Текст книги "Сосланная жена дракона. Хозяйка Серой крепости (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25 Он не бежит

Глава 25 Он не бежит

Вельк стоит у дальнего поста и смотрит прямо на нас.

До этой минуты серые мундиры вокруг крепости казались одинаковыми. Теперь я различаю их командира без подсказки: высокий мужчина в застёгнутом до горла плаще, с узким шрамом возле уха. Он не подходит к воротам и не пытается оправдаться. Лишь коротко говорит что-то офицеру, после чего караулы у западной стены удваиваются.

– Он понял, что Селестра назвала его, – говорю я.

Дейр закрывает переговорное окно деревянной заслонкой.

– Или понял, что мы узнали имя. Пока у магистрата есть свидетельство семилетней давности и слова кучера, которого нельзя найти. Для ареста нужно больше.

Кайрен смотрит вслед Вельку.

– Будет больше.

Уверенность звучит тихо. Прежде она успокоила бы меня, сейчас заставляет проверить всё, что мы приготовили. До конца отсрочки остаётся меньше суток. Ревизор должен увидеть факты прежде, чем Морвель сумеет превратить их в семейный скандал.

В крепости начинается уборка, хотя чистить и без того чистый двор ради чиновника я запрещаю. Мы готовим столы у внутренней решётки, выносим журналы, раскладываем копии по датам. Аделина опечатывает коробки серых солей и оставляет возле каждой список реакций без заранее сделанных выводов. Корн репетирует показания, сбивается на первой дате и сердится так, что Бесса отнимает у него лист.

– Не учите речь, – советую я. – Расскажете, что видели и что подписали. Если не помните число, так и скажете.

– Ревизоры не любят, когда коменданты чего-то не помнят.

Корн забирает лист обратно, но уже не пытается запомнить его целиком.

– Ещё меньше они любят, когда коменданты слишком хорошо помнят подготовленный текст, – замечает Кайрен. – Оставьте даты документам.

Снаружи трубят на рассвете. Над северной дорогой появляются три чёрные точки. Драконы опускаются за периметром по одному, поднимая мокрую траву тяжёлыми крыльями. Первый всадник носит белый плащ имперской ревизии. За ним приземляются двое стражников.

По дороге следуют фургоны с канцеляристами, аптекарем и запечатанными ящиками для образцов. Мы успеваем увидеть всё это с башенной площадки, когда с востока подъезжает ещё один отряд.

Морвель не бежит.

Он прибывает открыто, в карете с гербом Санитарной палаты, привозит собственных писарей, лекарей и аккуратно уложенные папки. Вельк встречает его у поста, принимает короткий приказ и идёт рядом с каретой до внешнего кольца.

– Если бы Морвель боялся, он бы не приехал, – шепчет Корн.

– Он боится, – отвечаю я, наблюдая, как чиновник спокойно поправляет манжет перед встречей с ревизором. – Просто уверен, что страх можно оформить правильной бумагой.

Имперского ревизора зовут лорд Хальд. Он не тратит время на приветствия. Проверяет печати на воротах, полномочия Дейра, решение окружного магистрата и точное время отсрочки. Затем велит поставить три отдельных стола: для крепости, Палаты и независимого аптекаря. Никто не передаёт документы из рук в руки без записи.

Морвель соглашается со всеми правилами. Его спокойствие действует на людей сильнее угроз. Он выглядит человеком, который сам вызвал проверку и теперь терпеливо помогает чиновникам разобраться в досадном недоразумении.

– Прежде чем мы начнём, – произносит он, когда канцеляристы рассаживаются, – я обязан заявить о конфликте интересов у всех основных обвинителей.

Хальд продолжает сверять номера печатей и только подвигает к Морвелю чистый лист.

– Говорите. Если уйдёте в семейную историю, я вас остановлю.

– Семья здесь очень кстати, – Морвель вынимает из папки заключение комиссии и кладёт его так, чтобы крупная подпись Кайрена оказалась сверху. – Главная обвинительница уже требовала расследовать эти поставки. После этого врачи официально признали Лиану Вальдер нездоровой. Сейчас она сама отменила лечение и предлагает вам считать признаком заговора всё, что раньше называли её навязчивостью.

Я беру назначения, но Хальд накрывает ладонью свободный край стола.

– Не сейчас, госпожа Вальдер. Я дам вам ответить.

Морвель слышит в этом поддержку и достаёт второй лист.

– Селестра Вальдер провела семь лет под опекой с тем же расстройством. Её показания изменились после встречи с ребёнком, которого она хочет вернуть.

Из чистой кареты доносится резкий стук. Селестра поставила кружку так сильно, что вода пролилась на плед. Магистрат что-то говорит ей через дверцу; она вытирает колени и заставляет себя ждать вопроса. Верена стоит в стороне и на этот раз не пытается её успокаивать.

– У мальчика нет подлинного свидетельства о рождении, – продолжает Морвель уже быстрее. – Имя менялось, медальон мог попасть к нему от любого взрослого. Перстень генерала подтвердил кровь дома, однако Рован был далеко не единственным Вальдером.

Тайр сидит в глубине комнаты и всё слышит. Я передвигаю стул, закрывая Морвеля, но мальчик сердито толкает меня между лопаток и снова высовывается. Прятаться после семи лет он явно больше не собирается.

– И наконец, генерал Вальдер, – Морвель словно бережёт самый убедительный довод напоследок. – Он отстранён от командования, нарушил порядок санитарного подчинения и заинтересован в том, чтобы объявить возможного племянника жертвой заговора. Это снимает вопрос о его собственном отказе исполнить приказ.

Кайрен молчит, пока ревизор не поворачивается к нему.

– Возражения?

– Факты моего отстранения и родства указаны верно, – отвечает муж. – Поэтому я передал все найденные материалы до выводов и не требую признать Тайра сыном Рована без проверки. Остальное докажут документы и люди, которые не состоят со мной в родстве.

Морвель слегка улыбается. Он ждал, что Кайрен станет защищать имя семьи и тем подтвердит его слова.

– Госпожа Вальдер? – Хальд обращается ко мне.

– Я не прошу верить моему состоянию или памяти. Проверьте назначения, время повышения доз, реальных детей в палатах, номера партий и внешних солдат, которым стало плохо после профилактического приёма. Эти факты существуют без моего согласия.

Ревизор помечает что-то в листе. Морвель больше не улыбается, зато сразу переходит к следующей линии защиты.

– Прекрасно. Тогда Палата настаивает на правильной последовательности. Сначала нужно установить, была ли вспышка достаточно опасной для Протокола Огня. Отчёты показывают высокую смертность, отсутствие устойчивого улучшения и угрозу выхода инфекции за периметр.

– Отчёты лгут, – Корн говорит раньше, чем Хальд разрешает ему. Осознав ошибку, комендант мнёт край своей шапки, но уже не отступает. – Я подписывал итоговые листы. Цифры приходили сверху и не совпадали с палатами.

Морвель поворачивается к нему с мягким сожалением.

– Господин Корн пытается снять с себя ответственность. Именно местный комендант отвечает за перепись и подтверждает каждую смерть. Палата получала документы с его печатью.

Корн бледнеет. Я кладу перед ним журнал старых запросов, где он отмечал несоответствия ещё до моего приезда.

– Он спрашивал, почему цифры расходятся, – говорю я. – Ответы приходили из вашей канцелярии. Подписи здесь.

Хальд забирает журнал в свою зону стола. Морвель не спорит с существованием писем.

– Обычная корректировка запоздавших данных. В карантинах часть смертей регистрируют позже, часть пациентов переводят под другими номерами. Госпожа Вальдер не обладает подготовкой, чтобы толковать санитарную статистику.

– Зато я способна отличить живого ребёнка от умершего, – отвечаю я.

Тайр сзади тихо говорит:

– Тут даже учиться не надо.

Уголок рта Хальда едва заметно дёргается. Морвель пропускает детскую реплику и обращается прямо к ревизору.

– Мы тратим последние часы отсрочки на впечатления и семейные истории. Если крепость утверждает, что смертность подделана, пусть представит доказательство, пригодное для официальной проверки. Оригинальные записи, цепочку внесения данных и хотя бы одного человека, которого в документах Палаты объявили умершим ошибочно.

Он складывает руки на столе и впервые смотрит мне прямо в лицо.

– Покажите ваших мёртвых, госпожа Вальдер.

Глава 26 Мертвые дети приходят сами

Глава 26 Мертвые дети приходят сами

– Бесса, приведи Милу, Реми и Иви, – прошу я, не отводя глаз от Морвеля. – Остальные останутся в палатах, пока Аделина не разрешит.

Чиновник склоняет голову, будто ожидал очередного эмоционального ответа и получил слишком простое распоряжение.

– Вы собираетесь устроить представление с больными детьми? – Морвель переводит взгляд на детское крыло.

– Вы потребовали хотя бы одного человека, объявленного умершим, – напоминаю я. – Их будет трое. Ещё двоих лекарка не разрешает выводить на холод.

Хальд приказывает канцеляристам приготовить реестр. Независимый аптекарь освобождает край стола, а имперские стражники отодвигают людей Морвеля от окна. Вельк остаётся возле своего командира. Он смотрит не на ворота, а на западную башню и бывшую канцелярию.

Первой приходит Мила. На ней слишком большой шерстяной платок, концы которого волочатся по полу. Девочка несёт лоскутную куклу и хмурится на всех взрослых за решёткой.

– Как тебя зовут? – Хальд старается смягчить голос, но девочка слышит в нём взрослого, который привык получать ответы.

Мила пятится за Бессу. Вчера она охотно объясняла Корну, что умерла во вторник; перед белым плащом ревизора от её смелости остаётся только один глаз над локтем служанки.

– Можно я? – спрашиваю я у Хальда и, получив кивок, сажусь на корточки. Платок снова сползает Миле на нос. Она сердито отпихивает его, а потом тянет меня за ворот ближе.

– Я не хочу ему говорить, – шепчет она слишком громко.

– Тогда скажи мне. Канцелярист всё равно запишет.

Мила проверяет, действительно ли перо ждёт в стороне, и нехотя выбирается из-за Бессы.

– Мила Тесс. В приюте была Мила Тесс, а здесь я сорок вторая.

Канцелярист листает сводку. Перо Хальда перестаёт постукивать по столу, когда находится нужная строка: пациент сорок два умер шесть дней назад, тело передано на санитарное уничтожение. Обе печати стоят на месте.

– Узнаёшь значок приюта? – Ревизор поворачивает карточку, не придвигая её к решётке.

Девочка кивает куклой вместо головы.

– А ещё у меня пятнышко за ухом. Аделина знает. Книга сказала, что я умерла, но госпожа Лиана велела книге не верить.

– Я выразилась немного иначе, – уточняю я.

– Смысл такой же, – Мила наконец выходит из-за Бессы целиком.

Аделина показывает ревизору ежедневные записи и отмеченную родинку. Температуру Миле измеряли до указанной смерти и продолжали измерять после неё.

Морвель не отступает.

– Возможна путаница номеров. В тяжёлые дни дети переходили между палатами.

– Поэтому мы принесли второй список, – я подаю перепись с именами, приметами и прежними местами проживания. – Её составляли при свидетелях, без старой книги перед глазами.

Реми входит сам. Он всё ещё быстро устаёт, поэтому Корн несёт за ним табурет. В итоговом отчёте мальчик умер на день раньше Милы. В кухонной книге в тот же день записано, что Реми отказался от каши, но вечером съел хлеб. Бесса узнаёт собственную пометку и объясняет, почему запомнила: мальчик спрятал кусок под подушку для Тайра.

– Кухонная запись не является медицинской, – замечает Морвель.

– Зато умершие обычно не просят вторую кружку компота, – Бесса упирает руки в бока. – Этот просил.

Хальд не позволяет спору разрастись. Он сверяет даты, подписи, опрашивает Корна и отправляет своего канцеляриста проверить постельную ведомость. Там Реми получал чистое бельё после даты смерти.

Иви появляется последней, сердитая из-за маски и запрета взять деревянную ложку. Заяц с разными ушами торчит из-под её локтя. Девочка садится рядом с Реми и сразу сообщает ревизору:

– Я тоже умерла. Только давно. Тогда у зайца ещё одного уха не было.

В комнате слышится нервный смешок. Даже Дейр на миг отворачивается. Морвель остаётся неподвижен.

Карточка Иви содержит дату недельной давности. Аделина показывает перевязку локтя, сделанную позже, и журнал отмены подозрительного порошка. После отмены температура снижалась постепенно, без чудесного исцеления, но резких приступов больше не было.

Независимый аптекарь просит разрешения осмотреть детей. Он работает за отдельной перегородкой, меняет перчатки после каждого ребёнка и подтверждает: все трое живы, признаки болезни сохраняются, личности совпадают с первичными карточками.

– Трое из трёх, – произносит Хальд. – Где ещё двое?

– В постелях. Одному тяжело дышать после холодного воздуха, у второй сегодня снова поднялась температура, – отвечает Аделина. – Я не выведу их ради числа. Ревизор может осмотреть палаты через внутреннее окно, если соблюдёт правила.

Хальд соглашается. Морвель пытается возразить, что посещение заразного крыла опасно, но независимый аптекарь напоминает: ревизионная группа прибыла именно для проверки карантинного объекта и подготовлена.

Пока они осматривают палаты, я возвращаю детей к завтраку. Мила уже не держится за мою юбку. Перед дверью она поворачивается к столам снаружи.

– А теперь книга исправится? – Мила придерживает сползающий платок.

– Сначала взрослые должны признать, кто и зачем написал неправду, – отвечаю я.

– Это долго? – Девочка уже знает ответ по моему лицу.

Я смотрю на Морвеля, который объясняет своим писарям новую линию защиты.

– Они постараются сделать долго. Мы постараемся не позволить.

После осмотра Хальд уже не обсуждает, существует ли подделка. Он требует установить путь каждой цифры: первичная карточка, дневной журнал, итоговая книга крепости, сводка Палаты. Корн приносит первые три комплекта карточек. Аделина – свои записи. Я выкладываю копии итоговых страниц, которые мы сделали ночью.

– Копии, – Морвель касается края одного листа кончиком пера. – Без оригинала нельзя установить время внесения правок. Госпожа Вальдер могла переписать их после того, как решила обвинить Палату.

– Почерк Нельса, печать Корна и входящий номер вашей канцелярии, – отвечаю я. – Ваши ответы ссылаются на эти же страницы.

– Ссылаться можно на другой вариант. Для экспертизы нужен подлинник.

Хальд поддерживает это требование. Не потому что верит Морвелю: живые дети уже стоят в протоколе. Оригинал покажет чернила, исправления, последовательность листов и то, откуда пришли окончательные цифры.

– Принесите главную книгу карантинной канцелярии, – распоряжается он.

Корн зовёт Нельса. Писарь появляется почти сразу, будто ждал в коридоре. На пальцах свежие чернила, воротник застёгнут криво. Он уверяет, что утром книга была в запираемом шкафу канцелярии.

– Ключ у кого? – спрашиваю я.

– У меня и у коменданта, – Нельс достаёт свою связку. Металлическое кольцо звякает о пуговицу. – После переноса копий оригинал никто не трогал.

Мы идём в канцелярию вместе: я, Корн, Нельс и один имперский стражник. Кайрен остаётся у ворот с ревизором, потому что его присутствие при поиске Морвель тоже попытался бы назвать давлением.

Дверь заперта. Печать на ней выглядит целой. Нельс вставляет ключ, дважды промахивается мимо скважины и раздражённо объясняет, что пальцы окоченели.

Внутри холодно. Чернильницы стоят ровно, бумаги сложены по краям столов, в очаге под золой ещё тлеет один уголёк. Шкаф у дальней стены тоже заперт.

Корн открывает его своим ключом.

На верхней полке лежат ведомости еды. На средней – старые карточки. Нижняя полка, где всегда хранилась большая книга в серой коже, пуста.

Нельс смотрит на пустое место и прижимает связку ключей к груди.

– Она была здесь.

Я подхожу к очагу. Под серой золой виднеется обгоревший край плотной бумаги.

Главный журнал исчез.

Глава 27 Писарь

Глава 27 Писарь

Обгоревший край рассыпается, когда я касаюсь его щипцами.

Имперский стражник закрывает дверь канцелярии и отправляет второго человека за ревизором. Нельс остаётся возле шкафа. Он больше не прижимает ключи к груди; связка висит в опущенной руке и тихо позвякивает.

– В очаге горела книга? – Корн смотрит на серую золу, словно ещё надеется увидеть там дрова.

– Бумага и кожа, – отвечаю я. – Сколько именно, установит ревизор.

Нельс облизывает пересохшие губы.

– Здесь постоянно сжигают черновики. Вы сами запретили выносить исписанные листы из канцелярии.

– Черновики тоньше, – я поднимаю щипцами кусок прошивки. На обугленном льне сохранился узел. – И их не сшивают в книгу.

Хальд приходит вместе с Кайреном и независимым канцеляристом. Морвеля оставляют у ворот под охраной, но его голос доносится через коридор: глава Палаты требует присутствовать при осмотре и называет происходящее попыткой скрыть ошибки крепости.

Ревизор не отвечает. Он велит опечатать очаг, шкаф и оба ключа. Потом просит перечислить всех, кто мог войти сюда после переноса копий.

Корн называет себя, Нельса и уборщицу, приходившую утром под присмотром писаря. Я была здесь ночью, когда мы забирали документы. Аделина заходила за лечебником. Освин менял заедающую ставню три дня назад.

– Слишком много, – замечает Хальд.

– Для канцелярии много, – соглашаюсь я. – Для главной книги всё равно двое. Шкаф открывали ключом. Следов взлома нет.

Корн отдаёт свой ключ. На кольце толстый деревянный жетон, вырезанный Освином много лет назад. Ключ Нельса выглядит таким же, только зубцы блестят ярче.

– Его недавно точили, – говорит Кайрен.

Писарь вскидывается.

– Ключ заедал! Господин Корн знал. Я отдавал кузнецу.

– Какому? – спрашивает Хальд.

Нельс называет мастера из посёлка за рекой. Из-за карантина тот не мог попасть внутрь больше недели. Писарь тут же исправляется: ключ точили ещё до закрытия ворот. Корн морщит лоб и не помнит такого разрешения.

Я обхожу комнату. Столы стоят ровно, зато возле печи на камне осталось мокрое пятно. Утром никто не мыл канцелярию: ведро уборщицы целое, тряпка сухая. Пятно пахнет не водой, а крепким аптечным спиртом.

– Огонь плохо брал сырую кожу, – говорю я. – Его разжигали спиртом. Откуда он здесь?

Нельс смотрит на полку с чернилами.

– Для очистки перьев.

На полке бутылка почти полная. Аделина хранит спирт в аптечной под замком. У самого Нельса в комнате при канцелярии есть маленький дорожный набор: чернила, растворитель, песок. Я видела его в первый день, когда писарь приносил мне приказ о карантине.

Хальд разрешает обыск. Нельс требует записать, что возражает, и сам показывает дорогу. Его комната находится за одной стеной с канцелярией: узкая кровать, стол, сундук, таз с серой водой. На подоконнике сохнет свежевымытый рукав рубашки.

– Чернила пролил, – объясняет он прежде, чем его спрашивают.

Я не трогаю одежду. Смотрю на маленькую железную жаровню под окном. Пепел в ней холодный, но в щели между ножкой и полом застрял свернувшийся чёрный лист. Стражник вытаскивает его плоским ножом.

Одна сторона выгорела. На другой осталась половина таблицы и несколько слов: «скорректировать согласно окончательной сводке». Ниже – номер, совпадающий с карточкой Милы.

Канцелярист кладёт рядом копию. Почерк тот же.

– Это ничего не доказывает, – Нельс говорит быстрее. – Я вёл книгу. Конечно, там мой почерк.

– Доказывает, что лист из исчезнувшего журнала оказался у вашей жаровни, – Хальд поворачивает находку к свету. – Продолжайте осмотр.

В сундуке лежат три новых рубашки, сапоги из хорошей кожи и письмо без подписи. Автор обещает место в столичной карантинной канцелярии после «завершения работы с серым объектом». Я читаю формулировку дважды. Серым объектом в переписке Палаты называют нашу крепость.

Нельс отходит к стене.

– Я не знал про огонь.

Морвель за дверями продолжает требовать допуска. Писарь слышит его и словно вспоминает, на кого рассчитывал.

– Это обычное назначение. Мне обещали повышение за точные отчёты.

– Точные? – Корн берёт копию строки Милы. – Ты записал живого ребёнка умершим.

– Я переписывал цифры, которые приходили сверху! – Нельс впервые срывается на крик. – Вы сами ставили печати, господин комендант. Не делайте вид, что ничего не видели.

Корн опускает лист. Возразить ему нечем.

Хальд не позволяет им перекладывать вину друг на друга. Ставит Нельса у стола, велит принести все найденные письма и спрашивает, когда начались исправления. Писарь пробует отвечать общими словами, путается в датах, требует защитника. Ревизор объясняет: право молчать у него есть, но найденные в комнате листы всё равно войдут в дело.

Нельс выбирает говорить.

Сначала из Палаты приходили готовые итоговые числа. Ему велели «устранять задержки местного учёта». Позже появился отдельный список детей, чьи номера нужно было переносить в умершие раньше фактического исхода. Если ребёнок действительно умирал, разница никого не интересовала. Если поправлялся, Нельс должен был сообщить.

– Кому? – спрашиваю я.

– В центральную канцелярию. Ответы забирали с обозами. Имена я не знаю, – Нельс растирает след от чернил на большом пальце.

– Тайр был в таком списке? – спрашиваю я, хотя по его лицу уже вижу ответ.

Писарь смотрит на дверь, за которой мальчик ждёт вместе с Бессой. Потом кивает.

– Его велели отмечать отдельно. Докладывать о температуре, лекарствах и обо всех, кто интересуется бумагами. Если начнёт поправляться – сразу.

У меня холодеет спина. Пока мы спасали Тайра, кто-то из этой комнаты сообщал, что мальчик не умирает по расписанию.

– Журнал вы сожгли после требования Хальда? – Кайрен спрашивает без нажима. От этого Нельс пугается сильнее.

– До. Морвель приехал, и мне передали через внешнего служителя, что старые черновики нужно уничтожить до проверки. Я вынес книгу по частям. Обложка не горела, я добавил спирт. Потом вы позвали меня к воротам, и я не успел убрать всё, – слова вываливаются из Нельса всё быстрее.

– Кто передал? – Кайрен остаётся возле двери, не приближаясь к писарю.

– Человек Велька. Молодой, с ожогом на шее, – Нельс торопливо качает головой. – Имени не знаю.

Стражники уводят Нельса в пустую кладовую под охрану. Хальд возвращается к Корну. Комендант стоит возле своего стола и крутит деревянный жетон на ключе.

– Вы видели несостыковки, – говорит ревизор. – Подписывали книги и позволяли писарю менять цифры.

Корн мог бы напомнить о приказах, страхе перед Палатой и семье, которая жила за периметром. Вместо этого кладёт ключ на стол.

– Видел. Сначала спрашивал. Потом привык получать ответы, после которых лучше молчать. Печати мои.

Хальд снимает его с должности санитарного коменданта до суда и назначает временно отвечать за хозяйство под контролем имперского стражника. Корн выслушивает решение, снимает знак с воротника и передаёт мне связку хозяйственных ключей.

– Я всё равно могу носить воду? – спрашивает он.

– Можете, – отвечает Хальд. – Только документы больше не подписываете.

Корн кивает и идёт к цистерне. Бесса молча суёт ему в руки пустое ведро, оставляя место рядом с собой.

Мы заканчиваем разбирать остатки журнала. Среди обгоревших листов канцелярист находит распоряжение, которое Нельс не успел уничтожить. Бумага сложена вчетверо, край почернел, зато входящий номер и печать Палаты целы.

Хальд разворачивает лист.

В нём предписано снять Тайра с обычного маршрута приютов и доставить именно в Серую крепость.