Текст книги "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)"

Автор книги: Оксана Лаврентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 40

Каждое слово, долетавшее из соседней комнаты, буквально впивалось в моё сознание.

– Арсений, я в недоумении. Объясни мне, ради Бога, что за безумная причуда заставила тебя на ней жениться? Если уж она так тебя пленила, нельзя ли было обойтись без этого мезальянса? Устроил бы её судьбу приличным образом… все так делают.

В груди у меня всё оборвалось.

«Устроил бы судьбу». Как же деликатно она обозвала меня содержанкой!

От этой светской, отполированной жестокости мне стало тошно. Я невольно зажмурилась, желая всей душой оказаться как можно дальше отсюда…

Последовала тишина. Такая тяжелая, что вскоре в моих ушах начал звенеть собственный страх. Так что это молчание показалось мне страшнее любого крика.

– Матушка, она моя жена, – произнес Арсений, и я услышала в его голосе с трудом обузданную ярость. – В этом доме к ней будут относиться с уважением, я не позволю ни малейшего намёка на пренебрежение. Это мое последнее слово!

Дальше он заговорил так тихо, что я не разобрала ни слова. Видимо, хорошие манеры не позволили ему поднять голос на мать. До меня долетел лишь сдавленный шёпот, от которого по коже побежали мурашки. Отчего моё сердце сжалось от странной смеси страха и... признательности. Ведь мой муж, как бы он ко мне не относился, только что встал на мою защиту!

– Вам очень больно? – вдруг послышался совсем рядом чистый, как колокольчик, голосок.

Я повернула голову, невольно морщась от боли. И тут же встретилась взглядом с большими серыми глазами Катеньки, полными неподдельного участия.

– Нет, я просто прилегла отдохнуть, – соврала я, пытаясь улыбнуться сквозь волну тошноты и слабости. – Катенька, какое у тебя шикарное платье!

Я сразу перевела тему разговора в другое русло.

– А сударыня… то есть бабушка Анна Петровна, – тут же поправилась девчушка, – не велит мне так говорить.

– А чего ж я сказала неправильного-то?!

– Надо говорить «великолепно» или «изящно». – Девочка нахмурила свой курносый носик, проявляя удивительную для её лет рассудительность. – А «шикарно» говорят только купчихи.

– Вот уж не знала! А что еще твоя бабушка тебе говорила?

– Что эти выскочки позволяют себе строить дворцы рядом с нашими родовыми имениями! – повторила чужие слова девчушка. Причем, даже её интонация передавала то презрение, которое испытывала графиня к купеческому сословию.

Вот оно что… Значит, мать Арсения видела во всех неаристократах «мужицкую» природу. Но больше всего меня возмущало то, что графиня запрещала девочке называть себя бабушкой. Не так же просто Катюше привычнее было называть её сударыней…

Мой слух вновь выхватил разговор из кабинета – бархатный баритон Туршинского и незнакомый мне мужской голос с лёгким акцентом.

Судя по всему, мать Арсения удалилась в гневе, а граф теперь беседовал с кем-то другим.

–...Я бы даже сказал, что от легочной болезни вашей супруги не осталось и следа, если такое, вообще, возможно. Парадокс, однако. Но, зная, что графиня поправляла здоровье в Баден-Бадене... видимо, тамошний воздух совершил чудо.

– Карл Юрьевич, меня больше тревожат последствия этого инцидента, – голос Арсения был жестким, лишенным светской обходительности. – Вы утверждаете, что переломов нет, но она до сих пор без сознания!

К своему огромному удивлению я расслышала в его голосе нескрываемую подавленность, не говоря уже о беспокойстве.

– О, не волнуйтесь, дорогой Арсений Владимирович! – перебил графа доктор, желая его утешить и обнадёжить. – Контузия, сильнейший нервный шок. Это пустяки для молодого организма! Отлежится, придет в себя… покой – вот что для неё сейчас главное.

Тем временем Катенька, встав на цыпочки, дотянулась до небольшой фарфоровой баночки, которая стояла на столе.

– Я сейчас помажу вам ручку мазью, чтобы она не болела, – пролепетала она, видя, как я морщусь при малейшем движении кистью.

Я послушно закатала рукав и подставила ей ушибленную руку…

Её детская забота растопила лёд в моей груди. У меня даже защипало в глазах. Но мои слезы мгновенно высохли, когда из кабинета донесся голос графа.

Точнее, его вопрос, от которого кровь застыла у меня в жилах.

– Карл Юрьевич, – настороженно произнес граф. – Я просил вас обратить внимание на её руки... Ваше профессиональное мнение: каким образом моя жена могла получить подобные... повреждения?

В соседней комнате повисла мертвая тишина.

Я инстинктивно сжала пальцы, словно пыталась спрятать свои ладони – с огрубевшей кожей, мозолями и заживающими шрамами. Как будто это могло спасти меня от невыносимого стыда.

– Дорогой мой Арсений Владимирович... – наконец, медленно, с явной неохотой, заговорил доктор. – Если бы я не знал, что она графиня... я бы сказал, что её руки привыкли к самому черному, ежедневному труду. К стирке, уборке или работе в поле. Но, поскольку это исключено, – он сделал паузу, подбирая слова, – то я не в состоянии дать этому разумное объяснение.

Катенька тем временем аккуратно намазала мое распухшее запястье прохладной, дурно пахнущей мазью. Я же лежала с закрытыми глазами и чувствовала, как от волнения у меня пылают щеки.

– У меня тоже получается, – вдруг невозмутимо, сосредоточенно вытирая пальцы о платочек, заметила девочка. – Почти как у дяди Арсения.

Сердце у меня дрогнуло и замерло. Я резко открыла глаза, уставившись на её спокойное личико.

– А разве дядя Арсений меня как-то лечил?! – в ужасе выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не испугал ребенка.

Катенька невозмутимо кивнула, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

– Да. Когда вы спали. Он мазал вам бок и ногу лечебной мазью.

В моей памяти, будто вспышки в кромешной тьме, начали всплывать разрозненные, смутные отрывки. Не образы, а ощущения… Как чьи-то большие, но удивительно нежные и настойчивые руки скользили по моей воспаленной коже.

Еще я отчетливо помнила приятный холод на своих распухших, ноющих ушибах… Видимо, Арсений прикладывал к ним лед.

«Мазал вам бок и ногу…»

Всё верно, в своем пронзительно ярком воспоминании я чувствовала его прикосновения на внешней стороне бедра и на талии. Там, где у меня саднило сейчас больше всего, потому что удар о булыжную мостовую смягчил лишь снег, хорошо укатанный колесами.

Щеки мои вспыхнули с новой силой.

Он видел. Не просто видел – касался. Моего беспомощного, полуобнаженного, избитого тела. И мои чулки ему в этом нисколько не мешали, потому что в эту эпоху они были не длиннее гольф.

Неожиданно в дверь постучали, и без лишних церемоний в комнату вошел граф Туршинский.

– Катенька, – его голос был ровным, но не допускающим возражений. – Поди-ка в детскую, няня тебя ищет.

Девочка послушно соскользнула с дивана и выпорхнула из комнаты. Дверь за ней закрылась, и мы остались с Арсением одни…

Я, не в силах сдержать охвативший меня стыд и гнев, тут же набросилась на него, забыв обо всех светских условностях.

– Как вы посмели до меня дотрагиваться?! – выпалила я, и голос мой прозвучал на удивление резко. – Такие процедуры должны проводить сестры милосердия или хоть бы служанка какая! Не мужчина же!

Туршинский резко остановился посреди комнаты. В его темно-серых, холодных глазах читалось неподдельное изумление.

Он помолчал пару секунд, будто давая мне возможность одуматься.

– Сударыня, кажется, вы забываете о своем положении… – Его вкрадчивый стальной голос заставил меня замереть. – Разве я для вас посторонний человек? Вы – моя жена, и принадлежите мне по праву. Я исполнял лишь то, что считал своей обязанностью. Советую вам принять это как данность…

Глава 41

Его слова повисли в воздухе. И самое ужасное было то, что он оказался прав!

В эти времена муж и впрямь был для жены что царь, что Бог. Юридически я и впрямь была его собственностью.

Сразу вспомнились слезы и горькие слова тети Маши, когда та объясняла мне, сироте, моё положение…

Отец мой перед смертью, видя, как брат его, дядя Митяй, пропивает последнее, в отчаянии оформил опеку надо мной на свою незамужнюю сестру. «Не хочу, чтоб дочь моя в кабаке выросла», – сказал он ей напоследок.

Так тётя Маша и стала моей попечительницей до двадцати одного года, и я была этому только рада, ведь она души во мне не чаяла. Но теперь эти времена прошли, и с венчанием я перешла из-под опеки тётки под безраздельную власть своего супруга. Ибо по закону этого времени на всю семью был один паспорт – мужа или отца. Так что меня просто вычеркнули из бумаг тётки и вписали в паспорт графа Туршинского.

Благо у меня имелся «вид на жительство», который заменял мне сейчас паспорт. Хотя, после свадьбы я уже не имела права им пользоваться, и любой урядник мог запросто бросить меня в арестный дом…

Мысль о том, что я, живой человек, теперь числюсь вещью своего мужа, вызывала во мне приступ бессильной ярости. Но, увы, я ничего не могла с этим поделать.

– Вот ещё выдумал! – вырвалось у меня. Неудивительно, что мой голос сейчас дрожал от возмущения. Но я не могла, не хотела с этим мириться. – Когда мы венчались в храме, вы тогда не только меня, но и самого Господа обманывали! Так что я вас за законного мужа не признаю! И не надейся!

Туршинский замер. На его лице, обычно бесстрастном, появилось опасное выражение. Брови чуть сошлись, губы сжались в тонкую ниточку, а в темно-серых глазах вспыхнул тот самый огонь, от которого кровь стынет в жилах.

Еще бы! Он ведь не привык, чтобы ему перечили, и тем более – чтобы на него кричали.

– Ваши чувства, сударыня, не имеют ровно никакого значения, – отчеканил он каждое слово. – Перед законом и Богом вы – моя жена. А, следовательно…

– Я тебе, значит, принадлежу! – с горькой иронией закончила я за него, не в силах его дослушать. – Вы говорили уже, нечего по сто раз твердить!

Арсений сделал ко мне шаг, и комната вдруг показалась мне меньше, чем я думала. Захотелось вырваться отсюда, лишь бы не чувствовать на себе его ледяной взгляд. Ведь его сдержанность была страшнее любой бури.

– Я оказываю вам снисхождение по одной-единственной причине, – процедил граф сквозь зубы. – Вы спасли Катерину, а она для меня как родная дочь. Спасли, не щадя живота своего. Какая злая ирония: вы отняли у меня одного ребенка, но рискуя собственной жизнью сохранили другого…

Сердце мое застыло. Наконец-то он заговорил об этом!

– Так я затем и пришла к вам! Всё объяснить хотела! – горячо воскликнула я.

– Мне не нужно ваших оправданий… – резко отрезал Туршинский, и его голос вновь обрел стальную твердость. – Ответьте мне на один только вопрос: с кем вы были тогда в ресторане «Царьграда»? Или вы полагаете, я останусь равнодушен к тому, что моя жена позволяет себе подобные вольности?

Мне показалось, что я проваливаюсь в какую-то бездну…

Вот что его, оказывается, волновало. Не правда о несчастном младенце, не мои мотивы, а это!

При этом я прекрасно понимала – это вовсе не ревность. Ревнуют тех, кого любят. А тут было нечто иное, куда более мерзкое чувство – уязвленное право собственника. Ведь кто-то посмел прикоснуться к его вещи! И этого он не мог стерпеть…

От этой мысли к горлу подкатила тошнота. В глазах потемнело, а комната вдруг поплыла… Лицо вмиг покрылось холодной испариной, и я тут же схватилась за спинку дивана, чтобы не упасть.

Заметив мое состояние, граф резко изменился в лице. Что-то дрогнуло в его строгих чертах, и в глазах, всего секунду назад холодных, мелькнуло откровенное раскаяние.

– Ладно, об этом потом... – произнес он, отводя взгляд. – Доктор велел вам отдыхать, Настасья.

Он развернулся и пошел к двери, но на полпути резко остановился, словно что-то вспомнив. Его рука потянулась к внутреннему карману пиджака. И, к моему величайшему удивлению, Арсений вытащил оттуда аккуратно сложенную женскую перчатку темно-бордового цвета.

Он небрежно бросил её на столик у дивана, а я как завороженная уставилась на неё...

Это же та самая перчатка!

Её пропажу я обнаружила, уже сидя в карете, когда бежала от него из ресторана.

– Конечно, это далеко не хрустальная туфелька, но ситуация схожая... – глухо произнес Туршинский. – Но Золушка из вас никудышная... та пустилась в бега до свадьбы, а вы – почему-то после.

В груди похолодело, и я уже прокляла себя за то, что пришла в этот дом по собственной воле. Но я, собрав всю волю в кулак, все же нашла в себе силы ему ответить:

– Так Золушка по своей воле бежала, а вы ж меня сами за дверь выставили! – выпалила я, забыв о всяких приличиях. – Да и на благородного принца вы, господин граф, ни капельки не похожи!

Туршинский побледнел, губы его сжались, а на лбу залегла глубокая складка.

Не сказав больше ни слова, он быстро вышел из комнаты, неслышно притворив за собой дверь…

К вечеру я уже точно знала, что не задержусь в этом доме надолго. Во-первых, здесь даже слуги смотрели на меня как на самозванку. А во-вторых, мать графа, Анна Петровна, ни на минуту не давала мне забыть о моем «истинном» месте. Она то и дело заглядывала в комнату, но вовсе не для того, чтобы справиться о моем самочувствии. Нет, она лишь демонстративно осматривала меня холодным, недовольным взором. Казалось, она с нетерпением ждала: когда же я наконец освобожу этот диван?

Единственным лучиком света во всем этом мраке была Катенька. Она льнула ко мне, как ласковый котенок, и её искренняя привязанность скрашивала мое недолгое пребывание в этом доме.

Она мне рассказывала о своем котенке, я же показала ей, как делать кошечку из бумаги. А так как об оригами здесь почти не слышали, то её детскому восторгу не было предела.

В эти минуты, глядя на её сияющее лицо, я почти забывала о ледяном взгляде Арсения и злобных усмешках его матери…

Но я не могла сбежать отсюда просто так. Мысль о том, что Арсений все еще продолжал считать меня соучастницей в гибели его ребенка, не давала мне покоя. И главное – я безумно беспокоилась о Васеньке. Как он там? Сыт ли, тепло ль одет? Заботятся ли о нем должным образом?

Вечером, взяв со стола в гостиной лист бумаги и чернильницу с пером, я уединилась в комнате. При свете свечи, скрываясь ото всех, я написала письмо. И в нем я ничего не стала от него утаивать.

Перо дрожало в моей руке, чернила ставили кляксы, но я выводила строчку за строчкой, чувствуя, как с души спадает тяжкий камень.

«Ваш сын жив, – написала я наконец самые главные слова. – Его зовут Васенька, и записан он под фамилией Богославский. Мальчика отдали на воспитание кормилице из села Озерный Стан…»

Я не просила его ни о чём, не молила о прощении, так как моей вины в случившемся не было. Я лишь излагала факты и давала ему нить, за которую он мог ухватиться, если действительно хотел найти свою кровиночку и докопаться до истины.

«Вы желаете узнать всю правду, граф? – продолжала я. – Так найдите тогдашнюю повитуху, Акулину. Она знает обо всём не понаслышке. Прижмите её как следует, и вам всё откроется. Она, как и ваша лживая Лидия Францевна, знает об этом деле от начала и до конца…»

Закончив, я сложила лист, не подписывая его. А зачем? Он и так поймёт, от кого оно.

Оставалось лишь решить, как вручить ему это послание, не привлекая внимания его матери и слуг, которые были её глазами и ушами…

Глава 42

План созрел у меня мгновенно: отдать письмо ему в руки. Объяснить всё, посмотреть в холодные глаза Арсения и, может быть, хоть на миг увидеть в них понимание, а не ненависть.

Но я тут же отбросила эту безумную мысль.

Если я сама вручу ему послание, вопросов будет не избежать. «Откуда вам это известно? Кто ваши сообщники…» Он точно меня не отпустит, устроит допрос с пристрастием, а удерживать меня в этих стенах ему не составит большого труда – по закону я и так вся его с потрохами. Но я не могу задержаться здесь надолго!

Этим утром я должна уже быть на заводе. Святочные выходные закончились, начинались трудовые будни. Поэтому я не могла подвести Свиягина, без меня у него возникла бы уйма проблем. А сорвать такой заказ значило похоронить и его репутацию, и свою, и самое главное – его доверие. В то время как парадный сервиз для «Царьграда» был моим детищем и моей гордостью, поэтому я не могла этого допустить…

Едва первые проблески зари начали размывать ночную тьму, я, как тень, проскользнула по коридору, ведущему в кабинет Туршинского. Приоткрыла тяжелую дверь и вошла внутрь.

Мое сердце бешено колотилось, и каждый скрип половицы отдавался в ушах оглушительным громом. От излишне торжественной обстановки здесь мне и вовсе становилось не по себе. Тем более, в предрассветном полумраке кабинет казался каким-то безжизненным и мрачным.

Я положила сложенный лист прямо перед массивным письменным прибором на его столе – так, чтобы он не мог его не заметить. И, вопреки всякому здравому смыслу, я не поторопилась отсюда уйти… потому что мой взгляд упал на тот самый письменный прибор.

Он был сделан из фарфора невероятной белизны и тонкости, с подглазурной росписью – до мельчайших деталей прописанный скандинавский пейзаж: живописные скалы, темные сосны и легкие, почти воздушные облака.

Рядом с подставкой и чернильницей лежало пресс-папье из этого же прибора. Я не удержалась и взяла его в руки.

Оно было тяжелым и удивительно гладким, поэтому я машинально его перевернула и посмотрела на клеймо.

Как я и думала – Копенгаген. Даже не сомневаюсь в том, что это подарок. Ведь сам Арсений, насколько я успела его узнать, предпочитал всё исконно русское.

Меня вдруг охватила горькая обида. Ведь наши мастера ничуть не хуже! Но такой тонкости фарфорового литья, такой кристальной белизны и такой стойкости подглазурных красок мы пока достичь не могли.

Но зато мы умели другое, и получше многих – наш фарфор славился сочностью надглазурной росписи, золочением… Но североевропейской утонченности нам все-таки не хватало. Эх, послал бы Туршинский кого-нибудь из своих мастеров в Данию, перенять опыт, как это когда-то сделали на Императорском заводе…

Я осторожно поставила прибор на место и так же бесшумно покинула кабинет, в то время как с кухни уже доносились приглушенные голоса и звон посуды.

Я выскользнула на улицу из ненавистного мне дома. Перевела дух и почти бегом пустилась через заиндевевший город к своему рабочему бараку. Я успела лишь влететь в свою комнату, скинуть дорожное платье и надеть привычное, для работы…

Весь день я была поглощена любимым делом – выверяла форму, проверяла роспись, но мои мысли постоянно возвращались в тот дом. И что теперь? Как воспримет Арсений мое исчезновение? Вспыхнет ли яростью или просто с облегчением вычеркнет меня из своей жизни? А главное – поверит ли он тому, что написано в письме? Примется ли искать Васеньку? Ведь от этого теперь зависела судьба малыша, который стал сиротой при двух живых родителях!

Чтобы хоть немного отвлечься от этих мыслей, я решила спуститься в гутный цех.

Мне хотелось ещё раз поблагодарить Егора – по-настоящему, без спешки, как того заслуживала его самоотверженность. Да и просто хотелось пообщаться с хорошим человеком. В этой чужой жизни мне так не хватало друга, надежного плеча. А Егор с его честностью и ясным взглядом подходил на эту роль как никто другой.

Спустившись в жаркое пекло цеха, я сразу увидела его у печи. Он ловко управлялся с длинной трубой, выдувая раскаленный шар стекла.

– Егор Семеныч! Егор… – окликнула я его.

Он обернулся, и по его закопченному лицу расплылась улыбка – та самая…

Мне это кажется, или он улыбался так только для меня? Такая теплая и чуть смущенная улыбка… Неужели в глубине души Егор хранил ко мне тихую, безнадежную нежность, которую тщательно скрывал под маской простой дружбы?

– Настасья Павловна! Чего это вы к нашей суровой братии пожаловали? Опять дело какое есть?

– Дела-то нет, – ответила я, подходя ближе. – Хотела ещё раз спасибо сказать за тогдашнее… За то, что не прошел мимо.

– Да бросьте вы, – смущенно отмахнулся он, откладывая инструмент. – Кто ж в таком деле мимо пройдет? Всякий бы на моем месте так поступил. Вы уж не беспокойтесь, всё пустое.

– Не пустое, – настаивала я тихо. – Для меня – вовсе не пустое. Может, жизнь ты мне тогда спас!

Он внимательно посмотрел на меня, и его добрые глаза прищурились от жара печи.

– Видать, нелегко вам пришлось, коли так говорите. Ну, да вы не тужите. У нас тут народ простой, но надежный. Коли что – я за вас горой постою.

Эти простые слова подействовали на меня лучше любого лекарства.

А ведь и в самом деле – здесь, среди огня и тяжкого труда, было намного проще и честнее, чем в тех барских покоях с их ледяной вежливостью.

– Знаю, Егор, – сказала я с теплой улыбкой. – Верю. И не обессудь, что оторвала от работы.

– Ничуть, Настасья Петровна, – кивнул он. – Заходите, коли на душе станет тяжко.

Я ушла из цеха с легкостью на сердце.

Пусть впереди была неизвестность, но теперь я знала, что есть в этом мире уголок, где меня примут без упрёков и ненависти. И это придавало сил жить дальше…