Текст книги "Сосланная жена дракона. Хозяйка Серой крепости (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19 Закрытые каналы

Глава 19 Закрытые каналы

Та же серая метка.

Аделина забирает письмо, ещё раз проверяет номер партии и только потом позволяет себе выругаться.

– Одиннадцать человек за сутки. Порошок давали здоровым служащим перед дежурством в приёмном покое. Первые трое слегли через час, остальные – к вечеру.

– Есть умершие? – спрашиваю я.

– В письме не сказано. Лекарь просит срочно сообщить, что делать.

На полях другим наклоном дописана температура утром и после отмены вечерней дозы. У семи больных жар перестал расти.

– Он уже убрал порошок, – говорит муж. – Не дождался разрешения Палаты.

– И правильно сделал. Ответим: подозрительную партию изъять, людей поить, следить за дыханием и не смешивать остатки с хорошими солями. Мне нужны его наблюдения каждые шесть часов.

Аделина диктует, я записываю. Дейр принимает письмо через решётку, но не обещает, что оно дойдёт тем же неофициальным путём. Драконий курьер Ремара улетел дальше на север, а военная сеть теперь проверяет каждый адрес.

– Отправьте служебно, – требует Кайрен. – Угроза гарнизонному госпиталю подтверждена.

Полковник смотрит на новый серый пост у дороги.

– Я отправлю. Но копия уйдёт в Палату раньше, чем в Ремар.

Связист передаёт первые строки, затем канал обрывают. Сообщения о лекарственных партиях теперь принимаются только через центральную комиссию – во избежание паники и самовольной отмены лечения.

– Они запрещают врачам прекращать препарат, от которого людям хуже, – Аделина снимает очки. На переносице остаются две красные отметины. – И называют это лечением.

Кайрен просит Дейра зарегистрировать отказ. Офицер Морвеля напоминает о совместном подчинении, но полковник отвечает, что журнал периметра пока ведёт он. После их спора у ворот ставят второй караул.

К утру ответы приходят ещё из двух мест. Один официальный, осторожный: госпиталь Ларны не наблюдает отклонений при соблюдении предписанной дозировки. Внизу указан номер хорошей партии, той самой, после которой наши дети медленно поправлялись.

Второе письмо приносит торговец солью. Лекарка дорожного приюта писала на обороте счёта, торопливо, с кляксой возле каждой фамилии. Серые коробки она открыла три дня назад. Четверых после порошка затрясло, двоих вырвало прямо в перевязочной. Лекарка решила, что внутрь попала сырость, спрятала коробки в чулан и достала старый запас. К вечеру люди попросили еды. Больше никто не слёг.

Я делю лист пополам, затем зачёркиваю заголовок «лекарство». Слишком широко. Аделина пишет слева номера тех партий, на которых дети поправлялись, справа – серые метки и дозы. Кайрен подсовывает под её локоть карту поставок.

– Так честнее, – говорю я. – Плохими были коробки, а Палата попробует сделать вид, будто мы отвергаем лечение целиком.

Бесса приносит хлеб и стряхивает крошку с правой колонки.

– Их ведь развозили к больным, – замечает она. – Там после порошка человеку хуже, а все ругают лихорадку. Удобно.

Кайрен кладёт перо.

– Что удобно?

Бесса сразу жалеет, что вмешалась. Перекладывает корзину из руки в руку и смотрит на меня.

– Не знаю я ваших дел, господин генерал. Только здоровому солдату лихорадку не припишешь. Потому и заметили.

Вот чего не хватало нашей схеме. Дети, уже записанные больными, могли ухудшаться сколько угодно – бумага всё объясняла заразой. Два человека Дейра и служащие Ремара порошок получили для профилактики. Болезни, на которую можно свалить приступ, у них не было.

Кайрен переворачивает чистый лист.

– С этого начнём предупреждение. Здоровые люди, одна партия, одинаковая реакция.

Он составляет краткий текст для всех военных госпиталей. Без обвинений, только номера, признаки и требование временно отделить коробки до проверки. Дейр ставит регистрационный штамп, связист начинает передачу – и почти сразу с восточного поста приходит запрет.

Приказ подписан новым начальником санитарного округа. Любые общие рассылки из Серой крепости объявлены недостоверными до прибытия ревизора. За распространение сведений грозит арест после снятия карантина.

– Сначала мы заражённые, теперь недостоверные, – Корн читает подпись. – Удобная болезнь. Даже разговаривать запрещает.

До ревизии остаётся тридцать один час.

За это время утренний обоз успел пройти развилку. Дейр отправил проверяющих, но они имеют право только осмотреть печати и задержать груз при явном повреждении. Коробки целы. Бумаги оформлены безупречно. К вечеру партия окажется в трёх новых госпиталях.

Кайрен пробует гражданскую почту. Человек Морвеля возвращает посыльного от внешнего кольца: карантин запрещает передачу частных писем. Торговец, доставивший записку лекарки, уже уехал. Драконы Дейра подчиняются военному приказу. На крыше нет даже голубятни.

– Можно обратиться к Вальдерам через управляющего, – предлагает Корн.

– Домовую связь тоже ведёт военный узел, – отвечает Кайрен. – После отстранения мои коды заблокированы.

– У главы одного из крупнейших домов нет способа отправить жене письмо без разрешения полковника?

– Был. Я предпочитал приказы.

Кайрен говорит сухо, но я слышу, что ответ относится не только к связи.

Мы возвращаемся к опросам. Делать вид, что времени достаточно, помогает работа. Я сверяю имена с койками. Аделина дважды обходит детское крыло. У Иви впервые за несколько дней нормальная температура. Он требует вернуть ложку, которую Бесса отняла после ночной попытки защищать ворота.

Тайр отдаёт ему свою и садится у окна. Оттуда виден внешний пост. Мальчик считает людей Морвеля и шепчет цифры зайцу с разными ушами.

– Они ночью сменились, – сообщает он мне. – Было восемь, стало двенадцать. Двое ходили к западной стене.

Западная стена упирается в заброшенные подвалы и старый проход, который Освин показал мне в первый день. Я нахожу хранителя у цистерны. Он уже знает о дозоре: оставил тонкую полоску муки у внутренней двери прохода, и следов на ней нет. Снаружи замок могли осматривать, но войти пока не пытались.

– Если ревизор задержится, попытаются, – говорит Освин. – За западной стеной их с дороги не увидят.

Мы переносим документы из комнаты возле подвала в бывшую часовню. Копии делим: одну оставляем у Корна, вторую прячем в пустом ящике для свечей, третью Аделина вкладывает между страницами старого лечебника. Нельсу сообщаем только о первой.

Писарь замечает исчезновение стопок и спрашивает, кто распорядился нарушить порядок хранения.

– Я, – отвечает Корн. – Можете записать.

Нельс записывает слишком охотно.

Вечером ветер меняется. Дым от наружных костров тянется к крепости. Морвельские солдаты жгут сырые ветки, и двор наполняется запахом, от которого дети начинают кашлять. Кайрен требует перенести костры. Офицер за стеной делает вид, что не слышит человека без командования.

Дейр приходит сам и приказывает убрать огонь ниже по склону. Его исполняют, но с задержкой, достаточной, чтобы показать границу власти. Полковник остаётся у ворот.

– Ревизор вылетел, – сообщает он. – Потом погода закрыла северный перевал. Где он сейчас, неизвестно.

– А предупреждение?

– Комиссия не разрешила общую передачу. Ремар получил короткий ответ, потому что он был адресным. Остальные – нет.

Один госпиталь сможет прекратить выдачу. Три новых начнут её утром.

Кайрен смотрит на карту так долго, что контуры дорог расплываются под тенью его плеча. Я вспоминаю первый день и слова Освина: цистерна, западный проход, сигнальная башня. Тогда башня показалась остатком старой крепости, такой же бесполезной, как проржавевшие кольца для факелов.

– Освин, – зову я. – Для чего использовали башню?

Старик поднимает голову от связки ключей.

– До военных кристаллов? Для всего. Пожар, нападение, обвал дороги. Днём зеркала, ночью цветной огонь.

– Соседние посты её увидят?

– Если тучи не лягут на хребет, увидит Дозорная скала. От неё – Ларна и перевал. Только башня тридцать лет молчит.

– Почему?

Освин морщит нос.

– Лампа заела, зеркала слепые, лестница местами злая. Когда поставили кристалл внизу, чинить не стали.

Кайрен уже сворачивает предупреждение до старого сигнального кода: опасная поставка, номер партии, прекратить выдачу, подтвердить приём. Освин читает, водит узловатым пальцем по строкам и вычёркивает половину.

– Башня не писарь. Столько не скажет. Дадим «лекарство – опасность», складской знак и запрос свободного канала. Если Скала ответит, остальное передадим повтором.

Снаружи люди Морвеля закрыли дороги и военную связь. Над ними пока остаётся небо.

Освин снимает со стены самый длинный ключ.

– Поднимайтесь, госпожа. Посмотрим, вспомнит ли старая башня, как говорить.

Глава 20 Сигнал

Глава 20 Сигнал

Старая башня встречает нас запертой дверью.

Освин вставляет ключ, наваливается обеими руками и ничего не добивается. Кайрен отодвигает его, пробует повернуть. Ржавый механизм скребёт внутри камня, но засов не выходит.

– Сказал же, лестница злая, – ворчит хранитель. – Дверь у неё характером не лучше.

Я приношу масло из кухни и тонкий нож. Пока Кайрен очищает скважину, Освин заставляет меня держать лампу так, чтобы пламя не коптило ему в лицо. С третьей попытки ключ проворачивается. Дверь открывается на ладонь и упирается в осыпавшийся камень.

За нами собираются дети. Бесса расталкивает любопытных, Аделина напоминает, что башенная пыль не лечит сыпь. Тайр остаётся в первом ряду и держит Иви за ворот, когда тот пытается проскользнуть внутрь.

– Вернёмся, когда зажжём огонь, – обещаю я.

– А если не зажжёте? – спрашивает Иви.

Освин просовывает руку в щель и ощупывает завал.

– Тогда вернёмся сердитые и попробуем снова.

Камень удаётся вытащить по одному. Дальше начинается винтовая лестница, узкая, покрытая пылью и птичьими перьями. Хранитель проходит первый пролёт, останавливается, прижимая ладонь к боку, и протягивает мне связку ключей.

– Я до площадки не дойду. Колено сегодня решило служить Палате.

Он объясняет устройство лампы: нижний бак, четыре цветных стекла, поворотная рама, два зеркала. Красное означает огонь и нападение, зелёное – безопасный путь, синее раньше предупреждало о болезни. Для опасного лекарства придётся дать синий, затем красный и складской номер короткими белыми вспышками.

– Дозорная скала знает такой порядок? – уточняет Кайрен.

– Если там не посадили мальчишку, который учился только кристаллы гладить. Код висит на каждой старой заставе.

Мы поднимаемся вдвоём. Кайрен идёт впереди и проверяет ступени пяткой. На третьем витке одной плиты не хватает; он перекидывает через провал обломок двери, ждёт, пока я перейду, и забирает его для обратного пути.

Внутри башни холоднее, чем во дворе. Ветер свистит в бойницах, гоняет пыль по ступеням. Я прикрываю рот рукавом и считаю пролёты, чтобы не думать о высоте. На шестом дыхание сбивается. Кайрен замечает, но не предлагает нести меня и не спрашивает, не хочу ли я вернуться.

– Передохнём, – говорит он и садится на ступень выше.

Так он делал раньше, в первые месяцы нашего брака, когда мы ездили проверять северные укрепления. Не говорил, что устала я. Находил причину остановиться самому, разворачивал карту и ждал, пока дыхание выровняется. Потом перестал ездить со мной, а я перестала напоминать.

– Через минуту, – отвечаю я.

Он достаёт из кармана кусок мела и отмечает треснувшую ступень. Обычное движение возвращает нас в настоящее: крепость, карантин, серый флаг за стеной.

Верхняя площадка закрыта люком. Здесь ключ не нужен – дерево разбухло от сырости. Мы толкаем вместе. Люк сдаётся резко, и в лицо бьёт ветер.

Сигнальная комната круглая, почти целиком занята огромной лампой. Стёкла покрыты копотью, зеркала потемнели, на поворотной раме свито пустое гнездо. В баке осталось немного старого масла, густого, как каша.

Кайрен налегает на главную ручку. Та проходит четверть круга, кашляет ржавчиной ему на рукав и встаёт.

– Заело, – сообщает он.

– Освин будет счастлив. Он предупреждал генерала, а генерал всё равно полез проверять.

Кайрен фыркает и вытирает рукав. Улыбка у меня получается сама, короткая и совсем не ко времени: утром в трёх госпиталях откроют эти коробки.

Старое масло приходится выгребать щепкой. Оно тянется за ней мерзкой коричневой ниткой, капает мне на сапог. Пока я ругаюсь и оттираю пятно, Кайрен снимает кожух. В шестерню намотало солому и высохший лоскут кожи – прежние жильцы башни строили гнездо основательно.

– Возьмёшь раму? Только не отпускай, она пойдёт рывком.

Я упираюсь плечом в металл. Кайрен ковыряет ось ножом, солома выходит по одному стеблю. Последний обрывается. Рама и правда идёт рывком; подошва попадает в разлитое масло.

Кайрен ловит меня за талию, а я от неожиданности бью его локтем под рёбра.

– Ай. Стоишь?

Я упираюсь ладонью ему в плечо и проверяю сапог.

– Стою. А ты?

Он пробует вдохнуть поглубже и морщится.

– Генерала переживу.

Его рука лежит там же, где лежала во время наших тайных разговоров на галерее Вальдерского дома. Пальцы помнят складку на платье; я узнаю это движение раньше, чем успеваю от него отгородиться. Тогда за дверями ждали гости, а мы всё равно крали у них ещё минуту.

Я отхожу к окну. Кайрен остаётся у рамы и долго вытирает ладонь о плащ, хотя масла на ней уже нет.

Рама начинает вращаться. Одно зеркало держится на двух креплениях из трёх и дрожит от ветра. Запасного винта нет. Я вынимаю шпильку из волос, продеваю в отверстие и загибаю концы рукоятью ножа.

– До первой бури, – оценивает Кайрен.

– Нам нужна одна ночь.

Снизу Освин кричит через лестничный колодец, что масло и новые фитили стоят у третьего пролёта. Кайрен спускается за ними. Я остаюсь у окон и впервые вижу всю долину.

Серая крепость стоит на каменном выступе, отрезанная двумя рядами постов. Люди Морвеля кажутся серыми булавками. Дальше дорога уходит между холмов к востоку. На севере из туч выступает чёрная вершина Дозорной скалы. До неё далеко, но в темноте хороший огонь увидят.

Возле западной стены двое солдат осматривают старую кладку. Один приседает у двери заброшенного прохода. Я запоминаю их лица и знаки на плащах.

Кайрен возвращается с маслом, фитилями и небольшим сигнальным щитом. На нём выцветшие полосы старого кода. Освин добавил записку: «Не перепутайте синий и зелёный. В прошлый раз перепутали – к нам три дня шли торговцы».

Мы устанавливаем фитиль и ждём темноты. Внизу крепость зажигает обычные лампы. Серые посты придвигаются к стене. На дороге появляется сменный отряд Морвеля, но никто пока не смотрит на заброшенную башню.

– Если они увидят сигнал, попытаются погасить, – говорю я.

– Поэтому сначала передадим главное. Потом будем объяснять.

Кайрен зажигает фитиль. Огонь сперва коптит и гнётся, затем вытягивается ровно. Я устанавливаю синее стекло. Он поворачивает зеркало к северу.

Первый луч выходит слабым. Копоть на внешней стороне отражателя мы не заметили. Приходится гасить, снимать зеркало и тереть его золой с тканью. Время уходит. Под башней уже слышны голоса – морвельский караул заметил движение наверху и требует открыть дверь.

Освин отвечает, что потерял нужный ключ тридцать лет назад. Бесса громко советует искать тщательнее. Дети начинают предлагать места, и спор превращается в такой шум, что приказ офицера тонет в подсказках.

Мы зажигаем лампу снова.

Синий свет. Пауза. Красный. Пауза. Белые вспышки номера партии.

Кайрен считает вслух, я двигаю стекло. Затем повторяем. Внизу ударяют в дверь. Старая древесина выдерживает первый толчок.

На Дозорной скале темно.

Мы передаём третий раз. Я всматриваюсь до рези в глазах и вижу только облако над вершиной.

– Они могли сменить код, – говорю я.

– Могли.

Кайрен не отходит от рамы.

– Или пост пуст.

– Ещё раз, – решает он.

В дверь башни бьют железом. Освин ругается, Бесса уводит детей в сторону, Корн требует у наружного караула предъявить письменное основание для входа. Время до утра сокращается с каждым ударом.

Мы посылаем синий и красный свет в четвёртый раз.

На чёрной вершине вспыхивает белая точка.

Один длинный луч. Принято.

Потом два коротких: готовы передавать дальше.

Я хватаю Кайрена за рукав, хотя он тоже видит. Он накрывает мою руку своей лишь на мгновение и сразу отпускает. Мы даём номер, маршрут, знак центрального склада. Дозорная скала повторяет каждый ряд, затем отправляет его на восток. Через несколько минут отвечает Ларна. Потом далёкий перевал.

Предупреждение уходит туда, куда Палата запретила нам писать.

На обратном канале приходит незапрошенное сообщение. Сначала знак дома Вальдеров. Кайрен решает, что управляющий подтверждает получение, и просит повторить.

Белые вспышки складываются в имя.

Верена.

Следом: выехала из дома Вальдеров. Направляется к Серой крепости по южной дороге.

И последнее сообщение:

Везёт запрошенные документы о Селестре и ребёнке.

Глава 21 Свекровь у ворот

Глава 21 Свекровь у ворот

Белые вспышки на Дозорной скале складываются в имя Верены, и я ещё держу ладонь на холодной раме сигнальной лампы, когда снизу кричит Освин:

– Южная дорога! Карета на подъёме!

Кайрен гасит фитиль, чтобы люди Морвеля не видели света. Мы спускаемся почти бегом. На проваленной ступени он кладёт обломок двери и ждёт, пока я перейду. В башне пахнет горелым маслом, в щели тянет предрассветным холодом. У нижней двери морвельский караул стих: солдаты тоже заметили движение на дороге.

Верена приезжает, когда над холмами начинает сереть небо. Я узнаю гербовую карету, хотя герб прикрыт дорожным чехлом. Когда-то она останавливалась у парадной лестницы нашего дома, и слуги выстраивались прежде, чем свекровь касалась ступени. Сейчас Дейр не разрешает экипажу приблизиться к крепости. Карета остаётся за внешним кольцом; Верене приходится идти до переговорного окна по грязной дороге самой.

Она одета для короткой поездки: тёмно-синий плащ, гладкая причёска, тонкие перчатки. Край юбки забрызган выше щиколоток, а тяжёлую папку она прижимает к груди обеими руками.

– Откройте окно, – требует она у Дейра. – Я привезла документы генералу Вальдеру.

Полковник не отступает от решётки. Новый мундир командующего сидит на нём так же, как вчерашний, но серебряный знак на воротнике успел сделать расстояние между ним и Кайреном заметным.

– Госпожа Вальдер, вы останетесь снаружи. Папку примет караульный, обработает оболочку и передаст внутрь. Разговор – через окно.

Верена замечает нас за решёткой. Сначала Кайрена, затем меня. Её пальцы сильнее вдавливаются в кожу папки.

– Лиана. Ты выглядишь…

Она замолкает, и я почти слышу продолжение. Лучше. Здоровее. Разумнее. Любое слово вернёт нас в комнату, где лекари задавали мне вопросы, а свекровь сидела у окна.

– Я выгляжу человеком, которого вы отправили сюда, – отвечаю я. – Этого достаточно.

Кайрен переводит взгляд на мать. Он не вмешивается. Раньше он обязательно попросил бы меня говорить спокойнее, а её – не волноваться. Сейчас оставляет нам право не облегчать ему этот разговор.

Верена передаёт папку караульному и ждёт, пока тот снимет кожаные ремни, протрёт застёжки резким санитарным раствором и разложит бумаги на металлическом подносе. Ветер пытается перевернуть верхний лист. Дейр прижимает его печатью.

– Здесь назначения семейного лекаря за последние восемь месяцев, – говорит Верена. Голос у неё ровный, но слова выходят быстрее обычного. – Счета аптеки, протокол комиссии и распоряжение о твоём временном пребывании в Серой крепости. Кайрен потребовал также старые выплаты дома. Я привезла книги за десять лет.

– Все? – спрашиваю я.

Свекровь поправляет перчатку, хотя та сидит без единой складки.

– Всё, что нашёл управляющий за ночь.

Пока документы проходят внутрь, из детского корпуса приходит Аделина в сером рабочем халате. Она берёт назначения, я – счета, Кайрен раскрывает книгу расходов. Корн ставит рядом чистый журнал для совпадений.

Верена остаётся за воротами. Она могла бы уехать и дождаться нашего ответа в тепле, однако стоит на влажном камне, пока мы читаем.

Назначения лекаря выглядят почти так же, как те листки, которые мне каждое утро приносили вместе с каплями. Дата, доза, короткая пометка: «возбуждение», «навязчивое стремление проверять отчётность», «повторные обвинения без достаточных оснований». Я провожу ногтем по последней строке. Здесь написано, что после увеличения дозы я стала спокойнее.

Я помню это спокойствие. Оно пахло горечью, оставляло язык неповоротливым и заставляло по десять минут искать дверную ручку в собственной спальне.

– Дозу повышали трижды, – Аделина придвигает лист к свету. – В последний раз она уже превышала обычную для взрослого человека. Кто сообщал лекарю о состоянии госпожи между осмотрами?

Верена отвечает не сразу. За её спиной офицер Морвеля делает вид, что проверяет ремень на перчатке, но не отходит достаточно далеко.

– Я, – произносит свекровь тише. – Иногда горничная. Лекарь просил отмечать перемены.

– И вы отмечали, – я нахожу в приложении её аккуратный почерк. – «Снова требует поднять списки приютов. Обвиняет Палату в исчезновении детей. Ночью пыталась войти в кабинет управляющего».

– Ты пыталась взломать запертый шкаф, – напоминает Верена, и на секунду в её голос возвращается прежняя уверенность.

– Я искала ведомость, которую у меня забрали днём. Наутро вы сказали Кайрену, что я не помню собственных поступков.

Верена вскидывает подбородок. Эта привычка годами заменяла ей повышение голоса.

– Ты действительно многого не помнила. Кричала на слуг, обвиняла лекаря, однажды оставила свечу возле занавески. Я боялась, что ты навредишь себе.

– Вы боялись, – соглашаюсь я и закрываю лист, чтобы ветер не трепал подпись. – Поэтому помогали человеку, после капель которого я переставала соображать. Очень удобный круг: чем хуже мне становилось от лечения, тем больше вы верили, что лечение необходимо.

Снаружи скрипит колесо кареты. Кучер отводит лошадей подальше от серых солдат. Верена смотрит ему вслед, выигрывая несколько секунд.

– Я не знала о карантине, – говорит она. – Распоряжение Кайрена касалось верхнего дома. Когда вчера управляющий сообщил, что тебя заперли вместе с больными детьми, я подняла бумаги.

– Вчера? – Кайрен впервые вступает в разговор. Он стоит рядом со мной, положив порезанную ладонь на край стола. – Мой запрос ушёл из лагеря несколько дней назад.

– До дома дошла только вторая копия. Первую приняли в столичной канцелярии и переслали лекарю для ответа.

Корн записывает время. Я замечаю, как Нельс у него за плечом вытягивает шею к документам, и закрываю папкой лист с маршрутом запроса. Писарь сразу отступает, будто подошёл всего лишь подать чернильницу.

– Вы приехали объяснить задержку? – спрашиваю я Верену. – Или всё-таки поговорить со мной?

Она переводит взгляд на мои волосы, собранные простой лентой, на выцветшее крепостное платье, на связку хозяйственных ключей у пояса. В её доме за завтраком мне подавали украшения к каждому наряду. Здесь никто не замечает, есть ли на мне серьги, зато трое людей за утро спросили, какой склад открыть.

– Я действительно считала тебя больной, Лиана. После смерти Рована наша семья уже пережила одну историю, когда горе и страх… – Верена обрывает себя. – Я видела знакомые признаки. Лекарь подтвердил мои опасения. Я хотела, чтобы ты отдохнула в безопасном месте.

– Не говорите, что хотели как лучше.

Фраза выходит спокойно. Наверное, поэтому свекровь наконец перестаёт держать подбородок так высоко.

– Я как раз собиралась это сказать, – признаётся она.

– Тогда оставьте себе. Мне достался результат: мои слова записывали как симптомы, мои бумаги уносили, а потом меня отправили в крепость, которую готовили сжечь. Хорошие намерения ни разу не открыли эти ворота.

Кайрен берёт протокол комиссии. Внизу стоят его подпись и подпись Верены как старшей женщины дома. Он долго смотрит на них, затем кладёт лист перед матерью на доску.

– Ты убеждала меня, что дома ей опаснее, – говорит он. – Ссылалась на то, что уже видела такое раньше.

Верена прижимает ладонь к застёжке плаща.

– И видела, – подтверждает Верена.

– С Селестрой?

Офицер Морвеля неподалёку перестаёт возиться с перчаткой. Дейр замечает это и отправляет его проверить дальний пост. Тот уходит нехотя.

Я раскрываю старую книгу выплат. Обычные строчки тянутся год за годом: жалованье, содержание домов, помощь вдовам служащих, пожертвования приютам. Кайрен читает левую страницу, я правую. На седьмом году после смерти Рована появляется ежеквартальный перевод Белому аббатству.

Получатель обозначен двумя словами: «С. Вальдер».

Следующая выплата сделана через три месяца. Потом ещё одна. Они идут до нынешнего года, всегда одной суммой, всегда с личным подтверждением Верены.

Кайрен поворачивает книгу к матери.

– Кто это?

Верена не приближается. Ветер подхватывает край её плаща и бьёт тканью по решётке.

– Белое аббатство принимало пожертвования нашего дома.

– Они записаны отдельно, – я указываю на соседнюю строку. – Здесь указан получатель. Имя начинается на «С».

Кайрен перебирает известных родственников вслух, быстро, почти сердито. Ни одного подходящего имени среди живых нет. Он возвращается к странице и находит первую дату: через два месяца после официального извещения о смерти вдовы Рована.

– Мама, – произносит он уже без генеральской твёрдости. – Кому ты платила все эти годы?

Верена смотрит на сына через железо. На её лице всё ещё держится привычное спокойствие, но перчатку она наконец стягивает и комкает в голой ладони.

Она молчит слишком долго.