Текст книги "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)"

Автор книги: Оксана Лаврентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 47

Я перевела взгляд с хрупкой стеклянной птицы на Егора.

Лицо его было напряжено, глаза испытующе смотрели на меня.

– Егор Семеныч, – начала я, и голос мой прозвучал тише и мягче, чем я сама ожидала. – Этот лебедь… чья это работа?

Он сразу потупился. Отчего мне стало предельно ясно, что моя догадка верна.

– Я, значит… попробовал. В свободную минуту. Как увидел, что костяную золу подвезли, так сразу о вас и вспомнил. Ну… не о вас, конечно... а то, что вы намедни мне говорили. О лебедях… об их верности, и что они друг без дружки… – Он сглотнул, не решаясь договорить.

«…Прожить не могут», – мысленно закончила я его фразу. Хотя я ему такого точно не говорила.

– О молочном стекле я наслышана, – перевела я тему разговора в другое русло и увидела, как по мужским скулам проступила смущенная краска. – Делают его с примесью костяной золы или олова. Белизна от этого – особенная, бархатная, не то что простое стекло… Лебедь ваш редкой красоты! Благодарствую, Егор Семеныч.

– Да не за что… Пустяковая работа. Из обрезков, по сути…

В воздухе повисло тягостное молчание. Отчего я сделала шаг ближе к стеллажу, будто разглядывая другие изделия.

К счастью это состояние продлилось у меня недолго, и я тут же вспомнила о том, зачем сюда пришла…

– Егор Семеныч, вы человек здесь знающий… Мне в фарфоровом цехе нужен человек толковый, на которого можно положиться. Не обжигальщик, так механик, за печами следящий. Или тот, кто массу для фарфора составляет. Стало быть, мне умная голова и руки золотые нужны.

Егор насторожился, деловая просьба вернула ему почву под ногами.

– Для какого дела, Настасья Павловна? – спросил он осторожно.

– Для дела, которое может всех нас возвысить. Секрет у меня один есть, настоящий. Я о кружевном фарфоре, коим грезит его сиятельство…

– Что вы в этом смыслите, Настасья Павловна? Помилуйте, но этого никто у нас не знает…

Меня нисколько не смутила его реакция. Я уже привыкла к тому, что даже после моих успехов с сервизом для «Царьграда», заводские работники все еще не принимали меня всерьез. А один из чертежников прямо так мне и сказал: «Курица не птица, баба не человек».

– Поверьте мне, Егор Семеныч, но я знаю, как немцы это делают. Для начала… – сказала я, стараясь говорить уверенно, хотя видела его скептический взгляд, – для начала у немцев над каждой новой куклой художник сидит. Не простой лепщик, а модельмейстер. Он из воска или глины лепит фигуру в полную величину. Каждую складочку, каждый локон – всё до тонкости.

Потом с этой вылепленной модели снимают форму. Но не простую, а разборную, из многих кусков – голову отдельно, руки отдельно, даже цветочек в руке – и тот сам по себе. Делают её из гипса самого чистого. И форма та – душа всего дела.

А уж затем фарфоровую массу разводят водой, чтоб была как сметана. Её-то и заливают в собранную форму. Гипс воду вбирает, а по стенкам нарастает слой фарфора. Потом лишнюю жижу выливают – и остается внутри пустая, тонкая оболочка будущей детали. Поэтому все их статуэтки внутри пустые – так и легче, и в печи не треснут.

Затем эти хрупкие скорлупки вынимают из печи и сушат. А потом сборщицы, женщины с золотыми руками, склеивают все части воедино – тело, голову, руки… Клеят той же фарфоровой массой. Швы затирают, сглаживают… И получается целая фигура. Вот так-то, Егор Семеныч. А кружево – это уже особый фокус…

– Господи помилуй… Настасья Павловна, да откуда вам такое ведомо?! Фигурки те только-только на императорском заводе стали лить! Обычные, конечно, тут уж не до кружев всяких!

– Вы еще не слышали, как их делают… Немцы берут самое настоящее кружево и пропитывают его той же самой фарфоровой смесью, но замешивают его чуть гуще, чем сметана. Затем лепят это на готовую статуэтку… и тут весь в фокус в гущине той фарфоровой смеси: коли сильно густая получится, то все дырочки на кружеве забьет, и оно не выйдет ажурным. Жидкая тоже плохо – порвется всё… А потом уж это пропитанное кружево складочками искусными собирают на фигурке – на воротничке, на юбке. И за один прием, без переделок! Потом в печь. А в печи-то, при жаре больше тысячи трехсот градусов, ткань та вся выгорает без остатка, и остается одно фарфоровое кружево, воздушное, тончайшей работы. Вот оно, чудо-то.

Егор слушал меня, затаив дыхание. А когда я, наконец, закончила, его глаза сузились, и в них загорелся живой интерес мастера.

– Да, дело тонкое… Очень тонкое, – протянул он, почесывая висок. – Массу такую выдержать… да и кружево выбрать… И руки, которые складочки те собирать будут, должны не дрогнуть. Таких мастеров, Настасья Павловна, раз-два и обчелся. Да и в цеху о таком способе не слыхивали.

– Потому-то я и к вам. Кто, как не вы, знает, у кого в новом цехе глаз-алмаз, да характер спокойный? – настаивала я на своем.

Егор нахмурился, и его взгляд задумчиво скользнул по мне.

– Есть один человек… Механик Антон. Голова светлая, до печей он охоч, температуры выдерживает точнее иного обжигальщика. Только… как его к делу привлечь? Молчун он. Он свой уголок любит, в чужие дела не лезет.

– Вы сведёте нас, Егор Семеныч? А уж я постараюсь его заинтересовать.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором читалась тревога.

– Ох, суетесь вы не в свое дело, Настасья Павловна…

– Поможете или нет?

Егор медленно кивнул.

– Помогу. Антона уговорю. Только… будьте осторожны. И с ним, и… вообще.

– Постараюсь, – прошептала я и улыбнулась ему так, как уже давно не улыбалась…

На следующий день я вновь переступила порог гутного цеха. Воздух, густой от жара и запаха расплавленного стекла, показался мне на этот раз удушающим. Я огляделась, ища знакомую широкоплечую фигуру у печи, но Егора там не оказалась. На его месте возился другой работник, угрюмо помешивая длинной трубой раскаленную массу.

– А где Егор Семеныч? – спросила я, подойдя поближе и стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Мастер, не отрываясь от работы, буркнул через плечо:

– В лазарет его на дрогах отвезли. Раскаленное стекло, значит, хлынуло… Обычное дело. Ногу ему, сказывают, опалило жутко…

Ужас, холодный и липкий, сжал мое горло. У меня потемнело в глазах. Словно тот самый раскаленный поток хлынул мне в душу, выжигая всё, кроме леденящего ужаса.

Я не помнила, как выбежала из цеха, как летела через двор, не замечая ничего вокруг…

Лазарет, низкое кирпичное здание, пахнущее карболкой, встретил меня глухим молчанием. В крохотном коридорчике сидела суровая женщина в белом чепце, на мой вопрос она лишь покачала головой:

– К нему вас не пущу. Доктор у него…

Я отступила к узкому оконцу в коридоре, прислонилась к холодному косяку и замерла, бессильно глядя в потолок.

В глазах стояли слезы, но плакать я не могла. Руки тем временем сами собой искали какую-то работу, чтобы отвлечь хоть на миг разрывающуюся на части душу.

На подоконнике валялся забытый кем-то «Листокъ Объявленiй». Я машинально взяла его и стала разглаживать дрожащими пальцами, а потом, сама не зная зачем, начала складывать из него оригами… Вскоре из серой, шершавой бумаги родился лебедь, тонкошеий, хрупкий, как и мои надежды.

Я поставила его на подоконник, машинально взглянула в тусклое окно и… кровь застыла у меня в жилах.

По песчаной дорожке к лазарету неспешно приближалась высокая, знакомая мне мужская фигура. В небрежно расстегнутом пальто, без цилиндра, перчаток, но осанка, поворот головы выдавали его безошибочно.

Арсений Туршинский…

За руку он вел Катеньку. Девочка что-то возбужденно ему щебетала, заглядывая в лицо, а он слушал её с тем деловым, сосредоточенным видом, который я так хорошо помнила.

Инстинкт самосохранения заставил меня метнуться к ближайшей двери. Я толкнула её и влетела в полутемную комнату, оказавшуюся чуланчиком для хранения белья.

Я прижалась спиной к двери, затаила дыхание, прислушиваясь к каждому звуку из коридора. И тут до меня донесся тоненький, чистый голосок Кати:

– Дядя, смотри! Это лебедь! Такого мне делала тётя Настя! Только она так может!

Сердце моё ухнуло куда-то в бездну…

За дверью наступила тишина, а потом раздался спокойный, леденящий душу голос Туршинского, обращенный, должно быть, к сиделке:

– Послушайте, сестра… кто сложил эту бумажную птицу?

Глава 48

Я прильнула ухом к двери.

От страха сердце у меня бабахало так, что казалось, его было слышно за версту.

За дверью наступила тишина, после чего я услыхала сдавленный, совсем оробевший голос сиделки:

– Ваше сиятельство… я… не знаю… Сижу, значит, на посту, никого не было… откуда взялось – не ведаю…

– Никто не заходил? – допытывался у неё Арсений, и в его голосе слышалась та самая настойчивость, от которой у любого язык отнялся бы.

– Так точно, никто… А, нет! Была-с! – вспомнила вдруг сестра. – Особа одна, молодая… Спрашивала про стекольщика Егора, того, что с ногой… Я ей сказала, что доктор у него, велено никого не пущать… Она постояла тут в коридорчике, да и ушла, значит.

– Какая особа? Описывайте, – сухо приказал ей Туршинский.

– Не знаю-с, барин… Не глядела-с… Платок на голове, одежда простая…

В голосе сиделки было столько страха и раболепной угодливости, что Арсений не стал её больше мучить.

– Очень жаль, – наконец произнес он. – Проследите за больным. На этом всё…

Когда его шаги затихли, я ещё долго не смела пошевелиться. Но как только сестра милосердия ушла в палату, я выскользнула из чулана и подбежала к окну.

Арсений был уже далеко, его высокая фигура чётко вырисовывалась на фоне песчаной дорожки. Он шел не спеша и, как всегда, уверенно. А у меня от этого зрелища на сердце кошки скребли.

Слава Богу хоть Катенька, жива-здорова, девчушка щебечет без остановки. А её попечитель, судя по всему, совсем не против. В отличие от его матери, у которой девочка всё равно что кость в горле!

А я тут прячусь от него по чуланам, как последняя преступница какая-то. Так что разные у нас с ним пути. Совсем разные…

Вскоре меня пустили к Егору.

Он лежал на койке, бледный, но глаза его горели лихорадочным блеском. Нога, забинтованная ниже колена, лежала на подушке. От него пахло карболкой да ещё чем-то знакомым, хмельным.

– Настасья Павловна! – оживился Егор, увидев меня. Голос у него был почему-то громче обычного, какой-то развязный. – Пришли, значит! Я знал… Я фельдшеру говорил: она обязательно придет! А он мне, для храбрости, знаете… – Он таинственно подмигнул и сделал жест, будто опрокидывает стопку.

– Здравствуйте, Егор Семеныч…

Мне вмиг стало понятно, отчего его речи такие смелые.

Водкой его, сердечного, обезболивали. Здесь это в порядке вещей. И теперь мне, похоже, предстояло выслушивать его сердечные излияния. Ведь недаром же говорится: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Неожиданно Егор протянул ко мне руку, горячую и потную. Схватил мои пальцы и легонько их сжал…

Первым моим порывом было высвободиться, но мне почему-то стало неудобно. Поэтому я покорно затихла, жалея лишь о том, что не отодвинула стул подальше от его кровати.

– Настасья… Вы не смотрите, что я простой, – зачастил он, глядя на меня влюбленными, нестыдливыми глазами. – Я душу за вас положу! Вы только скажите… Я с этой ногой встану, работать буду как вол! Всё для вас! Вы же тут одни, как перст… а я вас… я вас, как святыню… Душу из себя выну, лишь бы вам хорошо было!

От этих пылких, чистосердечных слов мне стало жарко и очень неловко. Отчего я опустила глаза, но руку свою всё же высвободила.

– Вы сейчас, Егор Семеныч, от боли сам не свой. Главное – лечитесь, коли вышло так. И впредь себя берегите…

– Для вас берегу! – тут же подхватил он. – Всё для вас! Вы приходите ещё, Настасья Павловна. Мне бы хоть глазком на вас…

Слушать этот вздор, усиленный хмельной отвагой, у меня не было больше сил. Сердце сжималось от жалости, да от его ненужной, тяжкой для меня любви.

– Приду, как время будет, – солгала я, уже отходя к двери. – Выздоравливайте.

Я вышла на крыльцо, глотнула морозного воздуха.

Главное – жив, и ногу не отняли. А остальное… Бог с ним, с остальным…

На следующий день я отправилась в Богославенск. И должна была уложиться в три дня, что выхлопотал для меня Свиягин. Поэтому ехала я сейчас в дорогом дилижансе, глядела в заиндевевшее окно на мелькающие поля да перелески. В голове крутилось лишь одно: что в городе-то узнаю? Приезжал ли туда Туршинский? Поверил ли мне Арсений, нашел ли он своего сына?

К дому Даши я подошла уже под вечер. Открыла знакомую калитку и с выпрыгивающим от волнения сердцем постучала в дверь.

Мне открыла Дарья – вся румяная от натопленной печи, с сияющими от счастья глазами.

Она так и вцепилась в меня:

– Насть! Заходи скорей, отогрейся!

Она буквально втащила меня в горницу, сняла с головы мокрый капор… словно и не было между нами никаких обид и недопонимания.

– Да что с тобой-то? – удивилась я. – Словно медку хлебнула!

– А как же не радоваться?! – зашептала она, усаживая меня за стол. – Всё хорошо складывается, был он у нас в приюте! Муж твой, граф Туршинский. Чуть ли не крушил всё, да кверху дном переворачивал!

И тут её будто прорвало: Дарья с радостью начала рассказывать мне о том, как граф примчался в приют, как потребовал все канцелярские книги, как допрашивал работниц. А главное – Матрену Игнатьевну он на глазах у всех с позором прогнал! Машку, подпевалу её – следом.

– А дальше что?!

– Дык он мне об этом не докладывался, подружка. Не лучше ль тебе об этом у муженька своего спросить, или вы так и серчаете друг на дружку?.. Слышала я, когда они в канцелярии шумели. Он спрашивал, кричал даже: «Где повитуха Акулина? Где она?»

У меня от этих слов аж дух перехватило.

Значит, он мне поверил. Не отмахнулся. И не только поверил, но и принялся за дело, по-своему жестко, но зато с толком.

У меня будто тяжкий камень с души свалился. Значит, не зря я всё это затеяла. Не зря…

Голос Даши долетал до меня будто издалека, отчего всё внутри переворачивалось и замирало в безумном, сладостном предчувствии. Но одно только её слово вмиг спустило меня с небес на землю.

Письмо? От Арсения? Для меня?! Неужто этот каменный, упрямый человек, что душу открыл лишь одной Катеньке, решил загладить свою вину?

У меня аж руки задрожали, когда Даша сунула мне в руку плотный, запечатанный сургучом конверт.

– Ему сразу донесли, с кем ты здесь водилась… меня сразу же в кабинет вызвали, – зашептала она, округлив и без того большие глаза. – Я, дура, обмерла вся, думала – сейчас гнев свой на мне изведет. Ан нет! Граф предложил мне, представляешь, смотрительницей новой стать! А я язык проглотила, сразу же согласилась… не привыкла я супротив господ идти. Только страшно мне, Насть, а вдруг не потяну?

– Потянешь, Даш, – машинально успокоила я её, сжимая в руке драгоценную бумагу. – Ты баба с головой, хваткая. Я ж справилась, и ты справишься.

– Он тогда же и сказал, что письмецо тебе напишет, чтоб ты к нему ворочалась… Прямо так и молвил: «Недопонимание у меня с супругой вышло. Желаю, чтобы она вернулась». – Даша уставилась на меня во все свои необъятные глазища. – Так ты, значит, от него сбегла? Совсем ополоумела, подруженька?

Я не стала отвечать.

Уже на ходу, торопясь в Дашкину комнатушку, я нетерпеливо ломала твердый сургуч. Сердце при этом колотилось так, что в ушах стучало…

Вот он, его почерк, твердый и отрывистый, без лишних завитушек.

«Настасья.

Обстоятельства выяснены. Матрёна Игнатьевна удалена. Впредь приютскими делами будет распоряжаться Дарья Пантелеевна.

Требую Вашего возвращения. Моему сыну и Катерине необходима мать. Вам надлежит занять подобающее Вашему нынешнему положению место. Вы носите Мою фамилию, и поведение Ваше должно быть безупречно. Скитания и неизвестные занятия – неприемлемы.

Жду.

А. Туршинский.»

И ни слова о чувствах. Ни намёка на просьбу. Жесткое требование, обставленное доводами о долге и приличиях. Словно деловая записка какая-то!

Неудивительно, что эти сухие, властные слова кроме неописуемого возмущения у меня ничего не вызывали. Хотелось разорвать письмо в клочья и забыть о нем раз и навсегда…

Понятно же, что Арсений никогда не позволит мне заниматься моим любимым делом. Для него это будет просто немыслимо: графиня Туршинская и вдруг работает на заводе! Он расценит это как неслыханное унижение неприемлемое для аристократической семьи и его положению.

В то же время мне так хотелось прижать к себе Васеньку… Я мечтала стать матерью несчастному малышу, коли от него отказалась его собственная мамаша. Да и Катенька росла не обласканная материнской любовью.

Глава 49

Дашка не отпустила меня в дорогу на ночь глядя, уложила спать в своей душной комнатушке, пахнущей лампадным маслом.

Жесткая кровать скрипела подо мной, а в голове стучало одно и то же: «Жду. А. Туршинский». У меня даже стоял в ушах его голос – властный и холодный. Ещё мне вспоминался Васенька, такой крошечный и беззащитный, и Катенька с её серьезными, недетскими глазами. Отчего моя душа разрывалась сейчас пополам.

Но, даже несмотря на эту тоску по детям, Арсений не получит от меня покорности. Он ждет сломленную, готовую к повиновению женщину. Ту, что займет в его мире «подобающее место». А мне… мне не нужна роль безвольной графини Туршинской.

Но подчиняться ему или нет – это мой выбор. И я его уже сделала. Ведь только в гуще жизни, среди эскизов и заводского шума я дышала полной грудью.

Так что село Озерный Стан, где жила кормилица Васеньки, я искать не стала. А зачем? В письме Арсений ясно дал мне понять, что нашел сына, и что теперь от меня требовалось…

По возвращению в Мологу я окунулась с головой в работу. Чертежи, расчеты, образы будущих статуэток… это стало моим ответом на его «требую». Правда, после того случая в лазарете, когда граф едва меня не поймал, осторожность пришлось удесятерить.

Теперь Арсений часто наведывался на завод. Его высокая, широкоплечая фигура постоянно мелькала у заводской конторы, а его взгляд, казалось, выискивал что-то, или кого-то…

Связывал ли Арсений меня с заводом или просто наобум искал мой след? Этого я не знала. Но особенно меня страшил гутный цех, потому что Туршинский мог связать меня с Егором. Поэтому мне приходилось обходить этот цех стороной, тем более что сейчас я уже никому не доверяла.

Когда Егор наконец-то поправился, с меня будто свалилось тяжелое бремя. К счастью, его рубцы затянулись, и лишь легкая хромота, дающая его походке мужественную солидность, напоминала о случившемся. Но наша дружба дала трещину.

Его сбивчивые, пылкие слова в лазарете висели между нами незримой стеной. Отчего я избегала с ним лишних встреч, боясь, что Егор мог превратно истолковать мою заботу и сострадание.

И он, конечно, это почувствовал. Отчего однажды, подкараулив меня во дворе завода, попытался передо мной оправдаться.

– Настасья Павловна, позвольте слово сказать… Простите меня, окаянного. Заболтался я с дуру, на больничной-то койке… Голова тогда не своя была. Не подумайте ничего такого… – Он мучительно искал слова, и в его честных глазах читался такой искренний ужас от возможности меня потерять, что мне становилось не по себе. – Я не имел в виду ничего, окромя глубочайшего уважения и признательности, – выдохнул он наконец. – Обидеть вас для меня последнее дело. Да будь я неладен, коли еще раз такое ляпну!

Я смотрела на этого крупного, сильного мужчину, съежившегося от стыда, и не могла не улыбнуться…

– Ладно, Егор, – сказала я мягко. – Забудем. И не терзайтесь так больше.

Не успела я закончить, как его лицо просияло, будто из-за туч выглянуло солнце.

– Спасибо, Настасья Павловна! – Он чуть не подпрыгнул от облегчения. – Тогда, может, по старому обещанию? Антона, нашего механика, вам в самый раз пора узнать. Он рукастый и голову имеет светлую. Он как только про ваши затеи услышал – враз загорелся!..

Молодой механик отличался сдержанностью, но в его спокойствии чувствовалась какая-то скрытая энергия. В нём не было порывистости Егора. Он даже двигался будто отлаженный инструмент, четко и не спеша. Казалось, идеи не бурлят в нём, а выстраиваются в четкие, безупречные схемы.

Как мне показалось, Антон ни на секунду не засомневался в своих силах. Наверное, поэтому он молча взял мой эскиз и долго его изучал, водя пальцем по линиям.

– Слишком хрупкие… – бормотал он себе под нос. – Форма должна держать сама себя до обжига. Каркас? Нет, исказит фактуру… – Он вдруг резко поднял на меня взгляд. – Я сделаю состав не хуже, чем у пруссаков…

Как ни странно, но первый блин, вопреки пословице, комом не вышел.

Конечно, это был не шедевр, а лишь пробный образец. Но я дни напролет тренировалась расправлять пропитанные жидкой фарфоровой массой кружевные ленты на деревянной болванке, оттачивая каждое движение. И когда пришло время для настоящей работы с Антоном, пальцы сами помнили нужный нажим и изгиб.

В конце концов Антон собрал для меня хитроумную разборную форму. И, о чудо! После первой же просушки эта форма была аккуратно разобрана, а все детали соединены воедино…

Перед нами стояло хрупкое, невесомое, призрачное творение – основа будущей статуэтки. Еще сырая, еще не обожженная, она уже дышала изяществом и той самой русской душевностью, которую я так хотела поймать.

Под конец я, затаив дыхание, обвивала её ажурной паутиной, пропитанной белой, податливой смесью, и статуэтка снова отправилась в печь…

– Получилось, – прошептала я, увидев плоды нашего труда.

Антон, обычно сдержанный, улыбался сейчас во весь рот, Егор же в восторге хлопал себя по коленям:

– Красота-то какая! Настасья Петровна, да вы волшебница!

Я счастливо улыбнулась…

Моя первая работа – молодая кружевница, склонившаяся над своим диковинным рукоделием. Мы сделали её сидящей на низкой скамеечке, в простом, но нарядном сарафане, складки которого Антон предложил сделать чуть глубже, чтобы они ловили игру света.

Голова, повязанная платочком, была наклонена с трогательной серьезностью. А на её коленях, будто сотканное из утреннего тумана, лежало ажурное, невесомое кружево. Тот самый коклюшечный узор, что я тренировалась воспроизводить столько дней. Теперь оно навеки застыло в фарфоре, хрупкое и изящное, как и сама мечта.

Я вдруг вспомнила о том, что Арсений Туршинский ждал моего послушного возвращения в золотую клетку. Но здесь, в шуме завода, в запахе глины и металла, среди этих простых, но таких талантливых людей, я жила по-настоящему. И это было дороже всех титулов мира.

Увы, но мне предстояло еще одно, не менее важное дело – доложить о наших успехах Свиягину. Который, между прочим, знал о моих планах насчет кружевного фарфора, но всерьез мою затею не воспринимал. Он, должно быть, надеялся, что первая же неудача отобьет у меня охоту к экспериментам, и я вернусь к привычной для меня работе…

На следующий день, когда разговор со Свиягиным был уже позади, я неожиданно столкнулась с Егором возле чертежной.

Он поджидал меня там с подозрительно виноватым видом.

– Настасья Павловна, ради Бога, простите мою самовольность, – выпалил он, не глядя мне в глаза. – Но терпеть такую несправедливость сил моих нет! Вся слава опять Свиягину достанется! А он ведь в этом деле и пальцем не пошевелил, всё вы! – Он неуклюже переступил с ноги на ногу и, глядя на меня затравленным взглядом, добавил: – Можете меня проклинать… но не бойтесь его сиятельства, он строг, да справедлив. Он вас от Карпова защитит, в обиду не даст!

Меня полоснула страшная догадка, но я отказывалась в это верить.

– Егорушка… ты что натворил?! – прошептала я и на ватных ногах вошла в чертежную.

Внутри было непривычно пусто и тихо.

Лишь место за моим чертежным столом было занято.

– Проходите, Настасья Павловна, на свое рабочее место. Не робейте… – Туршинский бросил на меня взгляд, и всё во мне оборвалось. В груди похолодело, а сердце забилось так гулко, что отозвалось у меня в висках.

Весь ужас нашего последнего разговора, ледяная ярость его письма… всё это нахлынуло разом, парализуя мою волю. Отчего я замерла на пороге, не в силах сделать и шага, ощущая себя зверем, попавшим в силки.

Арсений тем временем, с трудом оторвав от меня пристальный уничтожающий взгляд, вновь склонился над разложенными перед ним эскизами на моем столе. Он продолжил разглядывать их с нескрываемым, пристальным любопытством.

Собрав всю свою волю в кулак, я тихо проговорила:

– На свое место не могу, ваше сиятельство… вы его заняли.

– Как же хорошо, что вокруг вас есть добрые люди… – пропустив мое замечание мимо ушей, продолжил Арсений, и голос его начал заметно наливаться сталью. – Защитили вас от мужа-тирана! Ваш дружок прямо так и сказал: «Кто его знает, какие еще гнусности и непотребства он ей делал?»

Мой мир враз сузился до острия его взгляда.

В его глазах, обычно таких проницательных и холодных, теперь бушевала не просто злость. То была не вспышка ярости, а ледяная лава, что вот-вот прорвет тонкую плотину его самообладания…