Текст книги "Сосланная жена дракона. Хозяйка Серой крепости (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13 Чужое имя

Глава 13 Чужое имя

Чтобы понять кто, мы снова развязываем пакет документов Тайра. На этот раз Кайрен не позволяет Нельсу раскладывать бумаги самому. Писарь сидит напротив, а мы вынимаем листы в том порядке, в каком их подшили.

– Заявление о смерти Марты, – Корн читает верхнюю строку. – Составлено хозяйкой пекарни. Копия заверена местным старостой.

Под ним лежит направление в приют, затем санитарный осмотр и приказ о перевозке. Всё выглядит привычно, пока я не замечаю номер на обороте заявления. Он относится к военному благотворительному реестру, который я вела много лет.

– Почему смерть швеи из пограничной деревни прошла через фонд военных семей?

Нельс тянется к бумаге, но Кайрен накрывает край здоровой ладонью.

– Отвечайте, не трогая дело.

– Вероятно, она получала льготу как бывшая служащая военного дома. Такие обращения копируются в общий реестр.

Я знаю эту процедуру. Бесплатное лекарство могут выдать вдове, старому слуге или члену семьи погибшего солдата, но проситель обязан подтвердить связь. В пакете подтверждения нет.

Мы перебираем листы ещё раз. Маленькая квитанция прилипла к внутренней стороне конверта. На ней рукой деревенского аптекаря записано: «Марта, служба в доме офицера Вальдера. Льгота подтверждена родовым знаком».

Рядом нарисован медальон – крыло над расколотой башней.

Кайрен долго смотрит на рисунок.

– Она показала вещь Рована, потому что не могла купить лекарство.

– И запись ушла в военный реестр, – отвечаю я. – Оттуда копии получает Санитарная палата, если речь идёт о возможной горячке.

На обороте квитанции стоят три времени. Деревенский аптекарь внёс обращение утром. До полудня его переписал служащий фонда. Вечером копию принял столичный санитарный стол. Обычно такая дорога между ведомствами занимает недели.

– Пометка «срочно» кем поставлена? – Кайрен показывает на маленький знак в углу.

Корн узнаёт код центральной Палаты. Основание срочности не указано. Нельс говорит, что подобные отметки ставят при подозрении на заразу, но в заявлении Марты перечислены лихорадка и боль в груди, а заключения о серой горячке нет.

– Документ ускорили после того, как увидели знак Вальдеров, – произношу я.

– Или по другой причине, которой здесь нет, – поправляет Кайрен. – Запишем обе возможности.

Я раздражённо смотрю на него, но он прав. Мы пока не знаем, кто заметил медальон и зачем поторопил бумагу.

Тайр говорил, что до приюта никто о нём не спрашивал. Марта один раз показала медальон постороннему человеку, заболела, а на следующий день умерла. Этого хватило, чтобы мальчик впервые появился в системе.

Корн приносит книгу входящих распоряжений. Первоначальное направление велело оставить Тайра в ближайшем пограничном карантине. Документ составлен утром после смерти Марты. Вечером пришло исправление из центральной Палаты.

– «В связи с перегрузкой объекта направить в Серую крепость», – читает комендант. – Но ближайший карантин тогда был заполнен меньше чем наполовину. У меня есть недельная сводка.

– Сколько мест оставалось здесь? – спрашивает Кайрен.

– Почти не оставалось. Мы ставили дополнительные кровати.

Мальчика повезли через полстраны в переполненное учреждение, хотя свободные комнаты были в сотне миль от его дома. Дорогу оплатили из экстренного санитарного фонда без обычного согласования. К делу приложена отдельная квитанция на сменных лошадей.

В графе сопровождающего стоит только должность – санитарный служитель. Подписи нет. Корн находит журнал ворот за день приезда: возница назвался именем, которого не существует в штате Палаты, и уехал сразу после передачи ребёнка.

– Почему его выпустили? – Кайрен спрашивает жёстко.

– Тогда верхнее крыло ещё не закрыли. У него была справка о незаразности, – Корн переворачивает страницу и морщится. – Тоже без личной подписи.

Я вспоминаю своих сопровождающих, которых выпустили тем же способом. Карантин закрывался выборочно: дети оставались, люди с правильной бумагой уезжали.

Я кладу рядом первоначальный маршрут и исправление. В первом мальчик записан как Тайр, фамилия отсутствует. Во втором уже появляется «Тарен Лис».

– Имя заменили в тот же день, когда изменили крепость, – говорю я.

Нельс ёрзает на стуле.

– В приютах часто дают фамилию детям без документов. Для отчётности.

– Тогда почему не записали Тайра Лисом? – Я разворачиваю лист к нему. – Здесь стёрли и имя.

– Возможно, писарь неправильно услышал.

Кайрен просит Нельса показать все исправления в его итоговой книге. Писарь бледнеет, но приносит журнал. Почерк в направлении из столицы не его; обвинять Нельса пока не в чем. Всё же муж велит Корну больше не оставлять дела детей в канцелярии без второго человека.

– Вы подозреваете меня? – Нельс пытается возмутиться, но голос срывается.

– Я подозреваю бумаги, в которых живые умирают, а имена меняются по дороге. Вы отвечаете за эти бумаги внутри крепости. Сделайте так, чтобы мне не пришлось подозревать вас.

Писарь собирает пустые чернильницы и уходит к своему столу. Дверь оставляет открытой.

Кайрен зовёт Дейра к переговорному окну и передаёт название деревни. Полковник отправит всадника к пекарне за оригиналом заявления, аптечным журналом и описанием человека, который забрал Тайра.

– До вечера не вернётся, – предупреждает Дейр. – Дороги размыло.

– Пусть привезёт всё целым и возьмёт подписи свидетелей.

Я прошу поговорить со старостой и хозяйкой пекарни отдельно. Дейр записывает уточнение без вопроса к генералу. Это пока не признание моей власти, однако впервые полковник принимает мой способ проверки как часть приказа.

Мы продолжаем без него. Аделина приносит карточку Тайра: при поступлении у него был лёгкий кашель, настоящее ухудшение началось после первой дозы из жёлтой коробки. В направлении из приюта горячка уже названа тяжёлой. Кто-то заранее подготовил объяснение, почему ребёнок может не пережить дорогу или первые дни.

– Его везли сюда умирать? – Корн произносит это едва слышно.

– Мы этого ещё не доказали, – останавливает его Кайрен. – Ищите дату закрытия дела.

Комендант не понимает. Я понимаю сразу: у умерших детей после итоговой сводки закрывают выплаты, освобождают место, личные вещи отправляют на уничтожение. Если Тайра заранее записали под чужим именем, где-то должна быть приготовлена последняя бумага.

В папке её нет. Нельс клянётся, что получил только направление. Тогда мы поднимаем пакет ночной почты, который он не успел внести из-за падения солдат.

Между складскими ведомостями лежит узкий лист с печатью центральной Палаты. Корн вскрывает его при всех. Это распоряжение о закрытии нескольких детских дел после подтверждённой смерти.

Тайр указан как Тарен Лис. Датой смерти поставлен завтрашний день.

– Они отправили бумагу заранее, – Аделина берёт лист за угол, словно он испачкан. – Он даже не в тяжёлом состоянии.

Корн едва не садится на край стола, но замечает детское дело и отступает. Вчера он подписал бы такую бумагу вместе с прочими. Сегодня держит её двумя пальцами и просит Аделину ещё раз назвать состояние Тайра, чтобы собственноручно вписать рядом: «Жив. Стабилен. Осмотрен».

Кайрен проверяет номер дела, дату составления, подпись. Всё совпадает. Причина закрытия указана стандартная: серая горячка, ухудшение без ответа на лечение.

Я смотрю в открытую дверь. Тайр сидит на полу возле палаты и показывает Иви деревянную птицу. Двое детей, которых столичная книга уже успела убить, спорят, умеет ли эта птица летать.

Завтра по документам Тайр должен умереть.

Глава 14 Когда я начала сходить с ума

Глава 14 Когда я начала сходить с ума

Дата завтрашней смерти Тайра стоит рядом с печатью того же ведомства, в чьих списках я искала пропавших детей.

Я узнаю схему не по почерку и не по номеру. Сначала ребёнка выводят из обычного приютского учёта, затем переводят в санитарный. Фонд продолжает видеть только направление и прекращает проверку: карантинные сведения закрыты. Позже приходит короткое сообщение о смерти, и дело исчезает окончательно.

До приезда сюда я не видела приготовленной заранее смерти. Я видела пустоты: ребёнка нет в приюте, новый адрес закрыт, ответ Палаты составлен одинаковыми фразами. Каждый случай можно было объяснить переездом или ошибкой писаря. Семь одинаковых пустот уже складывались в систему, но тогда я не могла удержать её в голове достаточно долго, чтобы заставить других увидеть.

– Так было раньше, – говорю я.

Кайрен поднимает голову от распоряжения.

– Что именно?

– Дети, о которых я пыталась тебе рассказать. Их переводили из приютов в карантины. После этого местные ведомости обрывались, а выплаты ещё несколько месяцев уходили неизвестно куда. Я нашла семь имён. Возможно, было больше.

Корн приносит чистый лист, но я забираю его себе. Впервые за месяцы память не рассыпается, когда я пытаюсь восстановить последовательность. Я записываю названия трёх приютов, даты двух переводов и имя девочки, с которой всё началось.

– Лесса Орн, девять лет. Её тётка пришла в фонд за помощью, потому что девочку увезли якобы в карантин, но адрес не сообщили. В центральном реестре она уже числилась умершей. Приют продолжал получать на неё содержание.

Я вспоминаю тётку Лессы: женщина держала детские варежки, потому что больше предъявить было нечего. Я обещала найти девочку и не нашла. Через неделю путала её фамилию. Ещё позже врач убедил всех, что история с варежками могла мне присниться.

– У меня оставалась расписка, – говорю я. – Тётка поставила крест вместо подписи. Она лежала в синей папке фонда.

– В день комиссии папка была пустой, – Кайрен смотрит в календарь. – Ты требовала принести её в гостиную.

– А врач сказал, что синей папки никогда не существовало.

Кайрен закрывает блокнот. На этот раз он не предлагает дождаться бумаг из дома.

Кайрен садится напротив. Повязка на ладони разошлась, но он не замечает.

– Ты называла мне это имя?

– Трижды. На третий раз забыла возраст и назвала не тот месяц. Ты позвал врача прямо во время разговора.

Я помню, как стояла возле его стола, сжимая список, и пыталась удержать цифры. Семейный лекарь попросил показать язык, посчитал пульс и сказал, что навязчивые поиски усиливают болезнь. Кайрен отдал ему мои бумаги.

– Когда это было? – Муж вытаскивает свой блокнот.

– В конце весны. За несколько дней до того, как мне увеличили капли.

Кайрен перелистывает записи. Он отмечал наши ужины, отъезды, визиты врача – военная привычка не позволяла ему жить без календаря, даже когда жене он не верил.

– Двадцать второго ты впервые сказала про пропавшие выплаты, – произносит он. – Двадцать четвёртого врач осматривал тебя. Двадцать пятого изменил назначение.

– Симптомы уже были.

– Были. Ты почти не спала и дважды забывала встречи. Но провалы стали хуже позже.

– Ты это помнил всё время?

– Нет. – Он поворачивает календарь ко мне. – Я вижу порядок сейчас. Тогда каждый день выглядел подтверждением диагноза: ты не спала, сердилась, снова искала бумаги. Чем сильнее тебя не слушали, тем громче ты говорила. Врач называл это новым симптомом.

– Удобный диагноз. Любая попытка спорить его доказывает.

Кайрен проводит пером под датой увеличения дозы, но забывает обмакнуть кончик. На бумаге остаётся сухая царапина.

– Я должен был заметить хотя бы это.

– Ты должен был проверить Лессу Орн. Тогда мои капли не имели бы значения.

Он принимает удар молча. Мне не становится легче, зато имя девочки наконец остаётся между нами настоящим, а не частью моей болезни.

Он находит ещё одну дату. Через неделю после новой дозы я не узнала собственную записку и обвинила секретаря в подделке. Ещё через три дня ночью искала документы в оружейной. Комиссию созвали в начале следующего месяца.

Сначала я задала вопросы о детях. Потом лекарь увеличил капли. И только после этого мои слова стали звучать так, что никто больше не хотел их слушать.

Аделина берёт флакон и ставит рядом с направлением Тайра.

– Состав настоя обычный, но доза высокая. Если её увеличивали постепенно, симптомы могли принять за развитие болезни. Мне нужны все ваши назначения, чтобы сказать точнее.

– Дейр уже отправил за ними, – отвечает Кайрен. – И за счетами лекаря.

Лекарка проверяет мой пульс и спрашивает, не вернулись ли тошнота или дрожь. Осталась усталость после бессонной ночи. Я без запинки повторяю семь имён, которые только что записала. Аделина не называет это доказательством отравления, но отмечает: после прекращения настоя ясность постепенно улучшилась.

Кайрен читает запись через её плечо и отходит, когда я замечаю. В его календаре симптомы начинались раньше новой дозы; в карточке лекарки они не исчезли мгновенно. Удобного простого ответа нет, зато прежнее заключение больше нельзя считать единственным.

Я провожу карандашом линию от первого найденного имени до даты изменения дозы. Рядом ложатся распоряжение о моей ссылке и дополнение, закрывшее верхний дом на карантин. Слишком много решений оказались выгодны одному и тому же человеку, хотя мы пока не знаем его имени.

– Не превращай догадку в доказательство, – предупреждаю я, заметив лицо Кайрена.

– Я и не превращаю. – Он берёт новый лист. – Зафиксируем порядок событий и тех, кто имел доступ.

Мы записываем: сотрудники фонда видели мои запросы; семейный лекарь знал о состоянии и бумагах; Верена поддержала отъезд; комиссия получила его заключение; Палата изменила статус крепости. Ни один пункт сам по себе не указывает виновного. Вместе они показывают, что моё «безумие» оказалось кому-то очень удобным.

Тайр входит в канцелярию без стука. На нём старая куртка, хотя в помещении тепло. Потайной карман чуть топорщится под медальоном.

– Госпожа Лиана, Иви говорит, вы обещали птице новое крыло.

– Я обещала зайцу ухо. Птица в договор не входила.

Мальчик серьёзно обдумывает ответ, затем кладёт деревянную фигурку на стол.

– У неё одно крыло короче. Она падает.

Кайрен отодвигает бумаги, освобождая место. Тайр замечает его и собирается забрать игрушку, но я уже рассматриваю слом.

– Здесь нужен клей. У Освина должен быть столярный.

– Я принесу, – говорит Кайрен.

Он тянется к колокольчику на столе. Тайр одновременно хватает птицу. Пальцы мальчика скользят по старому перстню на правой руке Кайрена – печати главы дома.

Металл вспыхивает мягким золотым светом.

Старый перстень никогда не светился от случайного прикосновения. Я видела его тёплым однажды, когда Верена передавала сыну печать главы дома после смерти Рована. Тогда золото отозвалось на Кайрена и погасло, стоило жрецу убрать руку.

Кайрен отдёргивает руку. Перстень гаснет не сразу; тепло от него чувствую даже я, стоя по другую сторону стола.

Тайр испуганно прячет пальцы.

– Я не ломал.

Муж ничего не отвечает. Он смотрит на мальчика, затем переводит взгляд на медальон под курткой. После – на записанный в деле возраст.

Глава 15 Кровь Вальдеров

Глава 15 Кровь Вальдеров

Тайр хватает деревянную птицу и прячет за спиной.

– Что я сделал?

– Ничего плохого, – Кайрен снимает перстень и кладёт на стол. – Ты когда-нибудь видел такой свет?

Мальчик мотает головой. Отступать дальше некуда: за ним шкаф. Я обхожу стол и становлюсь рядом, оставляя между Тайром и мужем свободный проход к двери.

– Объясни сначала нам обоим, – прошу я.

Кайрен смотрит на остывающую печать.

– Родовые перстни отзываются на кровь дома. Этот изготовили для главы Вальдеров несколько поколений назад. Он теплеет в руках близкого родственника.

– Насколько близкого?

– Моя мать, брат, ребёнок Рована или мой. Возможно, кто-то из прямой ветви деда. На дальних родственников печать почти не реагирует.

Тайр слушает, не выпуская птицу. Слово «ребёнок» заставляет его нахмуриться, но смысла он пока не понимает.

– Она могла нагреться после твоего превращения, – говорю я. – Или из-за раненой руки.

– Могла. Поэтому один случай ничего не доказывает.

Кайрен произносит это прежде, чем надежда успевает превратиться в вывод. Он зовёт Корна и Аделину, чтобы повторная проверка прошла при свидетелях. Тайра не трогает и перстень ему не предлагает.

– Если ты не хочешь, мы не станем, – объясняю мальчику. – В бумагах останется только то, что уже видели. Но проверка может помочь вернуть твоё настоящее имя.

– Генералу?

– Тебе, – исправляет Кайрен. – Имя принадлежит тебе.

Он держится у окна, пока Тайр решает. Мальчик достаёт медальон из кармана, разглядывает тёмные буквы Рована на обороте и наконец кладёт птицу на стол.

– Больно будет?

– Нет. Дотронешься до кольца пальцем. Сначала посмотрим, что происходит с другими.

Кайрен надевает перстень. Золото сразу нагревается и даёт слабое ровное свечение. Он снимает, ждёт, пока металл остынет, и передаёт Аделине на сложенной ткани. В руках лекарки печать остаётся холодной. То же происходит у Корна и у меня.

Аделина проверяет металл обычным способом: подносит к лампе, капает холодную воду на ободок, ждёт. Перстень не сохраняет жар сам по себе. Корн предлагает позвать Освина как ещё одного постороннего свидетеля. Старик ворчит, что за шестьдесят лет ни разу не мечтал примерять господскую печать, но касается герба. Ничего не происходит.

– Когда перстень ошибался? – спрашиваю Кайрена.

– О таком не слышал. Но родовые вещи показывают принадлежность дому, а не записи о рождении. Незаконный ребёнок дальнего кузена тоже мог бы дать слабый отклик.

Тайр цепляется за эту возможность.

– Значит, мой отец не ваш брат?

– Может оказаться не он, – честно отвечает Кайрен. – Медальон и Марта делают такую возможность маленькой, но я не стану называть тебя чужим сыном без доказательств.

– Лиана моя жена, но не родилась Вальдером, – поясняет Кайрен Тайру. – Брак для кольца ничего не меняет.

Последним подходит мальчик. Я держу ладонь рядом, не касаясь его. Тайр медленно прижимает указательный палец к гербу.

Золотой свет проступает из глубины металла. Сначала слабый, затем ярче, чем при случайном касании. Тепло поднимается от стола, хотя Кайрен стоит в трёх шагах.

Тайр отдёргивает палец.

– Значит, я что-то украл?

– Нет. – Кайрен присаживается напротив, но не приближается. – Значит, ты родился в семье Вальдеров.

Мальчик трёт палец о рубашку. Аделина предлагает проверить кожу, но ожога нет. Перстень не причинил боли, только оставил золотое тепло, которое быстро исчезает.

Мальчик смотрит на медальон.

– Тётя Марта говорила, что мой отец его носил.

– Носил, – голос мужа становится глуше. – Его звали Рован. Он был моим старшим братом.

Тайр переводит взгляд с Кайрена на меня. В его лице нет радости от внезапно найденной большой семьи. Только осторожность ребёнка, которого учили, что фамилия может привести опасных людей.

– Тогда вы мой…

– Пока мы знаем только, что у нас общая кровь, – останавливает Кайрен. – Остальное нужно проверить. Ты можешь по-прежнему звать меня генералом.

Он не просит назвать фамилию и не тянется к мальчику. Тайр забирает куртку и спрашивает, можно ли вернуться к Иви. Я отпускаю его, попросив не показывать перстень другим детям. Скоро тайну всё равно придётся раскрыть, но сначала мальчик должен успеть осмыслить хотя бы часть.

Когда дверь закрывается, Кайрен берёт кольцо. Оно ещё тёплое.

– Сам по себе отклик говорит только о крови дома, – напоминает Аделина. – Вы это хотели зафиксировать при свидетелях?

– Да. И что проверка проведена добровольно, дважды, на остывшем перстне. Корн, внесите без предположений об отце.

Комендант записывает. После истории с ложными смертями точность формулировки стала для него почти суеверием.

Я раскладываю известное на столе: медальон Рована с его инициалами и старой починкой, Марта – кормилица Рована, семь лет скрывавшая мальчика, возраст Тайра, приказ не говорить Кайрену и отклик семейной печати.

– Сколько ему точно? – спрашивает муж.

В деле указано семь лет и два месяца. Тайр сам знает только, что день рождения приходится на начало лета. Марта не рассказывала год, но каждый раз пекла маленькую лепёшку с ягодами.

Кайрен закрывает глаза.

– Когда погиб Рован, Селестра была беременна. Срок знали только в семье. Ребёнок должен был родиться примерно тогда.

Имя вдовы Рована я слышала много раз, но в доме о ней говорили неохотно. На портрете в северной галерее она стояла рядом с мужем, тонкая, светловолосая, положив руку на ещё плоский живот.

– Что случилось после аварии?

– Селестра обвинила людей Палаты в смерти Рована. Доказательств не было. Она почти не ела, срывалась, пыталась уехать. Семейный лекарь сказал, что горе повредило разум. Мать устроила её в Белое аббатство до родов.

Та же последовательность, только семь лет назад: неудобные слова, заключение врача, изоляция. Я не перебиваю, потому что Кайрен уже слышит её сам.

– Потом мне сообщили, что ребёнок умер вскоре после рождения, – продолжает он. – Я был в походе. Ещё через несколько месяцев мать написала, что Селестра тоже умерла после долгой болезни. Тел я не видел. Поверил документам.

– Кто подписал смерть ребёнка?

– Лекарь Белого аббатства и наш семейный врач. Мать прислала копии. Я приказал внести имя в родовую книгу, но ребёнку не успели дать официальное имя, поэтому записали «сын Рована, умер при рождении».

– Тайр старше записи на два месяца, – замечает Корн, сверяя дело.

– При скрытых родах дату могли изменить, – Аделина возвращает очки. – Или возраст в приюте определили приблизительно. Такое расхождение не опровергает связь.

Кайрен вспоминает, что Селестра просила никого не пускать к ней перед отправкой в аббатство, кроме Марты. Тогда семья решила, что кормилица поддерживает её страхи. Теперь та же женщина семь лет растила мальчика с вещью Рована.

Аделина снимает очки и протирает стёкла краем передника, давая ему время. Корн перестаёт писать.

– Марта служила в Белом аббатстве? – спрашиваю я.

– После смерти Рована она попросилась туда ухаживать за Селестрой. Потом исчезла. – Кайрен смотрит на закрытую дверь. – А сейчас у Тайра вещь моего брата, возраст ребёнка Селестры и кровь Вальдеров.

Я вспоминаю слова мальчика: Марта раньше жила в большом доме, но больше туда не вернётся. Она ушла из аббатства с ребёнком вскоре после тех родов, которые семье объявили закончившимися смертью.

Ни один из этих фактов по отдельности не называет отца. Вместе они почти не оставляют другого ответа.

Перед нами, скорее всего, сын Рована.