Текст книги "Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского (СИ)"

Автор книги: Оксана Лаврентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11

Я уже мысленно приготовилась к допросу с пристрастием, но граф вдруг устремил взгляд в окно, залитое багряными отсветами заката.

Он сидел, откинувшись в кресле, а его руки расслабленно лежали на подлокотниках венского стула. И вся его поза говорила о спокойствии и даже умиротворении. Но разве он не должен был сейчас рвать и метать? Ведь я опять посмела ему надерзить.

– Да, такие раны долго затягиваются... Чужой человек может оскорбить вашу честь, оклеветать имя… но такие обиды забываются, а когда предает свой – это рана на всю жизнь, – тихо, почти задумчиво произносит Туршинский. – И все же я на вас положился, мадемуазель Вяземская, вы же не оправдали моих надежд.

Последние слова графа будто повисли в воздухе. Они ударили меня словно хлыст, ведь он прошелся прямо по живому. Но вместо робости во мне вдруг вспыхнул отчаянный ослепляющий гнев.

Да, тетка поступила подло! Да, я готова была вцепиться ей в волосы от злости! Но мысль о том, что её, старую, вышвырнут на улицу, заставила меня забыть и про гнев, и про осторожность.

– Ваше сиятельство! Да, вы правы, близкие ранят больнее всех! Но разве это повод предать их в беде? Она – моя кровь! И я не позволю выгнать её на улицу, как старую собаку!

Я выпалила это почти не дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Закончила и с ужасом поняла, что вот теперь-то я точно нарвалась на увольнение.

Но... граф не рассердился! Во всяком случае, мне так показалось. Он лишь откинулся на спинку стула, и в его темных глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.

– Хм… любовь и долг – это опасная смесь, мадемуазель Вяземская. Она либо возвышает, либо губит. В вашем случае… похоже, возвышает.

От волнения у меня пересохло во рту, ведь я не ожидала ничего подобного. Ни в этот раз.

– И как это понимать, господин граф?

– А что здесь непонятного? Подготовьте для проверки все ведомости, господин Карпов их тщательно проверит.

– Ваше сиятельство, так я могу остаться в приюте?! – выдыхаю я потрясенно.

– И не только вы. Кухарка тоже останется, – произнес граф, поднимаясь. – Но запомните, еще один подобный случай – и ответить придется вам обеим. А сейчас я даю вам последний шанс. Не заставляйте меня жалеть об этом.

Пружинистым шагом граф Туршинский вышел из кабинета, оставив меня в растрепанных чувствах…

Я достала из стола все ведомости. Еще раз хорошенько всё проверила и положила обратно с успокоившимся сердцем, после чего ноги сами понесли меня из этих казенных стен.

Наконец-то домой… Хотя, какой теперь дом?! Наверняка тетка встретит меня сейчас с упреками и слезами…

Я почти уже миновала узкую лестницу, ведущую вниз, как вдруг оттуда, из полумрака, донесся чей-то тихий всхлип. Отчего мое сердце, и без того измученное, сжалось в комок.

Лазарет…

Я тут же свернула за угол и толкнула плечом тяжелую дверь.

Меня обдало знакомым, сладковато-тяжелым воздухом – смесью лекарств и карболки.

Там, в конце длинной палаты, на койке, освещенной лунным светом, клубочком лежал мальчик. Худенький, словно тростиночка, на вид ему было лет семь, не больше.

Он плакал, уткнувшись лицом в подушку, почти беззвучно, будто не требуя к себе никакого внимания. Один. В темноте, потому что ни одна сиделка не рискнула оставить здесь зажженную свечу.

У меня ком подступил к горлу.

Этим детям и так несладко. Но быть больным сиротой… это уже последняя, самая горькая степень отчаяния! Каково ему лежать здесь, в потемках, и знать, что его плач по большому счету ни для кого не важен?!

Я сделала шаг вперед, и пол предательски скрипнул. Мальчик вздрогнул и притих, затаившись.

– Не бойся… – прошептала я, садясь на краешек кровати и осторожно касаясь его горячего лба. – Я здесь. Я никуда не уйду.

И в тот же миг все мои собственные беды – и гнев графа, и страх увольнения, и глупая тетка, показались мне такими мелкими и ничтожными. Потому что в этой темноте плакал несчастный ребенок. Ему было больно и одиноко, а это гораздо страшнее.

Я зажгла свечу и посмотрела на прикроватную тумбочку в надежде увидеть там пузырек с сиропом из корня алтея и хинин в порошках. Но вместо этого там одиноко лежал лишь лакричный стручок, который давали детям жевать при ангине…

К сожалению, Лидия Францевна была не только честной, но и очень прижимистой. А иногда её экономия вызывала искреннее негодование. Вот как сейчас, например.

Как можно было экономить на больных детях?! Неужели она не понимала, что лекарства для детского приюта – это не прихоть, а вопрос жизни и смерти?! Она же, чтобы не вызывать недовольство начальства, экономила на всех и на всём…

Я перерыла весь лазарет, но нашла-таки припасенные на пресловутый черный день порошки с хинином и один из них дала мальчику. А уже к утру у Феденьки спал жар, и ему стало гораздо лучше. Но меня это не остановило: я твердо решила попасть на прием к графу Туршинскому и попросить у него денег для нашего лазарета.

А корень солодки Лидия Францевна пускай сама жуёт!

Глава 12

Осень в Мологе стояла почти пушкинская. Золотая, тихая, пронизанная светом и легкой грустью.

Воздух был холодным и прозрачным. Каждый вдох обжигал легкие и бодрил, словно глоток крепкого эспрессо. М-м-м эспрессо… как же давно я его не пила!

Я шла по немощеной улице, и ноги мягко утопали в ковре из алых и багряных листьев. Клены и березы, словно соревнуясь друг с другом, пылали на солнце, отбрасывая тени на бревенчатые домики с резными наличниками.

Дым из печных труб тянулся к небу тонкими молочно-сизыми столбиками. Его запах был насыщенно-древесным, чуть сладковатым и невероятно уютным.

Я невольно замедлила шаг.

Этот мир был по-своему хорош… Здесь кипела жизнь провинциального городишки, неспешная, словно течение самой Волги.

Вот мальчишки с удочками бегут к реке, и их звонкие голоса нарушают царящую здесь благодать. Вот запряженная в телегу лошадь фыркает, выпуская в холодный воздух белое облачко пара. А на той стороне улицы старушка несет корзину румяных яблок.

У меня почему-то защемило сердце, ведь я знала то, о чем не догадывался никто из этих людей…

Через несколько десятилетий этого всего не будет. Исчезнет улица, по которой я сейчас шла. Не будет этих домов с занавесками на окнах и геранью на подоконниках. Не будет яблонь в садах, церкви с колокольней, нашего приюта и рыночной площади… Все это скроется под толщей холодной темной воды.

Я остановилась на высоком берегу Волги и посмотрела на широкую, уже тронутую первым льдом у берегов, воду.

Солнце играло на её глади миллионами бликов так, что слепило глаза. Красиво… Сейчас это была река жизни, которая питала весь город, а в будущем она станет его могилой…

В памяти всплывали обрывки знаний из прошлого: черно-белые фотографии старой Мологи в интернете, статьи о «русской Атлантиде». Рассказы о том, как при строительстве ГЭС вода медленно, но неумолимо поглощала улицы, и колокольни храмов еще долго торчали из воды, как надгробия…

Я глубоко вздохнула, наполняя легкие горьковато-сладким осенним воздухом, и пошла дальше. Но на какой-то миг мне захотелось превратиться в прежнюю Анастасию Вяземскую, тихую, добрую девушку, которая вряд ли отважилась бы сейчас идти на аудиенцию к самому графу Туршинскому…

– А вы отчаянная, мадемуазель Вяземская! – удивился он, едва я переступила порог рабочего кабинета в конторском доме при его стекольном заводе. – Не успели вы управиться с долгом вашей тетушки, как вы уже являетесь с новой просьбой! И не иначе, как снова о деньгах?

– Ваше сиятельство, я же не для себя… Детей в приюте лечить нечем! – выпалила я, едва сдерживая волнение.

– А куда же смотрела ваша предшественница? Насколько мне известно, она состояла на хорошем счету…

– Потому и состояла на таком счету, что никогда ни о чем не просила! – вырвалось у меня сгоряча, прежде чем я успела обдумать свои слова.

Я внутренне сжалась, ожидая гнева. Но граф лишь поднял бровь, и в его глазах мелькнуло не то раздражение, не то любопытство.

– Ну-с… прямота ваша, сударыня, граничит с дерзостью, – произнес наконец граф, но уголки его губ почему-то поползли вверх. – Однако ж, резон в ваших словах, увы, есть. Безропотность редко рождает благие плоды. Хорошо. Давайте обсудим дело обстоятельно… Составьте мне подробный реестр необходимого. Какие именно снадобья требуются, в каких количествах, от каких болезней. Будьте так добры, распишите всё подробно. Я не врач, чтобы судить о нуждах медицины, но я умею считать деньги и желаю видеть, на что именно они будут употреблены.

Он указал мне на кресло и взял со стола лист бумаги.

– Прямо сейчас, ваше сиятельство?! – опешила я.

– Сию минуту. Вот чернила, вот перо. А я пока займусь корреспонденцией.

Ни жива ни мертва я присела на краешек стула и принялась торопливо выводить список, вспоминая все, что могло бы потребоваться в приюте: хинин, карболка, йод, бинты, вата…

А еще нужно серную и дегтярную мазь для лечения чесотки, которая была бичом всех детских приютов и нашего в том числе. Не забыть еще отхаркивающее и средство от кашля – термопсис и нашатырно-анисовые капли.

Интересно, согласится ли он купить дорогостоящий сантонин? Если, нет, то нужно заказать хотя бы тыквенных семечек. Они тоже помогают от глистов, но гораздо хуже… Порошок висмута тоже нужно купить…

У меня рука дрожала от волнения и неловкости, потому что я раз за разом ловила испытующие, украдкой брошенные на меня взгляды Туршинского. Но, несмотря на это, минут через пятнадцать я протянула ему исписанный лист.

Граф лишь бегло просмотрел его, кивнул и отложил в сторону.

– Прекрасно. Это будет исполнено. А теперь, мадемуазель Вяземская, я хочу предложить вам кое-что еще. Завтра, ровно в девять утра, моя карета будет ждать вас у входа в приют.

Я уставилась на него в полном недоумении.

– Для чего, ваше сиятельство?

– Вы поведали мне о бедах сиротского приюта. А я хочу показать вам, как обстоят дела с лечением на моем заводе. Вы отправитесь со мной на стекольный завод.

От удивления у меня перехватило дыхание. Визит на завод? Вместе с ним?! Но это же неслыханно, кто я и кто он!

– Но… – я запнулась, не зная, как выразить свое смятение.

– Не на само производство, не пугайтесь, – успокоил меня граф Туршинский, – а в наш лазарет. При заводе есть вполне приличный приемный покой, мужские и женские палаты, и что самое главное – своя аптека. Мне бы хотелось, чтобы за сиротами был учрежден такой же присмотр и медицинский уход, как и за моими рабочими. Вам будет чрезвычайно полезно посмотреть, как всё там устроено…

Я опустила глаза, чтобы граф не догадался, что творилась сейчас в моей душе.

Лазарет… Да, конечно, это очень важно для сирот, и я готова была изучать его устройство в мельчайших подробностях.

Но сердце мое вдруг зашлось от невообразимой тоски. И мне до слез захотелось не в чистые палаты лазарета, а за высокие стены цехов.

Туда, где ревел оглушительный гул печей. Где можно было почувствовать жар расплавленной массы и увидеть, как на конце длинной трубки рождается и растет раскаленный шар, который ловкие руки мастеров превращают в дивное творение.

Ах, ваше сиятельство, если бы вы только знали! Я ведь не понаслышке знаю, как рождается хрусталь! Мне бы хоть одним глазком взглянуть на работу шлифовальщиков и на то, как рождаются те самые вазы, что потом покорят весь мир…

Глава 13

На следующее утро меня аж трясло от волнения. Платье казалось неудобным, волосы никак не хотели укладываться в прическу, а руки предательски дрожали. Я то и дело посматривала на часы, хотя за окном едва разгорался рассвет…

Наконец, тяжелый экипаж Туршинского подкатил к крыльцу, и с видом деловой женщины я спустилась с крылечка сиротского приюта.

Граф сухо со мной поздоровался и… словно бы забыл о моем существовании, погрузившись в чтение каких-то документов. Я же уставилась в окно невидящим взглядом.

Внутри кареты пахло кожей, дорогим табаком и чем-то волнующим и мужским.

Наверняка это какая-нибудь французская одеколонная вода, смелый, но в то же время благородный аромат, идеально подходящий для такого светского льва как Туршинский.

Словно услышав мои мысли, граф поднял на меня взгляд.

– Вы сильно взволнованы, мадемуазель Вяземская, – заметил он, откладывая документы. – Я же вас не на каторгу везу.

– О, нет, ваше сиятельство! – я сглотнула, чувствуя, как горят щеки. – Я… я лишь опасаюсь, что моих сил окажется недостаточно для столь важного дела. Я об обустройстве сиротского лазарета.

– Вздор, – отрезал он, но без прежней сухости. – Вы девица практичного ума и крепких нервов, иначе бы я не доверил вам сирот. Главное – желание. А оно у вас, я вижу, есть.

Я лишь кивнула, боясь проронить лишнее.

Вскоре карета остановилась у аккуратного двухэтажного здания из красного кирпича с белыми наличниками.

Как я и предполагала, лазарет оказался образцовым. Чистые, светлые палаты с железными койками, застеленными грубым, но свежим бельем. Везде пахло карболкой и хозяйственным мылом. Но больше всего меня здесь поразило то, что у них была собственная операционная! Небольшая, но все же. Также имелась и аптека – в отдельной комнате стояли шкафы со склянками и банками, где опрятная сестра в белом чепце отвешивала на ручных весах порошки.

А граф тем временем вел меня по коридорам, поясняя:

– Вы полагаете, мадемуазель, будто я руководствуюсь исключительно человеколюбием? Ошибаетесь. Здоровый и сытый работник исполняет свои обязанности с удвоенным рвением. Болезнь же лишает меня не только его труда, но и вынуждает нести издержки на его замену и лечение…

Я кивала, стараясь вникнуть в каждое слово, но душа моя рвалась наружу, к тому гулу, что проникал сюда даже сквозь стены.

– Ваше сиятельство… а далеко ли отсюда цех шлифовки? – не удержалась я, и тут же мысленно отругала себя за длинный язык.

Граф остановился и пристально посмотрел на меня пронзительным, изучающим взглядом.

– Почему вы спрашиваете именно о шлифовке, мадемуазель? – спросил он тихо. – Вам знакомо это ремесло?

В его глазах читался живой, неподдельный интерес.

– Мой родитель прежде состоял резчиком у Мальцова, – тихо ответила я, потупив взгляд.

– Почему прежде? – мгновенно отозвался граф.

– Он скончался…

Вероятно, я выглядела настолько несчастной, что граф Туршинский сжалился надо мной. Он лично провел меня в специальную комнату при заводе, где хранились образцы всей выпускаемой продукции. И едва я переступила её порог, то замерла как вкопанная.

Посреди комнаты стояла ваза с таким прекрасным букетом, что сердце мое заныло от давней щемящей грусти. Хрустальные цветы!

Словно услышав мои мысли, солнечный луч заиграл в их гранях, рождая на их лепестках радужные зайчики.

Странно, но это очень напоминало работу из музея моего родного города, Разумея Васильева. Рука мастера чувствовалась в каждом изгибе, в каждой прожилочке на листьях. О других выставленных здесь, бесспорно, красивых изделиях я уже не могла думать...

– Вам приглянулся сей букет? – раздался рядом голос графа. Я вздрогнула, не в силах оторвать глаз от цветов, которые напоминали мне о моей прошлой жизни. – Это работа моего лучшего мастера, Любимова. Когда– то я переманил его у Мальцова за немалые деньги.

– Любимова? – прошептала я, наконец обернувшись к нему. – Но… позвольте, ваше сиятельство… разве это не работа Разумея Васильева?

Граф приподнял бровь, явно удивленный моей осведомленностью.

– Отец его, действительно, был Васильев – мастер необычайный. Но сын, после освобождения из крепостных, взял фамилию Любимов. – Он внимательно посмотрел на меня. – А вам, мадемуазель, откуда известно о Васильеве-старшем?

Я потупила взор.

– Родитель мой рассказывал о работах здешних мастеров, ваше сиятельство. Говорил, что Васильев имел редкостный дар… – солгала я, чувствуя, как горят щеки.

Граф медленно кивнул, но в его взгляде читалось недоверие, смешанное с любопытством.

– Удивительно… вы меня поразили, мадемуазель Вяземская, – протянул он, и тут же добавил: – К сожалению, отцовского гения в Любимове нет. Техника есть, но души… той самой, что была в работах его отца, недостает. Взять хотя бы его знаменитый букет в зеленой вазе.

Я снова взглянула на хрустальные цветы. Да, теперь, присмотревшись, я видела: работа была безупречной, но в ней не было той живой трепетности, что заставляла замирать сердце. Может, все дело в том, что тот букет создавал любящий отец для своей умирающей дочери?

Мне сразу же вспомнилась история создания того хрустального букета, которая напоминала больше красивую сказку. Но я-то знала, что все это было реальностью, просто отцовская любовь сотворила настоящее чудо…

Однажды зимой у крепостного мастера Гусевского завода Разумея Васильева заболела дочь. У неё было тяжелейшее воспаление легких, что в то время приводило к неминуемой смерти. От жара она бредила, вспоминая летний луг и цветы. А приходя в себя, она шептала: «Хочу лета… чтобы цвели цветы…».

Тогда её отец отправился на завод и за одну ночь создал для неё чудо: из раскаленного стекла он выдул и вытянул щипцами целый букет хрупких хрустальных цветов. То была гутная техника – сложная, требующая недюжинной силы и мастерства, ведь каждое движение нужно было успеть сделать, пока стекло еще не остыло.

И это действительно стало чудом, ведь увидев наутро сверкающий букет, девочка стала поправляться! А слух об её чудесном исцелении разнесся по поселку и дошел до заводчика.

К сожалению, в итоге он забрал хрустальный букет для своей образцовой комнаты, чтобы показывать его всему миру как диковинку. Так что этим цветам уже больше ста лет, и ими сейчас любуются люди двадцать первого века…

Мне вдруг страстно захотелось увидеть в глазах Туршинского тот самый живой интерес, что вспыхнул там минуту назад. И желание это было таким острым и внезапным, что слова сорвались с губ сами, прежде чем я успела их обдумать.

– Ваше сиятельство… а вам известна история того букета? – тихо спросила я.

– История? – он вопросительно поднял бровь. – Полагаю, мастер трудился по заказу. Как и над прочими вещами.

– О нет… – я покачала головой.

И, неожиданно для меня самой, вся история Разумея и его дочери выплеснулась из меня подобно расплавленному хрусталю.

Я говорила о болезни девочки, об её мечтах о лете, отчаянной ночи мастера у горна, о чудесном выздоровлении ребенка… Мой голос дрожал от волнения, и я боялась взглянуть на графа, ожидая насмешки.

А когда я замолчала, в комнате повисла тишина… Но я все же набралась храбрости и подняла на графа глаза.

Туршинский стоял, не сводя с меня задумчивого взгляда. Его лицо было серьезным, но в глубине темных глаз светилось что-то новое…

– Кто вы на самом деле, мадемуазель Вяземская? – произнес он тихо, и в его голосе я не услышала ни насмешки, ни подозрения. Зато было восхищение, которое он тщетно пытался скрыть за маской холодности.

Визуал к 13 гл

Композиция «Стеклянный букет». 1830-е гг. Васильев Разумей,

стекло бесцветное, стекло цветное, металл, дерево; выдувание в форму, техника гутная, золочение межстенное, работа токарная.

Место создания – Владимирская губ., Меленковский уезд, пос. Гусь-Хрустальный.

Букет хрустальный, автор – Михаил Любимов.

Примечание: у Разумея Васильева действительно было два сына, которые тоже стали мастерами Гусевской хрустальной фабрики как и их отец. А что касается букета... это фантазия автора.

Глава 14

Домой я возвращалась под большим впечатлением. А в голове все еще звучал тихий голос Туршинского: «Кто вы на самом деле, мадемуазель Вяземская?» Наверное, поэтому сердце отдавалось в ушах так, что я не слышала даже стука колес проезжающих мимо карет.

Какая же замечательная у них образцовая комната! А какие там диковинные вещи! И сам завод, что виднелся за высоким забором… Но попросить его провести меня туда я, разумеется, не осмелилась, о чем сейчас сильно жалела.

Но все эти восторженные мысли разом вылетели из головы, едва я переступила порог лазарета. Ведь первым делом я, разумеется, направилась к Феденьке. И мне хватило одного только взгляда на него, чтобы понять – дело плохо.

Мальчик снова лежал в жару, дыхание его было прерывистым и свистящим. А когда я осторожно заглянула ему в рот, то у меня аж потемнело в глазах от ужаса – его воспаленные гланды сильно распухли. Да так, что почти сомкнулись, оставляя в детском горлышке лишь крошечный просвет. Беда, да и только! Понятно теперь, почему ему так трудно дышать!

Но я и не думала опускать руки. Весь день я не отходила от мальчика, помогая ему делать полоскания, ставила ему компрессы, давала те новые микстуры, что появились у нас благодаря милости графа Туршинского. И так целую неделю.

Я выбивалась из сил, надеясь увидеть улучшение, и поначалу мне казалось, что воспаление отступает. Потому что жар спадал, и Феденьке становилось заметно легче. Но проходило немного времени, и болезнь возвращалась с новой силой, будто этого несчастного сироту преследовал какой-то злой рок.

Мальчик слабел с каждым таким приступом, и я уже не могла этого выносить. Ведь в его усталых глазах читался уже не детский испуг, а тихая покорность. Феденька даже уже не плакал, мальчонка лишь неподвижно лежал и глядел в потолок отрешенным взглядом... Это было для меня страшнее любого плача.

Увы, но лекарства не смогли избавить ребенка от самой причины этого недуга. И тогда у меня появилась мысль, от которой самой стало страшно. Но видя, как чахнет Феденька, я поняла – медлить нельзя.

Для этого мне пришлось обратиться за советом к нашему больничному доктору, Швейцеру, что наведывался в приют для осмотра воспитанников дважды в неделю. Человек он был отзывчивый и прилагал все возможные, а подчас и невозможные усилия для спасения Феденькиной жизни. Но, увы, его возможности были далеко не безграничны…

Дождавшись очередного его визита, я, набравшись духу, осторожно завела речь об операции.

– …А не удалить ли мальчику гланды, дабы прекратить эти мучительные ангины?

Доктор, будто ужаленный, отшатнулся от меня и всплеснул руками.

– Барышня, опомнитесь! Да вы ли это говорите? – воскликнул он. – Сия хирургическая манипуляция несусветно сложна и опасна! Она не для детского возраста! Одно неверное движение – и последствия могут быть самыми плачевными!

От досады я едва не наговорила ему лишнего. Ведь я-то знала об этой процедуре куда больше его!

В прошлой жизни у моей дочери был хронический тонзиллит. И как только я её тогда не лечила! Но болезнь отступила лишь после удаления у неё миндалин.

К сожалению, я не могла отправить Феденьку в будущее, где эта процедура стала уже обыденностью. Так что нужно было спасать мальчика здесь и сейчас. А еще я чувствовала, что доктор Швейцер чего-то мне не договаривает…

– Да неужто такие хирургические манипуляции никто еще не осилил? Я же где-то читала про это… – солгала я, не моргнув глазом, чувствуя, что стою на верном пути.

Доктор Швейцер тут же смутился, поправил пенсне и вздохнул, понизив голос, будто опасаясь, что нас подслушают стены.

– Ну, барышня, если уж вы такая осведомленная... – он неодобрительно покачал головой. – Да, в Москве и в Петербурге есть отдельные смельчаки из хирургов, что берутся за такое…

У меня сразу же отлегло от сердца.

Решено. Я вновь пойду к Туршинскому. С неслыханным прошением, которое вряд ли ему понравится. Но я наберусь смелости и попрошу его найти врача, который согласится сделать мальчику операцию!

Сердце замирало от одной этой мысли, но медлить было нельзя, и не только из-за состояния Феденьки. Имелась еще одна причина – до меня доходили слухи, что в скором времени граф Туршинский собирался отправиться в Санкт-Петербург. Ведь у него там, как утверждали знающие люди, жила дама сердца…

Приведя себя в порядок, я отправилась в его конторский дом, твердо зная, что от меня сейчас зависит жизнь ребенка.

Граф встретил меня на пороге своего кабинета горящим, пронзительным взглядом, словно все это время только и делал, что ждал моего появления.

– Ваше сиятельство, простите за неслыханную дерзость, – начала я, едва переведя дух, – но умоляю вас, сжальтесь над несчастным сиротой! Речь идет о жизни мальчика… Ему нужен хирург, каких в нашем городе не сыскать. Осмелюсь просить вас… нельзя ли выписать такого доктора из Москвы или Петербурга?

Я потупила взгляд, только сейчас осознавая, что моя просьба граничит с непозволительной наглостью. Да как я только осмелилась на такое?!

– Похоже, кон увеличивается…

Я понятия не имела, что обозначала его фраза, поэтому продолжила с еще большим упорством:

– Я знаю, это потребует много денег, и совесть не дает мне покоя, что я прошу о таком! Но иного выхода у меня нет…

К моему удивлению, граф меня внимательно выслушал, а его лицо так и осталось спокойным.

– Не волнуйтесь, Настасья. Вы напрасно так терзаетесь из-за денег, – произнес он небрежно. – И позвольте заметить, подобные операции искусные врачи предпочитают совершать в собственных, превосходно обустроенных кабинетах. Да и едва ли петербургское светило снизойдет до путешествия в сей уездный городишко... Гораздо надежнее будет доставить к нему самого больного. Что же до лучшего лечения – будьте покойны, в Петербурге я имею все возможные связи, дабы обеспечить мальчику попечение лучших докторов.

– Вряд ли такое возможно, ваше сиятельство. Кто ж за ним присмотрит в дороге?!

Туршинский сделал небольшую паузу, глядя на мое пораженное лицо.

– Я как раз на днях отбываю в Санкт-Петербург. Я могу взять вашего воспитанника с собой. Разумеется, при условии, что вы поедете вместе с нами…