Граф не проронил ни слова, уставившись в запотевшее окно, сквозь которое проступали расплывчатые огни вечернего Петербурга.

В воздухе будто бы витали невысказанные подозрения и упреки. Я сидела, вжавшись в угол, и чувствовала, как каждый стук колес по булыжнику отдавался в моем сердце.

Как и следовало ожидать, граф довел меня до самого парадного, отворил тяжелую дверь и отступил на шаг.

– До завтра, Настасья Павловна.

Это прозвучало на удивление сухо и официально.

Поклон графа тоже был безупречен и холоден. После чего, не дожидаясь моего ответа, Туршинский развернулся и быстрым шагом направился к поджидавшей его карете. И я вдруг с предельной ясностью поняла, что исчезла та теплота, что за несколько дней успела между нами зародиться. На её месте осталась лишь гнетущая, мучительная пустота…

На следующее утро у подъезда, как и было обещано, нас ждала графская карета.

Всю дорогу я молчала, обнимая горячего и слабо всхлипывающего Феденьку. Акулина же, открыв рот, завороженно смотрела в окно.

Каково же было мое изумление, когда я узнала, что нашим доктором оказался сам Николай Васильевич Склифосовский! Тот самый!

Войдя в приемную знаменитого хирурга, я увидела там и графа Туршинского.

Он стоял у окна, бледный и серьезный. И в этот момент он казался мне не всемогущим барином, а обычным пациентом. К тому же, таким же напуганным, как я и Феденька.

Медицинский осмотр был тщательным и долгим. Почтенный, седовласый доктор с золотыми очками на переносице внимательно выслушал мальчика, постучал пальцами по его худенькой грудке и нахмурился.

– Дело серьезное, – наконец, отчеканил он, обращаясь больше к графу, чем ко мне. – Катаральное воспаление приняло дурной оборот. Операция рискованная, но иного выхода я не вижу. Промедление смерти подобно.

В воздухе повисла звенящая тишина.

Я смотрела на графа, ища в его глазах поддержки. Он же, побледнев, лишь сжал набалдашник трости так, что костяшки его пальцев побелели.

– Когда? – спросил граф глухо.

– Чем скорее, тем лучше. Завтра, коли на то будет ваша воля. У меня есть всё необходимое и ассистенты.

Туршинский медленно кивнул, и его взгляд скользнул по лицу Феди.

– Располагайте мной, доктор. Делайте все, что потребуется. Все издержки я беру на себя.

В тот миг я почти поверила, что он – чуткий и добрый человек, отчаянно пытающийся спасти ребенка. Но тень госпожи Голохвастовой стояла между нами, не позволяя забыть о той страшной догадке, что отравляла мое сердце.

Глава 20

Последующие часы слились для меня в какой-то непрекращающийся кошмар. Но мы с графом, словно по молчаливому согласию, превратились в союзников, объединенных одной бедой.

Склифосовский распорядился разместить Феденьку в отдельной палате, дабы у меня и графа была возможность находиться с ним рядом.

Я горячо убеждала Туршинского в том, что он и так сделал всё от себя возможное, и что я сама присмотрю здесь за мальчиком. Но граф меня и слушать не хотел и не отходил от Феденьки и меня ни на шаг.

Лишь иногда Туршинский ненадолго выходил из палаты, дабы обсудить с помощником свои текущие дела, требующие его внимания. Я же сидела рядом с кроватью, не в силах оторвать взгляд от мальчика, и молилась так, как не молилась никогда.

В эти тревожные минуты я вновь увидела в Туршинском не холодного аристократа, а чуткого сострадательного человека…

Неожиданно он принес мне стакан воды, и его пальцы случайно коснулись моих. Отчего я вздрогнула и испуганно посмотрела на графа.

Такой жест считался непозволительным.

Тем более, он был барином, а я его подопечной. Да нас разделяла целая пропасть и всевозможные приличия, которые не нарушались даже в такие минуты!

Граф, должно быть, прочел на моем лице страх. И его губы тотчас тронула едва заметная, усталая улыбка.

– Успокойтесь, Настасья Павловна, – тихо произнес Туршинский, и его голос прозвучал на удивление душевно и просто. – В такой час не до глупых правил. Забудьте о них, прошу вас.

Мне показалось, что в его взгляде не было ни насмешки, ни дурного умысла. Лишь странная, обжигающая теплота, от которой мое сердце забилось еще сильнее. И вовсе не от страха, а от чего-то иного, куда более опасного…

– Я вас не боюсь, не подумайте ничего такого, господин граф. Просто я сильно переживаю за Феденьку.

– Верьте в науку, Настасья Павловна. Тем более, Николай Васильевич – лучший в своем деле.

– Я знаю и верю, ваше сиятельство, – прошептала я в ответ, и мне почудилось, что в эту секунду мы понимали друг друга без слов.

Но, несмотря на такое духовное сближение, я вновь и вновь ловила на себе его испытующий, тяжелый взгляд. Причем, в глазах графа читалась не просто тревога за мальчика, а какая-то внутренняя, мучительная борьба. Ведь Туршинский смотрел на меня так, словно пытался разгадать загадку, от которой зависело что-то важное. Это был взгляд человека, разрывающегося между доверием ко мне и неприязнью...

Вечером, когда Федя, наконец уснул, я встала и подошла к окну.

– Вам необходимо подкрепиться и отдохнуть, – произнес граф, неслышно подойдя ко мне. – Завтра вам потребуются силы.

– Не могу я, ваше сиятельство, – покачала я головой. – Сердце не на месте, кусок в горло не идет.

Он не стал настаивать, просто подошел ближе и посмотрел на засыпающий город. А за высоким окном один за другим зажигались огни Петербурга.

Вдали темнел массивный силуэт Исаакия, а цепь фонарей на набережной искрилась, словно волшебное ожерелье. И от всей этой холодной строгой красоты веяло таким вечным покоем, что становилось почти невыносимо от того, что рядом лежал больной ребенок.

Казалось, сам город равнодушно взирал на его муки, оставаясь как всегда великолепным и невозмутимым…

– Как прекрасен может быть мир, и как безжалостен, – словно прочитав мои мысли, задумчиво сказал Туршинский. – Странная штука жизнь, порой один неверный шаг, одна тайна, и всё может перевернуться с ног на голову. И искупить такую ошибку очень трудно…

Сердце мое упало.

Он говорил не о Феде. Он говорил обо мне. О моей лжи!

– Ваше сиятельство… – начала я, чувствуя, как предательски дрожит голос.

Туршинский посмотрел на меня, и в его глазах я прочла такую боль и такое смятение, что все слова застряли у меня в горле.

– Ничего, Настасья Павловна. Сейчас главное – мальчик. А там… там видно будет. Идите к нему, – сказал граф и вышел, оставив меня с гнетущей уверенностью, что наша общая беда не сблизила нас. Мы лишь сильнее запутались в невидимой паутине лжи и тайн…

На следующее утро, едва над Петербургом забрезжил багряный рассвет, я вскочила с кушетки и подошла к Феденьке.

Его дыхание показалось мне тяжелым, но жара у мальчика не было.

Я неслышно выскользнула из палаты и пошла по темному коридору Императорского клинического института Великой княгини Елены Павловны.

Несмотря на то, что граф, используя свое влияние, выхлопотал для Феди отдельную палату, даже она не имела собственных удобств. И чтобы умыться или справить нужду, приходилось выходить в коридор, где в самом конце располагалась дверь с табличкой «Ватерклозет».

Не успела я пройти и нескольких шагов по длинному коридору, как передо мной, словно из-под земли, выросла высокая стройная дама. Спросонья я даже не поняла, что произошло. Но она вдруг бросилась ко мне и, схватив меня за руку так, что стало больно, прошипела мне прямо в лицо:

– Вы-то мне и нужны… Девчонка безродная! Не успели вынырнуть из своей провинциальной трущобы, как уже вьетесь вокруг того, кто вам не ровня!

Я остолбенела, узнав в искаженном злобой лице ту самую госпожу Голохвастову, что была так прекрасна в Эрмитаже. Но сейчас от нее пахло не только духами, но и вином…

– Сударыня! – Я попыталась вырваться, но она лишь сильнее впилась в меня пальцами.

– Не понимаете?! – её шепот был подобен шипению змеи. – Не притворяйтесь невинностью! Это вы с вашими поддельными взорами овечки отбили у меня Туршинского! Он и смотреть на меня не желает, и всё благодаря вам, жалкой выскочке! Как вы посмели думать, что можете со мной соперничать?!

– Сударыня, немедленно меня отпустите! – как можно спокойнее заявляю я ей.

Но мадам Голохвастова, словно меня не слыша, с нескрываемым презрением окинула взглядом мое скромное платье и выплюнула мне в лицо:

– Знайте свое место, грязная подзаборница! Убирайтесь в свою дыру, пока я не велела слугам вышвырнуть вас вон! Вы недостойны даже пыли под его ногами!

Анна Аркадьевна Голохвастова собсвенной персоной

Глава 21

Подзаборница?!

Оскорбления этой полоумной, точнее уж, не совсем трезвой госпожи ударили меня по живому. Ведь в чем-то её слова оказались недалеки от истины. Особенно, её «безродная» и упоминание о провинциальных трущобах.

Меня и саму безмерно удивляли странные отношения, которые сложились у меня с графом. Ведь они явно выходили за рамки деловых. В то же время я не делала ничего такого, что могло бы очернить мою честь!..

Страх, сжавший поначалу мою грудь ледяным обручем, вдруг отступил, сменившись холодной и ясной уверенностью. А пьяное дыхание и дикие обвинения этой женщины вдруг показались мне не просто оскорбительными, но и до смешного нелепыми.

В моей прошлой жизни мы прожили с моим Петей душа в душу столько лет! И мысль об измене и любовных интрижках была мне так же чужда, как и Анастасии Вяземской. Скромная бедная девушка, отбивающая у светской львицы богатого покровителя… Эта мысль была столь же абсурдна, сколь и унизительна.

Отчего я резко перестала вырываться и выпрямилась во весь свой невысокий рост, глядя мадам Голохвастовой прямо в глаза.

Мой голос прозвучал тихо, но с такой непривычной для меня самой твердостью, что разбушевавшаяся аристократка на мгновение замолкла.

– Сударыня, – произнесла я четко, высвобождая свою руку из ее ослабевшей хватки. – Вы оскорбляете меня незаслуженно! При этом вы порочите репутацию человека, которому, как я полагаю, сами многим обязаны...

– Вы только посмотрите на неё! – уже не столько уверенно произнесла мадам Голохвастова.

– Граф Туршинский проявляет ко мне лишь христианскую милость и участие. Ибо я состою в должности смотрительницы сиротского приюта … – не без гордости заявляю я ей и делаю шаг вперед, а она непроизвольно отступает на шаг назад, – который находится на попечении господина графа. Так что ваши ревнивые домыслы оскорбительны для нас обоих! Что же до моего места… то в данный момент оно у постели тяжелобольного ребенка! А потому я не намерена более тратить время на этот недостойный разговор. Соблаговолите пропустить меня!

Я не стала ждать ответа. Сделав еще один твердый шаг вперед, я заставила мадам Голохвастову отпрянуть в сторону.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых злоба сменилась растерянностью и даже испугом. Я же, не проронив более ни слова, прошла мимо неё по коридору, чувствуя, как дрожат мои колени.

Но моя спина все же осталась гордо выпрямленной. Отчего впервые за все время, проведенное в этом теле, я почувствовала себя не жертвой обстоятельств, а женщиной, способной постоять за свою честь…

На следующее утро я не находила себе места. Операцию должен был проводить сам Николай Васильевич Склифосовский, и от этого мне становилось чуть спокойнее.

Когда мальчика повезли в операционную, я не смогла усидеть на месте и начала бездумно метаться по коридору.

Вдруг в конце коридора послышались четкие, быстрые шаги. Я подняла голову, и сердце мое замерло.

Туршинский.

Его лицо было бледным, отчего казалось высеченным из мрамора, а в глазах стояло то же напряженное беспокойство, что и у меня.

– Ну как? – отрывисто спросил он, подходя. – Начали?

– Только что увезли, ваше сиятельство, – прошептала я почти неслышно.

К счастью, он не стал утешать меня пустыми словами. Граф просто стоял рядом, молчаливый и напряженный, разделяя со мной эти мучительные минуты.

Несмотря на страх и тягостное волнение, в душе у меня расплывалось безграничная благодарность.

Он приехал. Он выкроил время в своем светском расписании ради сироты!

Я украдкой взглянула на Туршинского.

Он смотрел на дверь операционной таким обеспокоенным взглядом, что мои прежние догадки казались мне чудовищно неправдоподобными. Не мог такой человек как Туршинский отказаться от собственного ребенка! Не мог! И что мне теперь делать? Не могу же я вот так запросто взять и спросить его об этом!

Внезапно дверь операционной открылась, и в коридор вышел сам Склифосовский.

Его лицо, к моей неописуемой радости, было усталым, но спокойным.

– Ну, слава Богу, – произнес он густым басом, обращаясь к графу. – Все прошло благополучно. Мальчик крепкий, выкарабкается.

– Благодарю вас, доктор, – голос Туршинского прозвучал хрипло. – Я вам бесконечно обязан.

У меня подкосились ноги от облегчения, отчего я непроизвольно схватилась за спинку стула. И уже в следующее мгновение почувствовала, как широкая ладонь графа легла поверх моей.

Может быть, он приехал сюда не только ради Феди? Может, отчасти и ради меня?

Глядя на его смягчившееся лицо и чувствуя тепло его руки, я позволила себе самую опасную надежду…

Но, увы, в последующие дни граф словно бы забыл о моем существовании. При этом каждый день он посылал к нам своего помощника, который справлялся о здоровье Феди и привозил нам все необходимое. И когда я почти уже выбросила из головы непозволительные мечты о графе, он вошел в мою комнату с букетом белоснежных лилий!

– Настасья Павловна, – произнес он, и в его голосе не было прежней холодности. – Я слышал, Федор идет на поправку. Это ваша заслуга. Позвольте мне выразить вам свое восхищение вашей стойкостью.

С этого дня его ухаживания продолжались с такой обходительной настойчивостью, что у меня кружилась голова. При этом граф не делал ничего, что могло бы скомпрометировать меня напрямую, но каждый его шаг был наполнен смыслом.

Он даже стал привозить мне книги – стихи Тютчева и Фета, которые мы потом обсуждали вполголоса, пока Федя спал. Он заказывал мой любимый сорт чая, будто случайно узнав о нем от Акулины. А как-то раз, увидев, что я зябну у окна, он молча снял с вешалки своё собственное пальто и накинул мне его на плечи.

До сих пор помню этот дурманящий запах одеколона и табака, который преследовал меня потом во сне…

Я была в смятении. С одной стороны, мой здравый смысл кричал мне, что большего, чем участь содержанки мне ждать нечего. Что «хрустальный король» Туршинский никогда не пойдет против света и не опозорит своего имени.

И какая «слава» ждала бы меня в Мологе, если бы я вернулась оттуда в качестве его любовницы?! Акулина и так уже смотрела на меня искоса, укоризненно качая головой.

Но с другой стороны, его внимание было так почтительно, что в моем сердце не угасала надежда. А когда я украдкой смотрела на благородный профиль Туршинского, я ловила себя на крамольной мысли о графе Николае Шереметеве. Ведь он осмелился пойти против всего света и повел под венец свою крепостную актрису.

Конечно, то была неслыханная дерзость, скандал на всю империю! Но разве однажды, всего один только раз, такое чудо не случилось?!

И вот я уже ловила себя на том, что прислушиваюсь к стуку колес на мостовой и жду его шаги в коридоре. В то же время я не знала, что страшнее – оборвать эту хрупкую связь или позволить ей затянуть себя в сладкую, бездонную пропасть, из которой уже не будет возврата…

Но сегодня, когда Туршинский вышел из кареты, чтобы подать мне руку, его лицо показалось мне каким-то холодным. И едва экипаж тронулся, как его взгляд буквально пронзил меня насквозь.

– Настасья Павловна, будьте так добры, объясните мне, – его слова звучали резко словно удары хлыста, – по какой причине вы сочли возможным умолчать о визите к вам мадам Голохвастовой? Что сие означает? Какую игру вы изволите вести?!

Глава 22

Внутри все оборвалось и похолодело от его слов, таких острых и безжалостных.

Хлыст ударил бы не больнее…

Туршинский посмотрел на меня с таким ледяным недоверием, что я почувствовала, как кровь отливает от лица.

Все кончено. Он узнал. Теперь он меня возненавидит.

Но голос разума внутри меня кричал, что такое попросту невозможно. Как он мог узнать о той роковой ночи в богославенской больнице? Если только граф не научился читать мои сокровенные мысли!

В то время как сама Голохвастова меня так и не признала – ни в переполненном Эрмитаже, ни в стенах Императорского клинического института. Хотя в прошлую нашу встречу она набросилась на меня с такой яростью, что я едва сдержалась, чтобы не припугнуть эту распоясавшуюся особу её постыдной тайной.

Что-то мне подсказывало, что Туршинский понятия не имел об истинной истории, случившейся с его сыном. Если он вообще знал об его существовании!

Я судорожно сглотнула, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но язык будто одеревенел. А руки, как обычно бывало у меня в такие минуты, судорожно сжали складки моего простенького платья. Ведь его взгляд, пронзительный и тяжелый, напрочь лишил меня последней воли.

И вот, заставив себя поднять на него глаза, я пролепетала, сгорая от стыда:

– Ваше сиятельство… Господин граф… меня такой стыд обуял, что и выразить невозможно! – Мой голос дрожал и срывался. – Ведь мадам Голохвастова, она обвинила меня… то есть, вернее сказать… нас с вами в том, что мы состоим… в любовной связи! Посему я и не осмелилась поведать вам о том визите.

Я выпалила это и опустила голову, ожидая от Туршинского раскатистого как гром гнева. Но ничего такого не произошло. Наоборот, его голос прозвучал иначе – строго, но уже без той убийственной резкости.

– Настасья Павловна, насколько бы не были гнусными домыслы этой дамы, вы должны были незамедлительно сообщить мне об этом!

Я робко на него взглянула.

– Как скажите, ваше сиятельство.

– Ваше благополучие и, что важнее, ваша безопасность для меня превыше всяких светских условностей и мнимых стыдностей, – произнес граф твердо, и его темные глаза уже не сверлили, а смотрели на меня пристально и глубоко. – Я не позволю вам из-за подобных сплетен остаться без моей защиты.

Внутри у меня все перевернулось.

Его слова… Он не отрекся от меня, не назвал домыслы Голохвастовой полным бредом. Нет. Вместо этого он заговорил о моем благополучии!

Это поразило меня до глубины души. Ведь он только что, почти признался мне в том, что наши с ним отношения вышли за рамки деловых... Отчего смущение охватило меня с новой силой, и мои щеки запылали огнем.

Но теперь это был очень сладкий, пьянящий стыд.

– Впредь… впредь я буду помнить о вашей воле, господин граф. – прошептала я. – И… и благодарствую вам. За вашу заботу.

Последние слова я сказала едва слышно, и в тишине кареты, под мерный стук колес, повисло напряженное молчание…

Обратная дорога в Мологу показалась мне поистине волшебной. И виной тому был граф, не отходивший от нашего купе ни на шаг. Формально – он опекал Феденьку, но я-то прекрасно понимала, что состояние мальчика давно уже не требовало такой неустанной опеки.

Это было очевидно и Акулине, которая то и дело шептала мне на ухо «дельные» советы на сей счет, словно я о них просила! Порой у меня просто язык чесался поставить эту выскочку на место, но каждый раз я себя останавливала.

Ведь осмелься я на это, она тут же сделала бы самые неправильные, самые унизительные для меня выводы…

Но, увы, все мои старания оказались напрасными. И как только мы прибыли в Мологу, Акулина принялась за свое.

Не успела я снять дорожную шаль, как эта несносная женщина, словно ядовитый паук, принялась раскидывать свою паутину сплетен. И пошло-поехало... Шепотки за углом, многозначительные взгляды, притворные сочувствие по поводу моего «непростого положения».

Я постоянно ловила на себе колкие, осуждающие взгляды, в приюте, на крыльце нашего дома… и каждый раз мне хотелось провалиться сквозь землю. В ушах звенело, а сердце сжималось от унизительной догадки.

Акулина постаралась на славу! Все уже шепчутся о том, что якобы я – содержанка графа Туршинского!

Случилось именно то, чего я так отчаянно боялась. И происходило это по моей вине, из-за моей терпимости и малодушия! Ведь я сама дала Акулине оружие против себя. И теперь её отравленные стрелы летели в меня со всех сторон, отравляя всё, что согревало мне душу…

Всё это и так висело на мне тяжким бременем, а тут граф и вовсе начал вести себя непонятным образом. К моему огромному изумлению, да и всей мологской публики тоже.

Ведь он уже не просто оказывал мне знаки внимания – он ухаживал! Откровенно, как это описывается в романах! С букетами цветов, с прогулками под руку по всему городу, и с таким взглядом, от которого кровь стыла у меня в жилах и закипала вновь.

Все в округе только и говорили о нас, а Туршинский, казалось, этого и добивался. И каждый его поступок, каждый жест словно бы кричал: «Она моя!». Но в этом была и пьянящая радость, и мучительная боль. Ибо я знала правду: граф Туршинский не осмелится сделать мне предложение, ведь нас разделяла пропасть!

Так зачем же он, дав слово защищать меня, теперь с таким упорством губил мою и без того пошатнувшуюся репутацию?!

Эта мысль причиняла мне боль сильнее всех сплетен Акулины.

И вот, в один из дней, когда граф принес в мой приютский кабинет не просто конфеты, а изысканные французские пирожные, будто мы в петербургском салоне, я не выдержала.

– Господин граф, – начала я, и голос мой предательски задрожал от накопленной обиды и страха. – Вы… вы обещали мне вашу защиту. Вы клялись, что моя безопасность и доброе имя для вас превыше всего. Так объясните мне, ради Бога, что же значат сии… ухаживания на глазах у всего города?! Вы словно нарочно выставляете меня на позор! – Туршинский посмотрел на меня с внимательным удивлением, но я уже не могла остановиться: – Все шепчутся, что я ваша содержанка, а вы лишь подливаете масла в огонь! Разве это защита? Или вы полагаете, что репутация бедной девушки – ничто, о котором и думать не стоит?!

Граф слушал меня, не перебивая. А когда я замолчала, переводя дух, он шагнул ко мне, и его голос прозвучал тихо, но с такой внутренней силой и убежденностью, что я невольно отступила к стене.

– Вы полагаете, Настасья Павловна, что я стал бы тратить столько времени и сил на какую-то содержанку? – Он произнес это слово с ледяным презрением. – Вы думаете, мне приятно видеть, как вас унижают грязными сплетнями?!

– Я не знаю! – вырвалось у меня страстно. – Я ничего не знаю и не понимаю! Я лишь вижу, что вы не останавливаете их, а поощряете!

– А вы не догадываетесь, почему? – Граф снова шагнул вперед, и теперь его лицо было совсем близко от моего…