Текст книги "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)"

Автор книги: Оксана Лаврентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 26

Отступать уже было некуда.

– А ваша мадам Голохвастова, что, вышла сухой из воды? Несчастная благородная дама, которая тайком поехала рожать в богом забытую больницу для бедных! А ведь она так ребеночка хотела, так ждала! – с горькой усмешкой выпалила я. У меня не получилось сдержать в себе боль. – А злые люди его выкрали, чтобы в детский приют сдать… А то ведь там, поди, детишек не хватает! И причина-то всему – муж ее престарелый. А она-то сама – святая!

Арсений побледнел.

Казалось, воздух вокруг нас застыл. Мне даже почудилось, что родовое гнездо Туршинских – этот громадный, серый дом с его слепыми окнами внезапно накренился, готовый рухнуть и похоронить меня заживо…

– Анна тоже понесет наказание. – Голос Туршинского прозвучал тихо, но с такой непоколебимой силой, что мне стало жутко. – За то, что скрывала. За то, что молчала и утягивалась корсетом, рискуя жизнью ребенка! Быть может, именно потому мой сын и родился таким слабым.

В его словах прозвучала такая бездонная мука, что мой гнев вдруг дал трещину. Это была не просто ярость, это было отчаяние. И впервые за весь этот ужасный день я увидела в нем не только палача, но и человека, измученного болью…

Эта мука, прозвучавшая в его голосе, заставила мое сердце сжаться. И тут в душу закралась странная, тревожная мысль. А что, если Анна Голохвастова – вовсе не бессердечный монстр, какой я её себе рисовала? Неужели граф, человек умный и проницательный, мог так сильно привязаться к отъявленной мерзавке?

Может, всему виной устои этого времени? Ведь о разводе сейчас и заикаться-то было страшно! Ведь для этого нужно вымаливать согласие Священного Синода! И даже получив его, несчастная разведенка стразу же становилась изгоем.

Взять хоть Анну Каренину – роман-то ведь только что вышел, и сразу сколько шуму наделал! Ведь в нем вся высшая публика на Анну ополчилась, и вся её налаженная жизнь рухнула в одночасье. Не от безысходности ли она бросилась под поезд, предпочтя смерть унижению и вечному позору разведенной женщины?!

И тут, словно удар хлыста, меня пронзила память. Палата, утро, первый крик младенца… и её глаза. Глаза мадам Голохвастовой в тот момент, когда я вошла и увидела новорожденного Васеньку.

Это был не взгляд матери. В них я не увидела ни света, ни радости. Там застыла лишь пустота и лед… Нет, я не ошибалась. Каким бы ни было её положение, какими бы цепями её ни сковали, она – мать. А матеря не отрекаются от своих детей. Нет ей прощения! Она и женщиной-то называться недостойна!

Словно в подтверждение моих мыслей граф тихо добавил:

– Есть ли среди вас достойные? Тех, кого можно любить? – Туршинский горько усмехнулся, и его взгляд стал пустым и беспощадным. – Словно злой рок какой-то. Стоит мне лишь сердцем прикипеть... открыть душу... как тут же получаю нож в спину. От матери, от Анны... и вот теперь от вас.

– Так вы на самом деле меня… – сорвалось с языка, но я тут же онемела, пораженная собственной догадкой.

Я не смогла больше вымолвить ни слова, пытаясь всё это осмыслить.

– И запомните, Настасья Павловна, раз и навсегда: вы и близко не подойдете к Катеньке. Не смейте искать с ней знакомства, не разговаривайте с ней, не смейте даже смотреть в ее сторону! – Граф сделал ко мне шаг, и его взгляд стал еще более пронзительным и злым. – Ваша отрава не должна её коснуться. Если я замечу хоть тень вашего влияния на девочке... тюрьма покажется вам милосердным наказанием. Вы поняли меня?

Как ни странно, но я встретила его взгляд без тени страха. Внутри всё замирало, но я не отвела глаз… Пусть видит. Пусть знает, что его угрозы меня не сломали.

Наверняка он ждал от меня подобострастного «слушаюсь, ваше сиятельство» и затравленного кивка. Или других холопских слов, сказанных заплетающимся от страха языком, что лишний раз подтвердило бы моё унижение и его власть надо мной.

Не дождется…

Я медленно, с достоинством, которому сама удивилась, повернулась и пошла прочь. Не бросила ему вскользь колкость, не хлопнула дверью. Просто ушла.

Моя спина была прямой, а подбородок высоко поднят. Конечно, я чувствовала его взгляд на своей спине – яростный, обжигающий и, несомненно, изумленный.

Но мой супруг тоже был сдержан. Поэтому Арсений меня не окликнул. Не остановил. И всё же моя маленькая победа показалась мне громоподобной…

На следующее утро, едва позавтракав, я вышла в сад.

Приказы и запреты граф для меня придумал, а вот чем мне заниматься в его клетке – не сказал. Неужели он подумал, что я стану сидеть сутками напролет в четырех стенах, как настоящая узница?!

Погода, вопреки календарю, стояла дивная – тихая и теплая, будто позднее лето вздумало вернуться в середине ноября. Воздух был прозрачен и звонок, а солнце ласково грело щеки. Деревья стояли в багряных и золотых ризах. Желто-красные листья словно отточенные медяки медленно кружились в немом танце, устилая дорожки шелестящим ковром.

Я шла, вдыхая запах влажной земли, и старалась ни о чем не думать.

Вдруг в конце аллеи мелькнуло яркое пятно. Я присмотрелась и замерла.

На скамейке сидела Катенька. Та самая девочка. Ей было лет восемь, не больше. Белокурая, с пушистой головкой, похожей на одуванчик, и кукольным личиком фарфоровой белизны.

Она что-то сосредоточенно шептала, обращаясь к кукле в таком же желтом как и у неё, платьице. А когда девчушка подняла голову, я увидела её глаза полные детской серьезности – огромные, серо-голубые, как осеннее небо перед дождем.

Запрет графа прозвучал у меня в ушах грозным эхом.

Я должна была развернуться и уйти. Немедленно. Но ноги будто приросли к земле. Ведь Катенька показалась мне такой одинокой и беззащитной в этом огромном, пустом саду. Отчего мне сразу же вспомнились собственные слова о ней… о безродном щенке, от которого маменька Туршинского в отсутствии сына поспешила избавиться.

Сердце мое сжалось.

Отбросив осторожность, я подошла к девочке и, стараясь говорить как можно ласковее, произнесла:

– Здравствуй, Катенька.

Девочка подняла на меня огромные глаза, в которых не было и тени страха, лишь чистое детское любопытство.

– Здравствуйте, сударыня. – Она помолчала, разглядывая меня, а затем сообщила с той непосредственной откровенностью, какая бывает только у детей – А дядюшка мне сказал, чтобы я к вам близко не подходила. Он сказал, что вы больны чахоткой, и это опасно.

В глазах у меня потемнело, но я сдержалась, не подав вида.

Склонившись к девочке, я тихо и очень серьезно сказала:

– Твой дядюшка... ошибся, я не больна чахоткой. Я совершенно здорова. Это он, должно быть, перепутал.

Визуал к гл. 26

Подопечная графа Туршинского – Катенька

Экономка, Агриппина Карповна собственной персоной

Глава 27

На следующее утро я снова вышла в сад.

Мысли о вчерашней встрече с Катенькой не давали мне покоя, а слова графа, переданные устами ребенка, жгли душу. Я бродила по аллеям сада, не замечая ни прохлады утра, ни пения птиц.

Вдруг до меня донесся испуганный писк и сдержанный мужской возглас. Отчего я тут же свернула за угол густой липовой аллеи и увидела картину, которая заставила мое сердце забиться тревогой.

На старом раскидистом дубе, на тонкой, гнущейся ветке сидел рыжий котенок и истошно мяукал. А под ним, взобравшись на сук пониже и тщетно протягивая к нему руку, стоял здешний конюх. От натуги его лицо было красным и, казалось, он и сам вот-вот сорвется с ветки.

– Ну же, бестия, иди сюда… Нет, не могу! – слышался запыхавшийся голос молодого конюха, в котором за версту было видно доброго и простодушного человека. В то время как бедное животное вжималось в кору и жалобно кричало, не решаясь сделать ни шагу.

Но даже отсюда я слышала, как грозно трещала под мужчиной ветка…

Он точно не сумеет дотянуться до котенка! Рыжего страдальца наверняка ждет голодная смерть, или же его попросту заклюют там вороны. И как же будет убиваться Катенька, потеряв своего пушистого друга!

Эти мысли ударили меня сильнее всяких запретов. Поэтому я, не долго думая, подхватила подол платья и стремглав побежала к подножию дуба.

– Слезайте оттуда немедленно! Вы сейчас себе шею свернете! – крикнула я снизу конюху.

От неожиданности он едва не потерял равновесие. Но уже через несколько минут молодой конюх стоял на твердой земле и смотрел на меня круглыми от удивления глазами.

– Барыня, да вы что! Негоже вам по деревьям-то лазать! – испуганно бубнил он, видя, как я стаскиваю с себя туфли.

Но я уже его не слушала. Поставив ногу в развилку на стволе, я ухватилась за шершавую кору и со всех сил оттолкнулась от земли...

Годы деревенского детства, проведенные в лазании по яблоням, не прошли даром. И я, ловко перебирая руками и босыми ногами, стала взбираться по могучему стволу вверх, к жалобно пищавшему комочку. Мое сердце бешено колотилось, но не от страха, а от решимости.

Дотянулась я до котенка почти сразу. Правда, он на меня зашипел от страха, но вскоре позволил взять себя за загривок. Удерживаясь одной рукой, я осторожно спустила его вниз на крепкий сук. Откуда его подхватил конюх, которому снова пришлось забраться на дерево.

С огромным облегчением добряк положил котенка себе за пазуху и озадаченно посмотрел на меня. И вот тут, бросив взгляд вниз, я вдруг осознала всю шаткость своего положения…

Забраться наверх оказалось куда легче, чем спуститься. И земля, выглядевшая такой безопасной снизу, теперь будто отодвинулась от меня на немалое расстояние. Наверное, поэтому мои ноги вмиг подкосились от слабости, а пальцы, впившиеся в кору, враз онемели. И я даже не поняла, как у меня это вышло, но уже в следующую секунду я повисла на руках на толстой ветке…

Я отчаянно болтала ногами в пустоте, пытаясь найти точку опоры. Но, увы, каждый раз я лишь царапала себе ступни. Между тем силы покидали меня, и мысль о том, что сейчас произойдет, была ясная и страшная.

Закрыв в ужасе глаза, я почувствовала, как пальцы разжимаются сами собой. Отчего я приготовилась к короткому полету и сильному удару о землю. Но этого почему-то не случилось. Вместо него меня вдруг подхватили чьи-то сильные уверенные руки.

Я с опаской открыла глаза и… встретилась взглядом с Туршинским.

Надо же, он появился беззвучно и внезапно словно тень! И теперь он держал меня на руках как ребенка. В то время как лицо его было бледным, а в темных глазах бушевала буря из гнева, страха и чего-то еще, чего я не могла разобрать…

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова.

– Какое безрассудство! – прошипел он сквозь стиснутые зубы, и его дыхание обожгло мою щеку. – Вы совсем утратили рассудок, сударыня?

Адреналин, страх и эта внезапная, унизительная близость вышибли из меня все мои светские манеры, которые я накопила за последнее время. И я заговорила с ним так, как не говорила с самой первой нашей встречи – дерзко и с вызовом.

– А вы, ваше сиятельство, поосторожнее со мной! Как бы вам не заразиться… Вы же сами Катеньке наказывали – ко мне, чахоточной, на пушечный выстрел не подходить!

Он вздрогнул словно ошпаренный. И его пальцы, сжимавшие мою талию, на мгновение разжались, а затем впились в меня с новой силой. После чего граф отклонил голову назад, чтобы лучше видеть мое лицо, и гнев в его глазах вмиг сменился на нечто другое.

– Не смейте… – его голос был тихим и опасным, – разговаривать со мной в таком тоне.

– А что будет-то, ваше сиятельство? – Я хотела произнести это насмешливо, но вышло совсем по-другому. – Привели в свой дом безродную больную девку, а потом еще и запугиваете мной домочадцев! Опустите меня, граф. Не ровен час, и впрямь чихну.

К моему огромному облегчению Туршинский выполнил мою просьбу. Правда, он не просто меня отпустил, граф сделал это так, что я едва удержалась на ногах. После чего он шагнул ко мне, заслонив собой солнце, и наклонился так близко, что я увидела золотистые искорки в его темных глазах.

– Если вы еще раз совершите нечто подобное, с риском свернуть себе шею… я прикую вас цепью к балкону, как собачонку. Понятно? – прошептал он с ледяной страстью. И, не дав мне опомниться, резко развернулся и зашагал прочь, оставив меня стоять одну под деревом с бешено колотящимся сердцем…

С того дня что-то между нами изменилось. Но ледяная стена, коей граф окружил и себя, и свою воспитанницу Катеньку, дала трещину. Но я не смела и думать, что смогла растопить её вовсе – нет, это было бы излишне самонадеянно, – но некое оттаивание я все же подмечала.

Самым явным тому доказательством стала моя тихая дружба с Катенькой. Граф более не препятствовал нашим встречам. Сперва мы украдкой перешептывались в коридорах, потом я стала заходить к ней в комнату, чтобы почитать вслух. А вскоре я и вовсе стала проводить у девочки долгие часы, вышивая или играя с ней в лото.

Катенька, словно подснежник, потянулась к первому лучу ласки, а мое собственное одиночество находило в её ранимой детской душе живой отклик. Ведь мы с ней были очень похожи: две затворницы в золотой клетке одного и того же властного человека.

И вот однажды экономка мне объявила, что отныне я буду есть за одним столом с его сиятельством и Катенькой. Прежний порядок – когда мне накрывали отдельно, уже после них, был отменен. Так что я сделала вывод, что это не просто перемена в распорядке, это было молчаливое признание. Подтверждение моего нового, хоть и шаткого, статуса…

Прошел примерно месяц со дня нашей свадьбы, как Арсений объявил о нашем скором отъезде обратно в Мологу.

Даже не сомневаюсь в том, что граф представил миру наше отсутствие как медовый месяц. Поэтому мне не хотелось как и прежде ловить на себе любопытные взгляды. И я не знала, какая жизнь меня там ждала. Но изображать из себя счастливых молодоженов граф не собирался, это уж точно.

Но перед отбытием он неожиданно послал за мной горничную. Велел, чтобы я явилась к нему в кабинет…

Сердце мое неприятно сжалось, ведь я ожидала от него новых укоров и предостережений. Но то, что последовало, превзошло все мои ожидания.

Переступив порог его святая святых, я не успела сделать и двух шагов, как Туршинский, стоя у камина, резко обернулся.

Его лицо было сурово, а взгляд прожигал меня насквозь.

– Настасья Павловна, – начал он без предисловий, и его голос звучал низко и напряженно. – Отбросим все светские увертки. Я требую ответа, и ответа честного. И если в вас осталась хоть капля порядочности, вы мне его дадите.

Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.

– Я вас слушаю, Арсений Владимирович…

Глава 28

– Те слова о моем якобы выжившем сыне… вы говорили правду, или же то была всего лишь отчаянная уловка, дабы спастись от меня?

На какое-то время я перестала дышать. Но не от страха, а от радости…

Я даже и не надеялась на это. Мучилась, терзалась сомнениями и не знала, как начать этот непростой для нас обоих разговор. Ведь я уже так долго вынашивала эту мысль! Хотела сама ему это предложить, но не смела.

Я подняла на Арсения взгляд, и голос мой, к собственному удивлению, прозвучал твердо и спокойно:

– Клянусь вам всем, что есть для меня свято – памятью о моем покойном отце! Я говорила вам тогда сущую правду. Я не лгала. Ваш сын жив!

Туршинский не шелохнулся, лишь его глаза, темные и бездонные, впились в меня с такой силой, что мне стало душно.

– Доказательства, – отрывисто бросил он. – Одной вашей клятвы мало.

– Доказательства не при мне, Арсений Владимирович, – тихо ответила я. – Они остались там, в Богославенске. Но я помню женщину, что тогда Васеньку пригрела... Да и у самого мальчика, – голос мой дрогнул, – примета особая имеется... на правой ножке чуть ниже коленки, родимое пятнышко, точь-в-точь песочные часы… В книге приютской, поди, записано, как найти эту кормилицу… Мне нечего более терять, чтобы лгать вам теперь.

Граф медленно подошел ко мне. Так близко, что я снова увидела те самые золотистые искорки в его глазах, что и тогда, под деревом.

– Хорошо, – прошептал он после тягостной паузы. – Мы это проверим. Вместе. – И в его словах я не услышала ни угрозы, ни ненависти, а только лишь надежду… Он сделал шаг ко мне, и его взгляд стал твердым и пронзительным. – Но знайте, Настасья Павловна, это – последняя моя уступка. Последний шанс, который я даю вам. Если это вновь окажется обманом... – он не договорил, но в его глазах я прочла всё. – Тогда пеняйте на себя. Вы не найдете места на земле, где бы смогли укрыться от моего гнева…

Обратная дорога в Мологу стала для меня сущей пыткой, ведь она так отличалась от моего путешествия в Крым!

Тогда, в пылающем от счастья сердце, всё казалось мне волшебным: и тряский вагон, и пыльные станции, и даже назойливое ворчание тети Маши. Ведь я ехала к своей судьбе, и каждый стук колес отбивал: ско-ро, ско-ро, ско-ро. Я ловила каждый взгляд Арсения, каждую его сдержанную улыбку…

Теперь же мы ехали как чужие.

Я проводила долгие часы у холодного стекла, глядя на мелькающие леса и поля, и стук колес звучал для меня сейчас совсем иначе.

Я даже не отказалась бы сейчас от кампании своей тетки, от её вечного брюзжания и суетливой опеки. Её присутствие, еще так недавно меня тяготившее, стало бы хоть каким-то щитом от гнетущего молчания, что висело между мной и графом. Потому что одиночество рядом с ним было особенно невыносимым.

Правда, с другой стороны, слава Богу, что тети Маши не было рядом.

Она уехала из Севастополя на второй же день после нашей свадьбы, бурча себе под нос: «Негоже мне мешать молодым-то, да и мы люди подневольные, я же в Мологе кухню оставила на молодуху непутевую...»

Хорошо, что она уехала. Ведь тогда мне пришлось бы без устали врать, придумывая небылицы, дабы объяснить столь странные отношения с мужем – ледяные взгляды за обеденным столом, полное отсутствие каких бы то ни было супружеских знаков внимания…

А признаваться тетке в истинном положении вещей я не собиралась. Ведь она, в своем простодушном праведном гневе наверняка ринулась бы к графу с претензиями, а уж он бы тут же поспешил уволить её из приюта без всяких рекомендаций!

Так что железная дорога, которая когда-то вела меня к счастью, теперь возвращала меня в прошлое. И только там я могла бы найти для себя справедливость…

По прибытию в Мологу мы тут же отправились в Богославенск. И моё сердце бешено заколотилось, когда за каретным окном замелькали убогие домишки и знакомый силуэт приюта.

Граф тут же удалился в меблированные комнаты, оставив мне несколько часов на «подтверждение моих слов». Сказал это как отрезал. И я, задыхаясь от надежды, почти бегом пустилась через грязный пустырь к длинному бараку, в котором жила семья Дарьи.

Подругу я застала за штопкой носка. Увидев меня, она вздрогнула так, что игла вонзилась ей в палец.

– Настя! Господь с тобой… Ты как здесь? – Странно, но в её глазах был не радостный испуг, а настоящий ужас.

И всё же я бросилась к ней как к единственной близкой мне душе. Прижала Дарью к себе крепко-крепко… В следующую секунду слезы так и покатились у меня по щекам: перед своей единственной подругой я не собиралась строить из себя счастливую барышню…

– Дарья, милая, мне больше не к кому обратиться! Помнишь того малютку, у которого ты в формуляре подправила дату поступления? Представляешь, Матрена Игнатьевна всё подчистила так, что и концов теперь не найти! А повитуха та, Акулина, тоже правду скрывает! Оболгали они меня, подруга… а мальчонка тот оказался сыночком графа Туршинского! То есть, мужа моего, – смущенно добавила я. – Дарья, ты должна мне помочь! Я должна отыскать Васеньку!

К моему огромному удивлению, Дарья резко вырвала свои ладони из моих, и её лицо побелело.

– О чем ты?! Какой формуляр, Настасья?! Ничего я не знаю, дело-то когда было!

Я не поверила своим ушам. Меня бросило сначала в жар, а потом в холод так, будто кто-то обдал меня ледяной водой с головы до ног. И все мои надежды, тщательно лелеемые в долгой дороге, начали рассыпаться с жуткой скоростью, оставляя лишь горькое ощущение пустоты.

– Дарья, умоляю! От этого теперь вся моя жизнь зависит! Граф ждет… Ему нужно доказательство!

Но подруга отшатнулась от меня как от прокаженной. После чего слезы брызнули из её глаз, совсем как у меня минуту назад.

– Отстань ты от меня, Настасья, ради Бога! Тебе меня не понять! Ведь ты же теперь графиня, а я так и осталась подметалой. Сама-то поняла, чего просишь? – голос её сорвался на шепот. – Матрена Игнатьевна уж и так пригрозила, что коли я хоть слово лишнее ляпну, то мне конец! На улицу вышвырнет без жалования! А у меня родители хворые и две младшие сестренки, чай не забыла об этом?!

Я смотрела на неё невидящими глазами, а каждое её слово било меня наотмашь.

– Но… но ты же сама рассказывала, как Матрена Игнатьевна сверточек тогда передавала своей прислужнице… – пробормотала я, чувствуя, как пол уходит у меня из-под ног.

– Ничего я не рассказывала! – резко перебила она меня. – Привиделось тебе! Настасья, не вводи меня в грех. Дитя я того не видела, ничего не знаю, ведать не ведаю!

Она резко от меня отвернулась, судорожно схватила свое шитье, и я увидела, как задрожали её плечи…