Текст книги "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)"

Автор книги: Оксана Лаврентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 6

Прошла неделя с того момента, как меня занесло в 19 век, в захудалый городишко Богославенск. И если в нем осталось хоть что-то прекрасное, так это одно лишь название.

Несмотря на это, уезжать мне отсюда совсем не хотелось. Ведь здесь оставалась моя единственная подруга Дарья и… тот брошенный мальчик, к которому я прикипела всем сердцем.

Но сейчас у него уже было имя – Василий. И теперь этот маленький человечек, которому я помогала появиться на свет, носил красивую фамилию Богославский…

Да, с фамилиями в нашем приюте особо не заморачивались, поэтому Богославских у нас было примерно с десяток. Но меня это даже радовало, ведь так ему было легче затеряться среди других подкидышей, и его не смогла бы отследить змеюка Матрена Игнатьевна.

На всякий случай я все же попросила Дарью исправить в формуляре дату его поступления. Так что теперь смотрительница при всем желании не смогла бы найти его среди других воспитанников.

Казалось бы, все возможное для него я уже сделала. Но что-то меня все равно не отпускало, не давало мне уехать из города…

– Жалование получила? – спрашивает Дарья и смотрит на меня строгим взглядом.

– Да, только что. Отдали все как есть.

– Чего тогда ждешь?!

Не успела я ей ответить, как на пороге сестринской появилась Аленка, здешняя нянька.

– Дарья, там кормилица пришла, желает выбрать себе дитятю!

От волнения у меня аж кровь застучала в висках. И я, не помня себя, рванула с места, не слушая окликов Дарьи.

– Настасья! Не приведи Господь туда заявится Матрена Игнатьевна!

Но я её уже не слушала…

В проходе между кроватками важно расхаживал наш дежурный фельдшер, а рядом с ним семенила дородная, румяная женщина в простом цветастом платке. Она внимательно, по-хозяйски окидывала взглядом младенцев, задерживаясь на самых упитанных, крепких малышах.

Васенька же лежал, завернутый в серую пеленку, такой тихий и жалкий. На фоне других грудничков он казался еще меньше и беззащитнее, чем был на самом деле.

Фельдшер бросил на меня колкий недовольный взгляд, а кормилица уже склонилась над розовощеким карапузом из дальнего ряда…

И тут во мне что-то оборвалось. Страх, отчаяние – все куда-то ушло, осталась одна жгучая решимость.

Я пулей бросилась к кормилице и схватила её за руки.

– Матушка! Голубушка! Возьми вот того, что у самого края! – От волнения мой голос сорвался и предательски задрожал. – Возьми его, Христа ради!

Женщина аж отшатнулась от неожиданности.

– Анастасия Павловна, вы не должны здесь находиться! – ворчит на меня старенький Силантий Петрович, наш фельдшер. – Да и зачем он ей? Сама посуди, бабе нужен будущий работник, а не обуза.

– Хворого хотите мне подсунуть?! – уперев руки в боки, возмутилась кормилица.

– Он не хворый! – горячо убеждаю я её. – Он крепкий! Просто мал еще, а на твоем молочке, да на деревенском воздухе он мигом окрепнет!

Кормилица с недоумением посмотрела на Василия, потом на меня.

Видно было, что сердце у нее не каменное…

– Да на что он мне? Словно пташка небесная, дыханье еле теплится. Не жилец он.

– Жилец, еще какой жилец! – шепчу я чуть ли не плача. И, озираясь на недовольное лицо фельдшера, судорожно лезу себе за пазуху. – На! Возьми все! Это мое жалованье! Только возьми его! Он… он не простой подкидыш!

Я сунула ей в руку заветный узелок с деньгами. Та тут же его развязала, и ее глаза расширились.

Еще бы, сумма для деревенской бабы была немалая.

– Как не простой-то? – спросила она уже с любопытством, понизив голос.

Я наклонилась к самому ее уху, шепча так, чтобы не услышал Силантий Петрович:

– Барыня его одна пристроила, из самых знатных… нагуляла видать. Поэтому он благородных кровей, матушка! Кто его знает, может, отец-боярин опомнится, захочет сына найти… И тогда… тогда вся милость его на тебя падет! Золотом осыплет, в люди выведет! Ты же его сыночку жизнь спасешь!

Я сама уже почти поверила в эту сказку, настолько я была убедительна. И это сработало! Глаза кормилицы загорелись жадным, цепким огоньком. Она еще раз взглянула на Васеньку, но уже совсем по-другому… Помолчала, перебирая в узелке деньги. Наконец, вздохнула полной грудью и обернулась к фельдшеру.

– Что ж, беру этого. Судьба, видно, такая.

– Жалеть потом не станешь? – с недовольством спрашивает у неё фельдшер, не сводя с меня тяжелого взгляда.

– Я этого приглядела, – уверенно отвечает ему кормилица, пряча узелок себе за пазуху. – Видно, приглянулся. Собирайте уж его!

Она ловко, привычным движением, подхватила Васеньку на руки, и у меня сразу же отлегло от сердца…

В Мологе меня сразу же взяли в Александровский детский приют по просьбе тетки, которая работала там кухаркой. И не успела я как следует там освоиться, как всех взбудоражила новость о визите графа Туршинского.

Причем, это известие повергло всех в трепетный восторг. Наверное, одна только я не разделяла всеобщего ликования. Что было такого в этом графе, от одного имени которого у здешних девиц перехватывало дыхание?! И вот теперь этот самый Туршинский, мой новый могущественный работодатель, соблаговолил посетить наш приют.

Поэтому перед его приездом мы от зари до зари мыли, скребли и натирали все до блеска…

Глава 7

Тишина в опустевшем приюте была звенящей и непривычной. Сытые детки уже спали, и ничто не нарушало моего спокойствия. Лишь издалека доносилась праздничная музыка и гул толпы с ярмарки.

Я принципиально не пошла на это народное гуляние по случаю приезда графа Туршинского – местного благодетеля, попечителя, покровителя сирот и вдов, мецената, великого знатока искусств и прочая, и прочая, и прочая…

Я его даже не видела, но меня уже раздражало в нем абсолютно все! Ну, дворянин как дворянин, который с рождения привык, что мир вертелся вокруг него. Словно его титул – это волшебная пыль, которая ослепляла и лишала людей рассудка! Поэтому меня неслыханно возмущало то, как взрослые и, вроде бы, умные люди напрочь забывали о своем достоинстве, делая из графа Туршинского какого-то кумира.

Граф скажет какую-нибудь банальность – и все восхищенно ахнут, будто узрели глубину его мысли!

Взять хотя бы нашего доктора Швейцера, настоящего повелителя жизни и смерти. Но стоило ему только узнать о приезде графа Туршинского, как он начал волноваться, словно школяр какой-то! Или наша почтмейстерша, женщина с острым языком и железным характером. Сегодня она с придыханием мне рассказала, какую именно бронзу выбрал граф для ручки своей кареты. Словно это было откровение свыше!

Вдруг тишину нарушил гулкий звук. Шаги… тяжелые, явно мужские. Да и не могла это быть одна из нянек или кормилиц – все они были на празднике.

Сердце екнуло и забилось чаще.

Краем глаза я заметила стоящую в арке швабру... Решение пришло мгновенно.

Лучше я буду выглядеть дурочкой с шваброй, чем беззащитной жертвой!

Я вжалась в тень, затаив дыхание. Из-за поворота коридора тем временем показалась высокая мужская фигура.

Незнакомец шел не торопясь, с любопытством оглядывая стены. На нем был добротный, без вычурностей темный сюртук, а на его ботинках… О, боги! На них была грязь! Осенняя дорожная грязь с примесью конского навоза и бог его знает, с чем еще!..

Жгучая ярость, подпитанная усталостью за три дня генеральной уборки, затмила мой страх. И я тут же выскочила из укрытия, сжимая швабру словно копье.

– Совсем что ли ослеп?! Не видишь, что здесь чисто?! Мы три дня полы драили, а ты в грязных ботинках сюда запёрся!

Незнакомец резко остановился. Но он не отпрянул от меня и не испугался. Напротив, его темные глаза под густыми бровями с любопытством и легким недоумением окинули меня с ног до головы, задерживаясь на моем «оружии».

Его лицо было строгим, но в уголках губ таилась усмешка.

– Запёрся? Колоритное выражение… Двери, на мое счастье, оказались отперты. А что до моих ботинок… Вынужден принести свои извинения. Я не ожидал встретить здесь столь ревностную хранительницу чистоты. А вы здесь приставлены стеречь сии хоромы от грязи?

– Я здесь работаю! – отрезала я, все еще не опуская швабру. – И пока все на празднике, приходится одной следить за порядком. А вы кто такой? И чего тут шляетесь, когда все на ярмарке? Ревизор какой-нибудь заштатный?

Он усмехнулся, и в его взгляде мелькнула искорка веселья.

– Что-то вроде того. Мне поручено было… оценить обстановку. Инкогнито.

– Ну что ж, оценивайте, – я махнула рукой в сторону грязных следов. – Первый результат вашей ревизии. Мы тут три дня все до блеска натирали для его сиятельства графа, а вы являетесь и – вся работа насмарку! Он же, поди, тоже заявится с проверкой, весь такой важный…

– Кто, его сиятельство? – переспросил незнакомец, и его глаза сузились. – И что вы о нем думаете? О графе.

– Да то же, что и о всех вас, важных господах, – пожала я плечами, наконец опуская швабру. – Приедет, посмотрит на детские личики, поумиляется, раздаст конфетки и укатит в свой дворец. А назавтра все будет, как и прежде. Только полы опять мыть придется. Так что, милостивый государь, будьте добры, либо разуйтесь, либо идите обратно, откуда пришли. Я не для того тут одна осталась, чтобы за вами убирать.

Он слушал меня, склонив голову, с каким-то странным, непонятным выражением лица. Казалось, моя дерзость его не злит, а лишь развлекает.

– Вы позволяете себе весьма вольные суждения для няньки, – заметил он без упрека.

– Это не вольность, а трезвость ума. Или вы хотите сказать, что граф будет каждую неделю приезжать и проверять, хорошо ли кормят детей и топят ли печи? Нет. Вот и я о том же. Театр для одного зрителя.

Незнакомец задумчиво посмотрел на свои грязные сапоги, потом на меня.

– Вы совершенно правы насчет следов. Мое поведение непростительно. Позвольте мне хотя бы частично загладить вину. – Он достал из кармана сюртука сложенный чистый платок и изящным жестом протянул его мне. – Вот. Для вытирания пола.

Я скептически посмотрела на белоснежный батист, явно дорогой, с вышитыми на нем вензелями.

– Нет уж, увольте. У нас тряпок хватает. Просто впредь будьте внимательнее. И передайте вашему начальству, что проверки нужно днем устраивать, а не подкрадываться в темноте, как вор.

Он громко рассмеялся, и смех его звучал искренне и немного смущенно.

– Обязательно передам. Ваши слова будут донесены… до высшего начальства. Слово в слово. А теперь, если вы позволите, я завершу свой обход. Уверяю вас, я более не оскверню чистоту ваших полов.

Он вежливо кивнул и, подойдя к половой тряпке, которая лежала неподалеку, старательно вытер подошвы своих ботинок. После чего, аккуратно ступая, словно стараясь не оставить новых следов, он двинулся дальше по коридору. Я же проводила его взглядом, все еще сжимая в руке швабру…

Глава 8

На следующий день экономка выстроила всех работниц приюта в шеренгу для представления их графу. Тогда-то я и увидела его снова…

В безупречном фраке, весь такой лощеный и неотразимый во всех смыслах, он остановился на ступенях парадной лестницы. Его властный взгляд скользнул по женским головам, задержавшись на моем лице дольше, чем на других. И в ту же секунду в уголках его губ заиграла та самая, знакомая мне усмешка. А я, чувствуя, как горит мое лицо, с ужасом поняла, кому прочитала вчера нотацию о «важных господах». И что вчера я чуть не выпроводила отсюда как непрошенного гостя самого графа Туршинского! Да еще с помощью швабры…

– Доброго вам дня, хозяюшки! Благодарю вас, что отвлеклись от дел. Мой визит – обычная проверка, чтобы удостовериться, что в приюте всё в порядке. Не стесняйтесь говорить прямо – моя цель не укорять, а помогать. Я знаю, сколь нелегок ваш хлеб, и как много терпения требуется для воспитания сирот… – раздался знакомый мне низкий, чуть хрипловатый голос.

И все же сегодня он звучал немного по-другому. Я уловила в нем те самые барские интонации, которые я до этого момента слышала только в исторических сериалах.

Когда он закончил, в зале повисла тишина. Отчего Лидия Францевна уже собиралась что-то сказать, как вдруг я услышала собственный голос. Причем, он прозвучал громче, чем я планировала:

– Ваше сиятельство… Позвольте обратиться?

Экономка бросила на меня испепеляющий взгляд и побледнела, в то время как воздух в зале словно бы замер от напряжения.

Граф медленно повернулся ко мне, и его взгляд стал непроницаемым.

– Говорите, – разрешил он. В то время как в его глазах читалось любопытство.

Я сделала шаг вперед. На всякий случай сжала ладони, чтобы они не дрожали…

Я понимала, что говорить нужно было не заискивая, но и не дерзя, с почтительностью, но без раболепия.

– Ваше сиятельство, мы все здесь безмерно благодарны вашей заботе и милости, – начала я, подбирая слова. – И приют наш содержится в порядке, сироты накормлены и обогреты. Но есть одна нужда, о которой я не могу умолчать… – Граф молча кивнул, разрешая мне продолжить. – Дело в стороже, ваше сиятельство. Заступает он на дежурство в полночь. А темнеет ныне рано, осень же. И выходит, что с сумерек и до полуночи приют стоит без мужской охраны. Нянькам и прочему женскому люду страшно оставаться одним – окна низкие, а запоры некрепкие – Всякий прохожий может зайти, под видом заблудшего или еще под каким предлогом… – Я сделала маленькую паузу, глядя прямо на него. Вдобавок, я вложила в последнюю фразу особый смысл, понятный лишь нам двоим. – Кто его знает, что у такого человека на уме? Мы весь день полы драим, детей стережем, а к вечеру дрожим, как осиновые листы, каждого шороха пугаясь. Нельзя ли распорядиться, чтобы сторож заступал раньше? Чтобы нам не так страшно было…

Я закончила и опустила глаза. Честно говоря, у меня душа ушла в пятки от собственной дерзости.

Сердце так и обрывалось, когда я говорила, ведь тишина в зале стояла гробовая. Видимо, никто меня не поддерживал. Я даже чувствовала на себе взгляды других работниц – осуждающие и изумленные. Ведь графа Туршинского настолько все любили и почитали, что мое выступление казалось всем чуть ли не кощунством. Ведь сиротский приют, как и другие многие заведения в городе принадлежали ему, и до этого момента всё в них считалось безупречным. Пока не нашлась в городе одна недовольная…

Честно говоря, я и сама не могла поверить, что осмелилась на такое. Но эта проблема на самом деле была, я же её не выдумала! Мне няньки сами об этом говорили, что в такую пору всякий проходимец, пьяный ли мастеровой может сюда вломиться. А уж каковы у него помыслы будут… страшно и подумать, ведь снасильничать могут! А девичью честь погубить проще простого…

Мадам Лидия Францевна первая пришла в себя и тут же на меня зашипела:

– Настасья! Как ты смеешь беспокоить его сиятельство такими…

Но граф молча поднял руку, заставив ее замолчать. После чего он посмотрел на меня, и в его глазах уже не было усмешки – лишь холодная, оценивающая серьезность.

Похоже, он все прекрасно понял. И про «всякого прохожего», и то, что «мы весь день полы драим». Укор в его адрес был настолько очевиден, что я уже в уме подыскивала себе новую работу...

Глава 9

– Ваша просьба весьма обоснована, – произнес наконец граф, и его голос в гробовой тишине прозвучал непривычно громко. – Безопасность обитателей приюта – вещь первостепенная. Глупо было бы ею пренебрегать из-за неудачного распорядка.

Он повернулся к своему управляющему, стоявшему поодаль.

– Карпов, распорядись. Начиная с сего дня, сторож в Александровском приюте заступает на дежурство с семи часов вечера. И чтобы я более не слышал о подобных небрежениях.

Управляющий почтительно склонил голову:

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

Граф снова обратился ко мне, и в его взгляде мелькнуло нечто, что можно было принять за уважение.

– Благодарю вас за прямоту, мужество сейчас редкость. Особенно когда оно направлено на общее благо. Посему… – Темные глаза графа с легким прищуром вновь пригвоздили меня к полу. Отчего сердце мое замерло, а потом забилось с такой силой, что я едва слышала собственные мысли… После небольшой паузы, которая показалась мне вечностью, вновь зазвучал его голос, такой же ровный и властный: – Полагаю, что особа, проявившая столь ревностную заботу о безопасности вверенных ей душ и обладающая достаточной смелостью, заслуживает большего, нежели просто признательность.

Я подняла на него взгляд.

Его выражение лица было невозмутимым, а в холодных, оценивающих глазах не читалось ничего, кроме деловой серьезности.

– Ваше сиятельство… – выдыхаю я потрясенно.

– С сего числа, Настасья, вы определяетесь смотрительницей Александровского приюта. В вашем ведении отныне порядок, благополучие воспитанников и, само собою разумеется, их безопасность. Все отчетности будете предоставлять моему управляющему Карпову. Надеюсь, ваша прямота и мужество послужат вам на сем поприще…

Мне показалось, что пол ушел из-под моих ног. Я недоверчиво уставилась на него, пытаясь отыскать в его строгом лице признаки шутки. Но их не было.

Смотрительницей? Меня?!

Это было настолько нелепо и невероятно, что в голове не укладывалось. Его приказ как ураган сметал все мое привычное существование!

От ужаса у меня аж во рту пересохло. Я судорожно сглотнула и посмотрела на мадам.

Но как же тогда Лидия Францевна?! Ведь она была здесь и за экономку, и за смотрительницу! Да, она строга до жестокости, иной раз требовала от нас невозможного. Но приют под ее началом был полной чашей. Она справлялась с двумя должностями сразу, хоть это и делало ее характер еще более едким.

И вот теперь я должна занять ее место?! Это безумие какое-то!

Я встретилась с ней взглядом… В её глазах бушевала такая ярость, что мне стало аж дурно. Естественно, она видела во мне не преемницу, а выскочку, которая отнимала у неё власть. Мне даже показалось, что я прочитала её мысли: «Ты не справишься, глупая девчонка».

И вот тогда до меня все дошло.

Это не награда. Это ловушка. Изощренное наказание. Граф не простил мне мою дерзость. И пускай сейчас никто ничего не понял, для него это стало огромным унижением. Самого графа Туршинского поставила на место какая-то там нянька!

Получается, он вознес меня так высоко только для того, чтобы я разбилась насмерть. Ведь он был абсолютно уверен, что я не справлюсь. Что я, необразованная и неопытная, погружу приют в хаос, перессорюсь с няньками, запутаюсь в отчетах, опозорюсь и, в конце концов, приползу к нему вся в слезах. Брошусь ему в ноги и стану умолять его снять с меня эту непосильную ношу.

Туршинский тем временем поднял бровь, ожидая моей реакции.

Наверняка он ждал от меня испуганного лепета или восторженных благодарностей…

Я сделала глубокий вдох, выпрямила спину и посмотрела ему прямо в глаза.

– Благодарствую за оказанное доверие, ваше сиятельство, – мой голос прозвучал тихо, но без предательской дрожи. – Я приложу все свои силы, дабы оправдать оное.

Мне это показалось, или в его глазах мелькнула тень удивления?

Похоже, он ждал от меня чего угодно, но не этого спокойствия. Наверное, поэтому граф лишь кивнул экономке, давая понять, что аудиенция окончена, и двинулся дальше…

Шеренга женщин выдохнула почти одновременно. И тут же все уставились на меня – со страхом и с затаенным восхищением. Я же застыла, все еще сжимая дрожащие пальцы и понимая, что только что бросила вызов не просто графу, а целой системе.

Хочешь посмотреть, как я упаду, ваше сиятельство? Хочешь насладиться моим позором? Ну уж нет… я буду бороться. Я буду учиться. Ночами буду корпеть над счетами, журналами и ведомостями, но я освою всю эту канцелярщину! В конце концов, я выпускница Строгановки, а в школе я была сильна и в математике, и в экономике. Я не отступлю!

Глава 10

Проблемы на новой должности начались у меня почти сразу. Лидия Францевна только тем и занималась, что ставила мне палки в колеса. Чего она только не вытворяла! Прятала от меня ведомости и ключи, шепталась с персоналом, настраивая людей против меня. И что самое обидное – у нее это прекрасно получалось.

Ведь после визита Туршинского многие стали смотреть на меня искоса. Я их, впрочем, понимала: едва я тут появилась, как уже стала начальницей. И это притом, что я ничем от них не отличалась! Я даже по-французски не говорила как Лидия Францевна!

Зато у меня было побольше знаний, чем у любой мещанки. Это меня и выручало. Все-таки моя средняя школа и Строгановка – не чета церковно-приходской школе или городскому училищу, где когда-то училась Анастасия Вяземская.

Но мне было куда привычнее иметь дело с таблицей умножения, чем с деревянными счетами. Так что все расчеты я вела ничуть не хуже прежней смотрительницы.

К счастью, тех, кто завидовал и старался выслужиться перед Лидией Францевной, было немного. Большинство наших женщин принимали меня и всячески помогали. А я в ответ старалась делать для них всё, что могла.

Но, несмотря на все мои старания, вскоре в приюте разгорелся страшный скандал. Видно, пословица, что где тонко, там и рвется, недалека от истины. Вот и порвалось в самом нежданном месте, о котором я и помыслить не могла! А Лидия Францевна сразу учуяла мою слабость…

– Я сегодня же доложу начальству, что вы со своей теткой приют обворовываете! – внезапно накинулась на меня мадам, и её ухоженное, бальзаковского возраста лицо заплясало у меня перед глазами.

– Сударыня, что за вздорные обвинения?! – резко обрываю я её. Ведь я точно знаю, что это неправда.

– О том, что таких как ты, к власти подпускать нельзя! Вы всё до нитки растащите, отняв последнее у сирот!

Терпеть подобную клевету я уже не могла, поэтому резко её осадила. Но где-то в глубине души начала зарождаться паника, потому что Лидия Францевна была уверена в своей правоте как никогда…

Боже мой, как же я была слепа! И почему я раньше не придавала этому значения?! Но лишь сегодня, сидя за ужином, я вдруг с ужасом поняла, что ем тот же самый рыбный пирог, что подавали сегодня в приюте!

Сердце мучительно сжалось, и я, как ошпаренная, бросилась в нашу маленькую кухоньку и принялась осматривать кастрюли и горшки… И обнаружила в них почти всё, что ели в этот день наши воспитанники! Щи, кашу, тот самый пирог…

Раньше я, как и остальные няньки, все дни напролет проводила в приюте. Домой я приходила лишь на ночь. И то, далеко не всегда, а только когда у меня не было ночного дежурства. Большинство же женщин спали прямо там. Они занимали маленькие комнатки в здании приюта, это называлось «жить на казенных харчах и квартире».

Поэтому, ничего удивительного, что я понятия не имела о том, как питалась и что готовила для себя тетя Маша.

Выходит, мадам была права. Моя родная тетка – воровка, обкрадывающая сирот! А я… я оказалась причастна к этому страшному греху, ибо на мне лежала обязанность за всем присматривать. А я не досмотрела!!

Как и следовало ожидать, Лидия Францевна сдержала свое обещание, и уже на следующий день в приют заявился… нет, не управляющий графа, господин Карпов, а сам граф Туршинский собственной персоной!

У меня аж в глазах потемнело от страха, когда тот вошел в кабинет смотрительницы твердой поступью и с грозным выражением лица. Мадам, сияя торжествующей улыбкой, тут же всё ему изложила…

Граф выслушал её, не перебивая.

– Оставьте нас, – холодно кивнул он Лидии Францевне, не успев ей даже насладиться своим триумфом.

Экономка быстро выскользнула из кабинета, притворив за собой дверь. Я же осталась наедине с Туршинским, готовая от стыда провалиться сквозь землю. И только тогда, когда гулкий стук её каблуков затих в коридоре, я осмелилась поднять на него глаза.

Мой страх никуда не делся, и я ожидала увидеть надменного, сытого барина с холодными глазами. Но передо мной стоял совсем другой человек! И все же он был «Вашим сиятельством», а я просто Настасьей…

Только сейчас я поняла, насколько он высок. Ведь он смотрел на меня сверху вниз, отчего моя уверенность, и без того шаткая, растаяла словно дымка под порывом осеннего ветра.

Неожиданно он прошелся по кабинету, небрежно, с какой-то львиной грацией. После чего Туршинский отодвинул стул и занял место за моим же столом, будто это был его собственный кабинет…

Его темно-русые волосы были слегка волнистыми и кое-где непослушно падали на высокий лоб. Широкие скулы придавали его лицу суровое выражение, и это впечатление лишь усиливал прямой, благородный нос. И только красиво очерченные, нежные губы выбивались из этого образа.

Граф поднял на меня взгляд… Глубокие, пронзительные, почти черные глаза будто прошили меня насквозь, но в них я не заметила ни капли гнева. То был испытующий взгляд человека, который привык искать истину и потом выносить приговор.

– Ну-с, мадемуазель Вяземская, – произнес он наконец низким спокойным голосом. – И что же вы можете сказать в свое оправдание?

– Ничего. Но я… я прикажу вычесть из жалованья кухарки пять рублей за её самоуправство, – говорю я, опустив глаза.

– Во столько вы оценили её приварок?!

– Тогда… восемь рублей, – поправляюсь я, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. – Ваше сиятельство, если вы полагаете, что я немедля уволю её… то напрасно ждете сего! Всякому человеку подобает дать шанс на исправление! А уж Марии Пантелеевне, моей кровной тетке, и подавно! Такой искусной стряпухи, как она, вам более нигде не сыскать!