Текст книги "Сосланная жена дракона. Хозяйка Серой крепости (СИ)"

Автор книги: Николетта Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Сосланная жена дракона. Хозяйка Серой крепости

Глава 1 Серая крепость

– Откройте ворота! – Я успеваю подставить ладонь между створкой кареты и холодным железом раньше, чем сопровождавший меня офицер захлопывает дверцу. – Я еду обратно.

Во дворе уже грохочет засов. Серые стены отрезают узкую горную дорогу, по которой мы поднимались последние два часа, и четверых всадников в цветах дома Вальдеров. Лошади бьют копытами по мокрому камню. Пожилой мужчина с ключами на поясе заслоняет мне путь к воротам.

– Не можете, госпожа.

– По распоряжению генерала Вальдера я должна провести здесь шесть недель. – Я вытаскиваю из дорожной сумки сложенный лист. Бумага дрожит, и от этого злость становится только острее. – В верхнем доме. Под наблюдением лекаря. Здесь нет ни слова о том, что меня запрут.

Офицер остаётся в седле и смотрит поверх моего плеча. Всю дорогу он обращался со мной так, будто боялся лишним словом вызвать приступ у безумной жены генерала.

– Моё поручение выполнено, леди Вальдер. Комендант объяснит остальное.

– Кайрен велел вам оставить меня в жилом крыле, капитан. Вы видели этот документ. – Я поднимаю лист, вынуждая его посмотреть на подпись.

Мужчина наконец встречается со мной взглядом, но тут же натягивает поводья. У него хватает совести хотя бы не повторять слова семейного лекаря о тишине и покое.

– У меня приказ доставить вас. Возвращаться следует до темноты.

Створка приоткрывается, выпускает всадников и снова смыкается. Стук копыт растворяется в ветре. Никто не оборачивается.

Комендант ждёт под дождём. Ключи на его поясе негромко позвякивают.

– Господин?.. – Я заставляю себя разжать пальцы на бумаге.

– Корн, госпожа. Санитарный комендант крепости. – Мужчина касается пальцами форменного знака на воротнике.

Я ожидала увидеть заброшенный семейный дом и десяток старых слуг. Вместо этого по двору несут мокрое бельё и вёдра. Из-за дверей нижнего корпуса доносится надсадный кашель. Ему отвечает детский плач.

Я перевожу взгляд на коменданта.

– Что находится внизу?

Корн вынимает из-за пазухи ещё один лист в промасленной обложке.

– Нижние корпуса арендует Лекарская палата. Верхний дом до нынешней недели оставался за семьёй Вальдеров. Но вчера поступило дополнение к карантинному распоряжению. С сегодняшнего дня внешние ворота закрыты для всех, кто находится внутри.

– Вы знали об этом, когда впустили мою карету? – Я сгибаю его распоряжение по краю промасленной обложки.

Он поджимает губы. По двору проносится порыв ветра, тащит запах мокрой золы, нечистот и чего-то горького, аптечного. Корн придерживает полой плаща бумагу, но ответа я и без него уже не жду.

– Здесь серая горячка, – произносит он тише. – В основном дети из пограничных приютов. Есть дети из семей, закрытых на карантин. Верхнее крыло отделено. При соблюдении правил опасность для вас невелика.

– Поэтому вы только что выпустили людей, которые провели со мной два часа в одной карете? – Я показываю на закрытые ворота.

Комендант морщится, словно я нарочно заставляю его замечать неудобные вещи.

– Они не входили в нижний корпус. А вы останетесь наверху, госпожа. Там приготовлена спальня, гостиная, отдельная прислуга. Семейный лекарь передал назначения.

Капли лежат в моей сумке. После них мысли расползаются, разговоры исчезают из памяти, а утром мне объясняют, что я снова кричала. Возможно, поэтому очевидное доходит до меня с опозданием.

Кайрен подписал моё удаление из дома. Однако в его бумаге действительно указан пустой верхний дом. Карантинный приказ выдан отдельно, и предательство оказывается устроено сложнее, чем я решила в дороге.

За дверью нижнего корпуса что-то падает. Раздаётся вскрик, затем сердитый женский голос зовёт горячую воду. Служительница с ведром кидается обратно через двор, едва не сталкиваясь со мной.

– Простите, госпожа. Там мальчик… Мне надо…

– Идите. – Я отступаю, пропуская её, и поворачиваюсь к Корну. – Покажите мне корпуса.

Он так растерян, что на мгновение выглядит моложе.

– Вам туда нельзя.

– Вы только что сообщили, что покинуть крепость мне тоже нельзя. Выбирайте запрет, который способны обосновать. – Я не сворачиваю к лестнице верхнего дома.

– Ваш супруг…

– Мой супруг находится за сотни миль и уже принял достаточно решений о том, где мне следует быть. – Я складываю обе бумаги вместе и возвращаю их коменданту. – Кто сейчас отвечает за детей?

Корн оглядывается на запертую канцелярию, на служителей, на верхние окна, будто ответ может появиться там. Эта заминка пугает сильнее кашля.

– Лекарка. Госпожа Аделина Росс. Я отвечаю за режим и отчётность. Хозяйственная служба… должна обеспечивать необходимое.

Последние слова он произносит совсем неуверенно.

Я направляюсь к нижнему корпусу. Комендант догоняет меня у ступеней и встаёт поперёк двери. От него пахнет сырой шерстью и чернилами.

– Если вы войдёте, я не смогу позволить вам вернуться в отдельное крыло без очищения одежды. И не смогу скрыть нарушение от Палаты.

– Не скрывайте. Запишите рядом с тем местом, где уже записали меня сумасшедшей. – Я открываю дверь прежде, чем он решает возразить.

Он дёргается, будто я дала ему пощёчину, но отходит.

Внутри нет кошмара, который успело нарисовать воображение. Дети тихо болеют в месте, где беспорядок давно превратился в привычку.

В первой комнате стоят восемь кроватей. На одной сидит худенькая девочка и прижимает к груди тряпичного зайца. У соседнего мальчика жар, он мечется под одеялом. У окна двое уже достаточно окрепли, чтобы спорить из-за кружки, но лежат рядом с теми, кто едва поднимает голову. Между кроватями поставлен чан с водой; та же служительница полощет в нём ткань и сразу прикладывает её к чужому горячему лбу.

Корзина с грязными простынями задевает стопку чистых, и женщина устало поднимает упавшую ткань с пола.

– Не туда, – одёргивает её другая служительница. – Через кухню короче.

Они исчезают в проходе, откуда тянет варёной крупой и кислым бельём.

Я много лет проверяла приюты фонда. Видела бедность, нехватку рук, кухни, где одной кастрюлей кормили сорок детей. Здесь есть помещения, вода, склады и люди. Нет человека, который заставил бы всё это работать вместе.

– Сколько больных? – спрашиваю я.

– Семьдесят три, – отвечает Корн, но не смотрит на палаты. – По утренней сводке.

– Сколько из них тяжёлых? – Я киваю на мальчика, который мечется под одеялом.

– Это знает лекарка. – Корн отступает, пропуская служительницу с тазом.

– А сколько выздоравливают? – Я жду, пока он снова посмотрит на меня.

Комендант поправляет промасленную обложку под мышкой. Его молчание замечает даже девочка с зайцем.

На кухне три женщины ищут чистые миски, а помощник набирает питьевую воду из ведра возле бака для мытья пола. В аптечной комнате коробки составлены без порядка. В комнате писаря книги раскрыты возле кружки с остывшим отваром.

– Кто сверяет, что ребёнок получил лекарство? – Я касаюсь пальцем колонки без подписи.

– Лекарка назначает, служители дают, писарь вносит в итоговую книгу, – объясняет Корн. – Всё по правилам Палаты.

– Я спросила, кто сверяет. – Закрываю книгу, чтобы Корн больше не прятался за колонками.

Он снова не отвечает.

Мы выходим во двор через западную дверь. На мокром камне видны узкие желоба. Они тянутся вдоль стены и сходятся возле старой решётки. Я принимаю их за водостоки, но уклон направлен от подвалов к зданиям.

Возле навеса старик перебирает рассохшиеся вёдра. Он поднимается, опираясь на колено, и сердито смотрит на Корна.

– Освин служит здесь смотрителем дольше, чем я живу, – представляет его комендант. – Знает крепость лучше всех.

– Для чего эти желоба? – Я останавливаюсь возле ближайшей каменной борозды.

Старик проводит языком по щели между зубами. Вопрос ему не нравится, но в отличие от Корна он не ищет удобных слов.

– Со старых моров остались. Если заразу приказывали выжечь, из подвалов пускали смолу. По желобам она шла к стенам и под двери.

Холод от мокрого платья добирается до кожи. Я смотрю на длинный жилой корпус, на маленькое лицо за мутным окном.

– Бочки сохранились?

– В западном подвале. Приказа выкатить не было, – Освин кивает в сторону канцелярии, – только бумагу утром повесили.

Корн резко поворачивается к нему.

– Какую бумагу?

Старик пожимает плечами, будто между ними нет никакой тайны.

Я возвращаюсь через двор быстрее обоих. Дверь канцелярии заперта, но лист висит снаружи под стеклом. Печать Лекарской палаты ещё блестит на сером воске. Распоряжение короткое, всего три строки. Моё внимание цепляется за последнюю.

«Крепость подготовить к возможному выжиганию».

Глава 2 Без капель

Глава 2 Без капель

Утром я просыпаюсь до стука в дверь. Бесса входит с тёмным флаконом, и вчерашняя надпись на приказе вспоминается сразу, без привычной вязкой задержки.

– Семейный лекарь велел давать двадцать капель после еды, – сообщает служанка и тянется к пробке. – И просил проследить лично.

Каша покрылась плёнкой. Бесса держит ложку над чашкой и ждёт, хотя я не коснулась завтрака.

– Мы вчера не познакомились. Как вас зовут?

– Бесса, госпожа. – Она отвечает охотно, но флакон из рук не выпускает.

– Тогда, Бесса, давайте начнём с простого. Вы поставите лекарство, а я сегодня его не приму.

Служанка едва не роняет ложку. На её запястье краснеет ожог: она успела натаскать кипятка для детей, а теперь боится нарушить чужое назначение.

– Мне приказано увидеть, как вы выпьете, – повторяет она уже без прежней уверенности.

Я молча пододвигаю к ней пустое блюдце. Бесса ставит на него флакон, однако пальцы с горлышка не убирает.

– Комендант приказал?

– Он сказал соблюдать всё в точности. – Она запинается и добавляет: – Ради вашего здоровья, госпожа.

Я кладу ложку поперёк закрытой пробки. Бесса хмурится, но руку наконец убирает.

– Сегодня я ничего не выпью.

– Госпожа, если начнётся приступ… – Бесса прижимает поднос к груди.

– Тогда вы позовёте лекарку, и она осмотрит меня до того, как кто-нибудь добавит в чай двадцать капель. А сейчас принесите горячей воды для умывания. Если её нет, я обойдусь холодной.

Бесса ещё мгновение борется между двумя распоряжениями. Потом забирает поднос, оставив флакон, и выходит. За дверью она явно задерживается, но спорить не возвращается.

Через час я жалею о решении. Тошнота подступает волнами, боль стягивает виски. Я дважды пытаюсь прочитать вчерашнее распоряжение и не удерживаю смысл строки.

Лечь было бы проще. Выпить капли – ещё проще. Флакон стоит на краю стола, тёмный и привычный. Я заворачиваю его в салфетку и убираю в запирающийся ящик.

В нижний корпус спускаюсь, держась за перила. У двери меня останавливает девушка в рабочем платье и кожаном переднике. Тёмные волосы собраны туго, на рукаве засохло лекарственное пятно.

– Леди Вальдер? Я Аделина Росс. – Она успевает окинуть взглядом моё лицо и тут же хмурится. – Комендант сказал, вы отказались от назначений. У вас кружится голова?

– Да. Ещё мутит и болит затылок. Я принимала капли несколько месяцев. Вчера вечером последнюю дозу. – Я освобождаю ей дорогу в палату.

Аделина явно хочет спросить, что именно мне давали, однако из палаты зовут её по имени. Она оглядывается, и я замечаю на столике за её спиной три одинаковые кружки без отметок.

– Сначала идите к ребёнку, – говорю я. – Потом осмотрите меня. И попросите никому не трогать флакон в моей комнате.

Она кивает и убегает. В коридоре пахнет мокрой тканью и горьким порошком. Служитель с чистыми простынями сталкивается у двери с корзиной грязных.

– Стойте. Оба.

– Откуда чистое бельё? – Я указываю на первую корзину.

Первый показывает на дверь прачечной. Второй пытается обойти меня, но я заставляю его вернуться одним взглядом.

– А грязное куда?

– Туда же, госпожа. В чан, – объясняет он. – Только сначала через кухонный двор. Иначе лестница длиннее.

У меня снова плывёт перед глазами. Я упираюсь ладонью в подоконник, жду, пока каменная рама перестанет качаться, и указываю на пустую кладовую напротив.

– Чистое складывайте здесь. Грязное больше не проносите ни через эту комнату, ни через кухню. Освин покажет наружный проход.

– А кто разрешил? – спрашивает мужчина с грязной корзиной без вызова, скорее от растерянности. – Ключ у кладовщика.

– Возьмите меня с собой. Я попрошу разрешить. – Я отталкиваюсь от подоконника.

К полудню голова болит сильнее, зато каждое решение остаётся на месте. Я помню, кому велела принести ключ, куда ушёл Освин, и имя девочки с тряпичным зайцем – Иви.

Аделина находит меня на кухне. Здесь мы освободили отдельный стол только для детской посуды, а Бесса кипятит воду в самом большом котле. Пар собирается на низком потолке и капает на каменные плиты.

– Вы не должны столько ходить, – лекарка кладёт на стол мой флакон, уже завёрнутый в чистую ткань. – Я посмотрела состав назначения. Резко прекращать такой настой неприятно. Иногда опасно. Но двадцать капель… Кто повышал дозу?

– Семейный лекарь. Последний раз около месяца назад. Он сказал, что прежняя перестала помогать. – Я слежу, как меняется лицо Аделины.

Аделина сдвигает флакон от пара и просит меня сесть. Она проверяет пульс, задаёт несколько вопросов, но между ними следит за женщиной у котла и успевает поправить служителю повязку на лице.

– Я не отменю чужое назначение, не зная вашей истории, – говорит она. – И не заставлю вас пить. Сегодня – вода, еда маленькими порциями и наблюдение. Если станет хуже, зовите меня сразу.

– Договорились. Взамен вы ответите на мои вопросы о крепости. – Я принимаю из рук Бессы кружку воды.

Она устало улыбается.

– Я подозревала, что за осмотр придётся платить.

У окна я объясняю, что лечить детей не умею. Зато много лет вела фонд военных вдов и сирот и видела, как потерянная ведомость оставляла приют без еды или чистых повязок.

– Здесь люди стараются, – говорит она, и защита в её голосе появляется раньше, чем я успеваю обвинить. – У меня три помощника на семьдесят детей. Двоих прислали неделю назад. Комендант занят сводками, а Палата требует соблюдать протокол до последней меры порошка.

– Я вижу, что они стараются. Поэтому им нужен порядок, который не придётся каждый раз изобретать заново. – Я разворачиваю к Аделине первый лист учёта.

Я показываю на две двери кухни. Через одну носят еду, через другую теперь уходит грязная посуда. Чистое бельё уже складывают в освобождённой кладовой. Тех детей, которые идут на поправку, Аделина соглашается перевести в сухую комнату у восточной лестницы. За колодцем закрепляем двух служителей по сменам, чтобы ведро для мытья пола больше не оказывалось рядом с питьевой водой.

С лекарствами сложнее. Аделина сперва отказывается отдавать записи человеку без медицинского образования. Я предлагаю записывать только имя, время, название и подпись того, кто выдал дозу.

– Назначать продолжите вы. Мне нужно, чтобы через три часа можно было понять, получил ли ребёнок лекарство.

Аделина чертит таблицу сама и с нажимом ломает карандаш. Тут же служитель спрашивает у меня про ещё одну стопку ткани. Я отправляю его к Освину: на складе была один раз и хозяйкой всех ответов за утро не стала.

Освин ворчит, что крепость выдержала три осады без наших клеточек, но отпирает проход в западный двор. По нему грязное бельё можно носить в обход кухни. Под лестницей он показывает запасную цистерну. Вода пахнет затхлостью, и старик обещает прочистить сток до того, как мы станем ею пользоваться.

На обратном пути Освин показывает башню: сигнальный фонарь там остался, но механизм заедает, а зеркала никто не протирал десятилетиями.

– Про смолу не забыли, значит, – бурчит старик, но ведёт меня к тяжёлой двери.

Хвойный запах пробивается через щели. Я прошу не отдавать ключ без моей подписи и подписи коменданта. Освин снимает связку с гвоздя и прячет под куртку.

К вечеру тошнота отступает, боль остаётся тупой полосой у висков. Я сажусь на ступеньку возле палаты и вдруг без усилия вспоминаю весь день, включая обещанное Иви новое ухо для зайца.

Девочка не спит. Она лежит на боку, раскрасневшаяся от жара, но протягивает мне игрушку, когда я присаживаюсь возле кровати.

– Он слышит только одним ухом, – шепчет она. – Поэтому не всегда понимает, когда дают противное лекарство.

– Умный заяц. – Я поправляю ей одеяло и проверяю, не мокрая ли ткань на подушке. – Завтра сделаем второе.

Иви улыбается. Аделина записывает вечерние назначения, служитель разносит кружки по новому списку. В палате всё ещё душно, но чистые простыни больше не смешаны с грязными.

Перед сном я захожу в канцелярию. Хочу сверить число детей и попросить список тканей со склада. Писаря нет, чернила в его кружке ещё влажные. На столе лежит сегодняшний журнал.

Я нахожу Иви по номеру кровати. Имя стоит в нижней части страницы, рядом с возрастом и датой поступления. Дальше идёт короткая запись, выведенная чужой аккуратной рукой.

«Скончалась. Серая горячка».

Время смерти указано час назад.

Я прижимаю палец к строке, убеждаясь, что головная боль не заставляет меня путать буквы. Потом возвращаюсь в палату. Иви смотрит на меня поверх одеяла и сонно гладит зайца по уцелевшему уху.

За моей спиной появляется Аделина.

– Что случилось?

Я протягиваю ей раскрытый журнал.

– Но я только что с ней разговаривала.

Глава 3 Мертвые на бумаге

Глава 3 Мертвые на бумаге

Аделина сперва смотрит на Иви, потом на раскрытый журнал. Девочка шевелится под одеялом, тряпичный заяц падает ей на грудь, и лекарка машинально возвращает игрушку под мышку.

– Дайте сюда. – Она берёт книгу, подносит ближе к настенной лампе и проводит ногтем под строкой. – Это сегодняшнее число. И палата наша.

– Я уже проверила.

Аделина бросает на меня быстрый взгляд, в котором появляется досада на собственное недоверие. Затем опускается возле кровати, зовёт Иви по имени и пересчитывает пульс. Девочка сонно жалуется, что мы мешаем зайцу спать.

– Вполне живая, – шепчет лекарка, укрывая её. – Кто сделал запись?

Чернила темнее, чем в соседних строках. Почерк мне незнаком, но Аделина сразу узнаёт ровные узкие буквы.

– Нельс. Наш писарь. Он переносит вечернюю сводку в итоговый журнал.

– Тогда разбудим его.

Нельс находится не в комнате служителей, а в канцелярии. Я замечаю свет под дверью, когда мы выходим из палаты. Писарь сидит за столом в расстёгнутом жилете и переписывает цифры с отдельного листа. Услышав шаги, он слишком быстро накрывает бумагу журналом.

– Леди Вальдер? Госпожа Росс? – Он вскакивает, едва не опрокидывая чернильницу. – Я думал, обход закончен.

Я кладу перед ним книгу, открытую на имени Иви.

– Объясните эту запись.

Нельс не наклоняется к странице. Он уже знает, о какой строке речь, и это замечает Аделина. Лекарка снимает с его листа тяжёлый пресс раньше, чем писарь успевает возразить.

– Здесь тоже стоит смерть Иви, – говорит она. – Откуда вы взяли эту сводку?

– Пришла с вечерней почтой Палаты. Это окончательные данные.

– Ребёнок лежит в третьей кровати, – я придвигаю лист ближе. – Вы её видели?

Писарь поправляет ворот рубашки. От его пальцев на ткани остаётся чернильный след.

– Я веду итоговую книгу, госпожа. Не обхожу палаты. Местные записи предварительные, центральная служба сверяет переводы, поступления и… возможные задержки в донесениях.

Аделина резко втягивает воздух, но я прошу её принести рабочие листы из палат. Она понимает, зачем мне нужно оставить Нельсу возможность говорить, и уходит без спора.

– Сколько раз центральные цифры расходились с вашими? – Я сажусь напротив писаря и переворачиваю его лист обратной стороной. Бумага дорогая, с водяным знаком Палаты.

– Не могу знать. Я получаю окончательную сводку и вношу её.

– Значит, можете. Если число меняется, вы видите прежнее и новое.

Нельс обмакивает перо, хотя писать ему нечего. Кончик царапает дно пустой чернильницы.

– Иногда исправляют одну-две записи. Ребёнка могли перевести, а уведомление запоздало. Могли перепутать имя. При таком количестве учреждений…

– Иви никуда не переводили. Имя не перепутано. Она умерла здесь, час назад, от серой горячки. Где Палата взяла эти сведения?

– Я не составляю столичные бумаги.

Он прав в одном: прямого ответа у него может не быть. Но он переписал смерть живого ребёнка, не поднявшись на один этаж. Я забираю его лист и журнал.

– До утра итоговые записи не делаются без подписи Аделины и коменданта. Если из столицы пришлют сведения, что я тоже умерла, разбудите меня. Хочу присутствовать.

Нельс бледнеет, однако спорить не решается.

Мы начинаем с первой палаты. Аделина несёт местный список, я – итоговую книгу. Бесса держит лампу и ворчит каждый раз, когда горячий воск капает ей на пальцы. В третьей комнате находим близнецов, записанных умершими вчера. Оба идут на поправку: один жадно допивает тёплый отвар, второй пытается спрятать под одеялом украденную хлебную корку.

– Хлеб верни, – требует Бесса, ставя лампу на тумбу. – Иначе подавишься ночью, а госпожа решит, что тебя снова убили в книге.

Мальчик прижимает добычу к груди. Я делю корку пополам и отдаю каждому по кусочку, попросив есть сидя. От облегчения хочется рассмеяться, но на странице возле их имён стоят две даты смерти.

В следующем крыле жива одиннадцатилетняя Реми. Её уже перевели к выздоравливающим, однако центральная сводка закрыла дело три дня назад. Ещё один мальчик значится умершим утром, хотя сейчас помогает служителю носить пустые кружки.

К полуночи у нас пять живых детей из списка умерших. Корн приходит в последнюю палату неодетым, поверх ночной рубашки он набросил форменный плащ.

– Что вы устроили? Больным нужен сон.

– Вот имена. – Я передаю ему лист. – Вы подписывали эти смерти?

Комендант читает и заметно сутулится. На Реми он задерживается дольше: девочка сидит в соседней комнате, её смех слышен сквозь приоткрытую дверь.

– Я подписываю суточное число, – признаётся Корн. – Имена идут приложением писаря.

Аделина ставит лампу на подоконник так резко, что пламя дёргается.

– Вы месяцами требуете от меня объяснять каждое ухудшение, но не замечаете пятерых воскресших?

– Мне присылают исправленную статистику Палаты! – Корн отвечает громче, чем собирался, и сразу смотрит на детей. Понизив голос, он добавляет: – Я несколько раз запрашивал разъяснения. Мне сообщили, что местные журналы запаздывают, а центральные данные учитывают переводы и поздние извещения.

– Куда делись ваши запросы?

Он идёт в канцелярию вместе с нами. В нижнем ящике лежат копии двух писем. На первом ответ: «Сведения уточнены, расхождение устранено». На втором Корну напоминают об ответственности за искажение отчётности и советуют не путать окончательную статистику с черновой.

– После второго ответа я перестал запрашивать, – говорит Корн, проводя ладонью по небритой щеке. – Если бы Палата обвинила меня в ложной отчётности, сюда прислали бы другого коменданта.

– И он подписывал бы то же самое вместо вас?

Корн хочет возразить, но из соседней комнаты доносится смех Реми. Он поворачивается к двери и мнёт край столичного ответа, пока бумага не начинает хрустеть.

– Наверное, – признаёт он. – Я не проверял имена.

Утром Освин является на кухню с рулоном под мышкой и пылью в бороде. Старый указ едва помещается между мисками. Бесса сердито двигает кашу, чтобы мы не заляпали пергамент, а Аделина прижимает его край кружкой.

Мы читаем вслух, цепляясь за старые обороты. Сначала лекарь обязан подтвердить, что больные не идут на поправку. Затем смертность должна перейти указанную черту. Только после этого Палата получает право назначить выжигание. Я придвигаю местные листы и считаю карандашом на полях. По палатам до страшной границы далеко. В книге Нельса не хватает нескольких имён.

Аделина забирает у меня карандаш и снова проходит по спискам. Возле двух фамилий она ставит жирные точки.

– Эти дети уже в комнате выздоравливающих, а здесь числятся умершими. Остальных оставили больными. Для человека, который увидит только сводку, мы не спасаем никого.

– На бумаге, – поправляет Корн. Он сидит с нами с самого ночного обхода и впервые сам перечёркивает столичную цифру. – Что мы можем сделать?

– С этого утра подписывать только тех, кого видели, – отвечаю я. – Отдельно хранить местные листы. Снять копии со старых журналов, пока они не исчезли.

Весь день мы переписываем имена. Нельс работает под взглядом Корна; его рука остаётся ровной, но он несколько раз просит выйти и получает отказ. К вечеру мои пальцы покрыты чернилами, голова почти не болит. Я могу назвать всех пятерых детей и дату каждой ложной смерти.

Ночью в ворота стучит почтовый всадник. Письмо принимают щипцами через узкое окно и несут в канцелярию. Печать Палаты цела. Корн вскрывает конверт сам.

Его лицо сереет по мере чтения.

– Новая окончательная сводка, – произносит он, протягивая лист Аделине. – Ещё девять умерших. И ни одного улучшения.

Я сверяю имена. Шестеро из девяти сейчас спят, один час назад просил добавки, двое действительно в тяжёлом состоянии, но живы.

Аделина достаёт старый указ и ставит рядом обе цифры. Теперь итоговая смертность пересекает отмеченную там черту.

Приказ сжечь Серую крепость можно подписывать.