Текст книги "Тайны военной агентуры"

Автор книги: Николай Непомнящий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц)

– Я должна сейчас же поехать в Либурн и увидеться с Тиссье,– решила Китти.– Боюсь, что этот указ может заставить его отказаться помогать нам.

Но, поскольку пропуска для наших беглецов уже были готовы, она решила взять их с собой. Вернувшись же, Китти не жалела похвал в адрес Тиссье.

– Берк и Миан благополучно переправились через границу,– рассказывала она.– А Тиссье – чудесный парень. Когда я упомянула о смертном приговоре, он просто сплюнул.

Китти сразу же написала отцу Кристиану, что все готово для проведения его сборной кампании, и через несколько дней он появился у нас дома вместе с четырьмя англичанами. Получив проездные документы, они тем же вечером сели на поезд в Либурн. Тиссье известил нас об их благополучном прибытии. Но потом прошло два дня, а от него больше не было ни слова, и мы начали бояться, что что-то случилось. Но тут он появился сам.

– Вы совершили большую ошибку,– с порога сурово объявил он.– В дальнейшем вы должны посылать с вашими парнями бойких и находчивых сопровождающих, которые бы отвечали за них на вопросы – по-французски.

Как оказалось, они только чудом избежали ареста. Французские жандармы, которые проверяли в поезде документы, обнаружили, что никто из них не говорит по-французски, хотя бумаги у всех четверых в полном порядке. И если бы не активное вмешательство французских пассажиров, жандармы сняли бы их с поезда.

– Что же нам делать? – чуть не заплакала Китти.– Я ума не приложу, где нам искать провожатых.

Не прошло и четверти часа с момента ухода Тиссье, как Марго объявила о приходе другого визитера – мсье Корбье.

– Я не знаю такого,– насторожилась Китти.– Что ему нужно?

Марго не успела ответить, так как в этот момент двери гостиной открылись, и зашел сам мсье Корбье. По черной неровной бороде и очкам в толстой оправе этого человека можно было принять за французского доктора. Мы молча уставились на него.

– Милые дамы,– сказал он,– я рад видеть, что вы не узнаете меня.

– Шансель! – воскликнули мы в один голос.

Шансель работал теперь над созданием новой организации, чьей задачей была переправка в Англию французов, желавших сражаться вместе с де Голлем. Он пришел просить нас сотрудничать с ним, и, когда Китти рассказала о нашей проблеме, Шансель сразу сообразил, как нам согласовать наши действия.

– Нет ничего проще,– сказал он.– Каждый раз, когда вы будете отправлять своих англичан, я буду посылать с ними такое же число своих французов к де Голлю.

– Должно быть, это Господь снова прислал вас к нам,– сказала ему Китти. Теперь у нас налаживался маршрут спасения не только до неоккупированной зоны, но и до самой Англии!

К ноябрю мы переправили туда более ста англичан в сопровождении такого же количества французов. Механизм спасения работал как часы, и мы уже почти думать забыли о какой-либо опасности.

В октябре у нас возникли финансовые трудности. Оплата проезда, включая 50 франков за каждого пересекающего границу человека, составляла солидные суммы, но еще более значительными были затраты на питание солдат в то время, пока они находились в Париже. Мы имели только три продуктовые карточки и часто были вынуждены пользоваться услугами черного рынка, переплачивая в десять, а то и в двадцать раз сверх цен, установленных властями. Китти знала несколько преуспевающих семейств в Свободной зоне, которые были бы рады помочь нам, и так как писать им, конечно, было нельзя, то она решила сама съездить и увидеться с ними.

– Как долго тебя не будет? – спросила я, стараясь не выдать страха, охватившего меня при мысли о предстоящем одиночестве.

– Недели две, может, три. Не беспокойся, Этта... Если что-нибудь случится, ты всегда сможешь обратиться к Шанселю.

За первую неделю отсутствия Китти отец Кристиан прислал ко мне три группы англичан, которые я одну за другой отправила к границе в сопровождении людей Шанселя. Не прошло и получаса после ухода последней, третьей группы, как пришел Эмиль, мальчик из кафе Дюрана, и спросил Китти.

– Мсье Дюран просил передать, что в кафе сидит некий мистер Стоу, который хотел бы с ней поговорить, мадам.

«Стоу» – это была фамилия, значившаяся в письме, полученном нами по объявлению в «Пари-Суар». Опустившись на стул, я несколько секунд сидела неподвижно, не в силах пошевелиться. Как этот человек узнал о Китти? Ведь в нашем объявлении упоминался только Уильям Грей.

Я должна спасаться! Возможно, я еще сумею скрыться и пробраться в неоккупированную зону. Но вернется Китти и не застанет меня. Я стала успокаиваться. В конце концов, мы же как-то избегали опасности до сих пор. Мы дошли с Эмилем до маленького ресторанчика в квартале от кафе «Модерн», и я попросила его незаметно вызвать ко мне мсье Дюрана, который сразу пришел.

– Вы дали этому мистеру Стоу наш адрес? – с тревогой спросила я.

– Конечно, нет,– ответил он.– Мадам Китти сказала мне никому не давать адреса. Этот человек спросил Уильяма Грея, и я отправил к вам Эмиля.

Я облегченно вздохнула.

– Можете быть уверены, мадам, я не так глуп, как кажусь. Я сказал ему, что не знаю никакого Уильяма Грея, и предложил, чтобы он подождал, а если Уильям Грей придет за почтой, я их познакомлю.

– Что вы о нем думаете, мсье Дюран?

– Ну... по-французски он говорил неплохо – пожалуй, как англичанин. Он сказал, что боится говорить по-английски, хотя голос у него такой низкий, что никто бы не...– мсье Дюран, так и не закрыв рот, замолчал на полуслове.– Diable! Quc je suis stupidc! (Дьявол! Какой же я глупец!) – прошептал он.– Он закурил сигарету, пока со мной разговаривал, и я обратил внимание, что такие же видел у немецких солдат.

Я сжала ею лежавшую на столе руку.

– Возьмите себя в руки, мсье Дюран. Ваш мистер Стоу – гестаповец.

Он побледнел.

– Что же мне теперь делать? Что со мной будет?

– У меня есть разрешение на проезд до неоккупи-рованной зоны,– сказала я. – Вы можете прямо сейчас отправиться на вокзал и уехать туда.

– Нет,– простонал он.– Моя жена, мои дети – все, кто у меня есть, находятся здесь.

Мсье Дюран замолчал и некоторое время неподвижно сидел с мрачным лицом, углубленный в свои мысли. Затем его лицо просветлело.

– Есть выход,– сказал он.– Превосходный выход. Я позвоню в гестапо и сообщу о подозрительном англичанине в моем кафе! После этого они не смогут меня заподозрить.

Едва он ушел, меня охватил жуткий страх, что мы все-таки ошиблись: что если мистер Стоу на самом деле был английским солдатом? Ядошла до кафе и села на террасе. Мне нужно было все увидеть и удостовериться самой.

Вскоре подъехала немецкая автомашина, из которой выскочили трое военных. Они быстро зашли в кафе и тут же вышли из него вместе с человеком, которого двое из них вели под руки. Мое сердце упало: мы ошиблись! Но едва они отошли от освещенного кафе и оказались в полумраке улицы, как все четверо разразились громким смехом. Перед тем, как сесть в машину, «мистер Стоу», все еще смеясь, предложил остальным сигареты из пачки точно такой же, какие выдавались немецким солдатам.

Через несколько дней мсье Дюран вбежал в гостиную с искаженным яростью лицом, потрясая зажатой в руке газетой.

– Вы что, с ума сошли?! – закричал он.

Я прочитала объявление, на которое указывал его дрожащий палец:

Уильям Грей (из Дюнкерка) ищет своих друзей.

Адрес: кафе «Модерн», рю Родье, Париж.

– Мсье Дюран,– сказала я.– Мы не помещали этого объявления. И мы не заказывали, чтобы вновь напечатали наше.

Он смотрел на меня с недоумением.

– Тогда кто же, мадам?

– Гестапо,– ответила я. В этом у меня не было никаких сомнений.– Они захотели узнать, к кому вы пойдете, когда прочитаете его.

– Mon Dieu! – воскликнул пораженный мсье Дюран.– Что я натворил! Что же мне теперь делать?

– Ничего,– посоветовала я.– Если они за вами следили, то дело уже сделано, и ничего не исправить.

Вечером я прошлась по квартире, обшаривая все шкафы и все ящики и сожгла все изобличающие нас бумаги. Утром следующего дня я сидела за завтраком, когда в дверь позвонили.

На пороге стояли двое.

– Где мадам Борепо?

– В Туре,– ответила я, зная, что не должна открывать, что она посещает неоккупированную зону.

– Когда она вернется?

– Почему вы задаете мне эти вопросы?

Один из них вынул значок.

– Мы из немецкой тайной полиции.

Вышло так, что эта ситуация послужила мне разрядкой. Пять месяцев я жила, с ужасом ожидая этого момента. И вот, когда он наступил, я ощутила себя совершенно спокойной. Сцена оказалась гораздо менее впечатляющей, чем я ожидала – просто два человека в штатском с портфелями, вежливо стоящие в дверях, совсем как коммивояжеры.

– Англичанка в отъезде,– сказал один гестаповец, полагая, что я не понимаю немецкого.– Оставайся здесь и отвечай на звонки.

Он повернулся ко мне, вновь переходя на французский.

– Вы пойдете со мной. Соберите необходимые вещи и обязательно теплую одежду.

Зайдя в свою комнату, я стала собирать чемодан, в то же время отчаянно пытаясь сообразить, как же мне оставить какое-нибудь предупреждение. Днем должен был появиться отец Кристиан, а Шансель мог зайти в любую минуту. Когда мы спускались на лифте, я подумала, что внизу смогу увидеться с консьержкой. Но в вестибюле никого не было.

В здании гестапо меня провели в комнату, где за столом сидели двое немцев: один в военной форме, другой – маленький, похожий на мышь человечек, который представился доктором Хагером,– в штатском.

– Миссис Шибер,– заговорил последний,– мы не хотим, чтобы нас обвиняли в том, что мы посадили в тюрьму гражданку вашей великой страны. Если вы умная женщина, вы нам просто расскажете, как все было. Большая часть нам уже все равно известна. Мы знаем, что мадам Борепо, прикрываясь своей деятельностью в «Фойе дю Сольдат», занималась переправкой через границу английских солдат. От вас мы хотим лишь услышать кое-какие подробности для протокола.

Часто охватывавшая меня прежде паника – порой лишь при одной мысли об аресте – теперь удивительным образом отсутствовала, и я соображала быстро и легко. Их появление в нашей квартире и мой допрос свидетельствовали не о том, что у немцев есть вся информация, но что они хотят ее получить.

– Мне очень жаль,– сухо ответила я,– но мне ничего не известно ни о какой подобной деятельности мадам Борепо.

На стене напротив меня висели электрические часы, и они показывали, что скоро к нам домой должен был прийти отец Кристиан. Он гюзвонит в дверь и шутливо, как это он обычно делал, закричит:

– Со мной несколько голодных парней, мадам! Я могу пригласить их к обеду? – и тут увидит – слишком поздно,– что дверь открывает незнакомый человек.

Доктор Хагер, добиваясь моих признаний, то уговаривал меня, то угрожал, пока в 12 часов не зазвонил телефон. Подняв трубку, он несколько секунд слушал, торжествующе глядя на меня, затем сказал:

– Немедленно ведите его сюда,– и тут же торопливо поправился,– нет, ждите других визитеров. Я пришлю кого-нибудь.

Положив трубку, доктор Хагер ухмыляясь спросил:

– Вы, наверное, замечали, миссис Шибер, что, когда рвется жемчужная нитка, вслед за первой падают и все остальные жемчужины?

– Здравствуйте, миссис Шибер,– приветствовал меня отец Кристиан, когда его ввели в комнату.

– Значит, вы знаете ее? – спросил Хагер.

– Конечно,– подтвердил отец Кристиан.– Я хотел увидеться с мадам Борепо, которая помогала мне с ремонтом нашей церкви, но был арестован. Я совершенно не понимаю, что все это значит.

Так я услышала все, что мне было нужно. Он тоже все отрицал. Нас допрашивали несколько часов, но мы продолжали придерживаться версии наших отношений, высказанной отцом Кристианом. Наконец в шесть часов допрос закончился, и Хагер, вызвав охранника, сказал ему:

– Женщина остается для дальнейшего расследования.

Две недели я провела в качестве заключенной под

№ 1876 в немецкой военной тюрьме на рю Шерше-Миди. В камере, которую я делила с тремя другими арестованными женщинами, стояли четыре грязные койки так плотно, что ходить места уже не было. Еще дважды меня вызывали в кабинет к доктору Хагеру, который задавал мне сотни вопросов. Затем, к моему удивлению, 14 декабря он, весело улыбаясь, сообщил, что меня освобождают. Озадаченная и охваченная подозрениями, я получила документы об освобождении и вышла из тюрьмы на свежий воздух улицы Шерше-Миди.

Мадам Бегле, когда я постучалась к ней в комнатку, сразу не узнала меня. Затем на ее глазах появились слезы, и она воскликнула:

– Боже, что они с вами сделали, миссис Шибер?!

Ни Китти, ни Шансель, сказала мадам Бегле, не появлялись. Анри Борепо она также не видела. Должно быть, он благополучно вернулся в неоккупированную зону. Из-за двери своей комнатки она видела, как арестовали отца Кристиана – с ним никого не было, он пришел один. Марго тоже арестовали, но потом полиция ее отпустила, и она вернулась к себе в Бретань.

Куда бы я ни направлялась в течение последующих нескольких дней, я постоянно ощущала присутствие «хвоста», следовавшего за мной по пятам. И вот однажды, когда я проходила мимо выхода станции метро, оттуда появился Шансель и направился в мою сторону. Первой моей реакцией была радость: «Он еще на свободе!» Но я тут же спохватилась: «Я не должна показывать, что знаю его!»

Мой «хвост» из гестапо был совсем близко. Шансель заметил меня и улыбнулся. Я холодно посмотрела на него, делая вид, что не знаю его, и, проходя мимо, шепнула:

– Не останавливайтесь! За мной следят.

Я дошла до угла и быстро оглянулась. Моей «тени» не было, а у выхода из метро виднелась небольшая толпа, и я услышала полицейский свисток.

Вечером опять пришли гестаповцы и забрали меня «для допроса». Я опять увидела усмехающегося доктора Хагера, который заявил мне:

– Ну вот, комедия окончена. Сегодня днем благодаря вам, фрау Шибер, мы взяли мсье Корбье, а два часа назад в Бордо была арестована мадам Борепо.

Я сразу с облегчением отметила, что он не упомянул настоящей фамилии Шанселя, но, коща он сказал, что схватили Китти, все мысли о нашем друге вылетели у меня из головы. Итак, они все же добрались до нее.

На этот раз допрос сильно отличался от всех предыдущих. Присутствовавший в комнате канцелярист записывал все, что я говорила, и эти записи должны были стать моими официальными показаниями, представленными суду. Я продолжала все отрицать. Ковда наконец протокол допроса – десять страниц напечатанного через один интервал текста – был дан мне на подпись, я внимательно его прочитала, боясь подвоха, но все было точно как я говорила, и я расписалась в конце каждой страницы.

Доктор Хагер вызедлохранника, чтобы отвести меня обратно з камеру, и, когда я уходила, зловеще сказал:

– Пройдет два или три месяца, прежде чем вы предстанете перед судом, миссис Шибер. Это не очень долго, поэтому я бы советовал вам подготовиться. За преступление, в кстором вы обвиняетесь, суд может вынести вам смертный приговор. До свидания, миссис Шибер.

Первые вести о Китти я получила на втором месяце своего заключения, когда меня отвели в кабинет начальника тюрьмы, где меня ожидал доктор Хагер.

– Хотите взглянуть на признание мадам Борепо? – спросил он и протянул мне пачку из пятнадцати листов.

Я просмотрела их. У меня в руках был полный отчет о нашей деятельности, и каждый пункт начинался словами: «Я признаю...» Я была потрясена. Как же Китти могла?

– Ну что, убедились? – торжествующе спросил Хагер.– Как насчет вашего признания?

Я молчала.

– Ну же, миссис Шибер. Это же глупо! Вы только вызовете гнев суда. Ведь я действую исключительно в ваших интересах.

– Ничего не имею добавить к моим прежним показаниям,– только и сказала я, и была вновь отведена в камеру.

7 марта в восемь часов утра охранник велел мне следовать за ним на суд. На лестничной клетке он остановился и, распахнув дверь еще одной камеры, прокричал:

– Номер 2017 – на суд!

Из камеры вышла Китти. Ее лицо было бледным, под глазами лежали тени, но она не выглядела сломленной ни физически, ни душевно. Увидев меня, Китти едва заметно улыбнулась и мягко сказала:

– Здравствуй, Этта.

– Молчать! – заорал охранник.– Заключенным запрещено разговаривать.

Внизу стоял зеленый фургон для перевозки заключенных. Охранник открыл дверцы, мы забрались внутрь, после чего дверцы захлопнули, фургон тронулся, и мы на короткое время остались одни.

– Как же ты могла, Этта? – укоризненно глядя на меня, проговорила Китти.– Как ты могла проявить такую слабость и рассказать все этим людям?

– Я...?!

– Должно быть, они запугали тебя, Этта. Но тебе следовало быть тверже... Наверное, я сейчас слишком зла, бог знает...

– Китти! – воскликнула я.– Клянусь тебе – я все отрицала!

– Но я видела твое признание собственными глазами! Это были десять страниц показаний, подписанных тобой – я узнала твою руку.

– Существует десятистраничный протокол моего допроса,– сказала я,– который я подписала, но там я все отрицала, а не подтверждала. Если ты видела что-то еще, то это – подделка.

– Боже мой! – прошептала Китти.– Но я поверила в это, и я – призналась!

Я обняла се за плечи.

– Ты ни в чем не виновата, Китти.

Она медленно покачала головой.

– Мы погибли, Этта, погибли...

Фургон, дернувшись, остановился. Китти гордо выпрямилась и оправила платье.

– Выше голову, Этта,– сказала она.– Не позволяй этим немцам думать, будто мы боимся их!

В центре зала суда располагался длинный стол, заваленный кипами бумаг. Тут же стояли кресла с высокими спинками для судей, а напротив них – длинная скамья для обвиняемых. Мы с Китти сели там, через мгновение к нам присоединились Тиссьс и отец Кристиан. Последним прибыл Шансель и приветствовал нас коротким кивком, как будто мы были не знакомы. Я с тревогой посматривала на дверь, ожидая, что в зал вот-вот введут Дюрана. Но больше никто не появился.

– Фрау Китти Борепо! – вызвал председательствующий судья.

Китти встала перед длинным столом. Первые вопросы, которые ей стали задавать, были стандартными: имя, адрес, возраст, место рождения, национальность, вероисповедание и так далее. Затем судья объявил:

– Вы обвиняетесь в сговоре с мадам Шибер, мсье Кристианом Равье, мсье Тиссье и мсье Корбье с целью переправки английских солдат за пределы страны.

– Это неточно! – звонким голосом возразила Китти.

– Неужели? – язвительно спросил судья.– Это кажется весьма удивительным, учитывая, что я держу в руках подписанное вами признание.

– Я не отказываюсь от своих признаний,– твердо сказала Китти,– но остальные присутствующие здесь не. имеют к моей деятельности никакого отношения.

– Фрау Шибер, которая жила с вами в одной квартире, должно быть, невероятно бестолкова?

– Как бы то ни было,– продолжала настаивать Китти,– она ничего не знала.

– А мсье Тиссье? Ведь вы использовали его владения для преодоления пограничной линии?

– Мы не спрашивали на это его разрешения,– отвечала Китти.– Мы выбрали его земли из-за их удобного расположения и просто переходили через них.

– Так-так, интересно,– саркастически усмехнулся судья.– Ну а мсье Равье – какое оправдание вы придумали для него?

– Я использовала его как прикрытие для своих поездок,– ответила Китти.– Он думал, что я собираю пожертвования для его церкви.

Я слушала ее с восхищением, смешанным с жалостью. Она самоотверженно пыталась нас спасти, но все эти объяснения выглядели малоубедительными.

– Ну, у нас остался последний,– с издевкой в голосе констатировал судья.– Что с мсье Корбье?

– Я не знаю мсье Корбье,– спокойно ответила Китти. Она тоже отметила, что им не удалось установить личности Шанселя.

– Вы, конечно, очень благородны,– усмехнувшись сказал судья,– но наивны и примитивны. Вы сделали признание и только что подтвердили, что не отказываетесь от него. Это главное, что нам нужно было услышать от вас.

Он показал, что закончил с ней.

– Фрау Этта Шибер!

Я заняла место перед столом и ответила на предварительные вопросы.

– Вы знаете, в чем вас обвиняют?– спросил судья.– Вы признаете себя виновной?

– Я невиновна,– был мой ответ.

Судья поднял на меня свои холодные немигающие глаза.

– Вздор! – зарычал он.– Как вы можете утверждать, что невиновны, когда в комнатах, в которых вы жили, не было прохода от спасающихся солдат! Вы были второй в руководстве вашей преступной группы! Вы виновны, фрау Шибер, и суд примет во внимание ваше упорство! Если это все, что вы собирались нам сказать, то можете сесть обратно на свое место.

Я, спотыкаясь, вернулась на скамью. К длинному столу подошел Тиссье. Он подтвердил, что позволял всем, кто хотел, переходить через свои земли, потому что не признает за иностранцами права устанавливать какие-то ограничения для французов во Франции.

Следующим выступал отец Кристиан. Мне очень бы хотелось иметь стенографическую запись его речи. Насколько я помню, он сказал:

– Я священник, но в этой войне я стал солдатом. И солдатом, который не сдался. Я боролся за справедливость. И я не надеюсь найти справедливости на этом суде. Но я знаю, что в конце концов восторжествует высшая справедливость, и божий приговор будет вынесен вам, взявшим теперь на себя право судить нас.

Последним был вызван Шансель, к которому вновь обратились как к Корбье. Его обвинили в том, что он являлся одним из нас, хотя единственной уликой против Шанселя была найденная у него дома почтовая открытка с карикатурой на Гитлера и подписью: «Vive la France!...А bas les Boshes!» («Да здравствует Франция! Долой бошей!»)

Затем, перемешивая факты с плодами своего воображения, выступил обвинитель и именем фюрера потребовал нашего осуждения. Следом за ним слово было дано защите, после чего судья объявил, что он со своими коллегами удаляется на совещание. Они уже направились к выходу, когда в зал вбежал запыхавшийся и возбужденный доктор Хагер. Вытащив из папки бумаги, он некоторое время что-то объяснял судье, после чего тот ударил по столу своим молотком и возвестил:

– Суд продолжается ввиду поступления новых доказательств. Мсье Шансель, встаньте.

Нельзя было не восхититься выдержкой Шанселя, который никак не отреагировал на свое столь неожиданно произнесенное имя. Но мы все попались в эту ловушку и одновременно повернуди к нему головы.

– Дорогой герр Шансель,– торжествующе обратился к нему судья. – Я вижу, что у вас память на собственное имя хуже, чем у ваших друзей. Больше нет смысла ломать комедию, герр Шансель – или герр Корбье, если вам так больше нравится. Вам не хочется теперь изменить своего утверждения о том, будто вы не знаете остальных обвиняемых и не имеете никакого отношения к их деятельности?

– Раз уж вы так хорошо осведомлены,– ответил Шансель,– я не вижу необходимости что-либо от себя добавлять.

– Суду безразлично,– сказал, злобно глядя на него судья,– подтвердите вы или будете по-прежнему отрицать свою очевидную причастность к этому преступному затвору.

Тут опять поднялся обвинитель и заявил:

– Я предлагаю включить герра Шанселя в число тех, кому будет вынесен смертный приговор.

– Данное изменение учтено,– констатировал судья.

Было два часа, когда члены суда, закончив обсуждение,

вновь вошли в зал. Председательствующий судья огласил приговоры: Китти – смерть, отцу Кристиану – смерть, Шансслю – пять лет каторжных работ, Тиссье– четыре года каторжных работ, мне – три года каторжных работ.

Ужас, который я ощутила, должно быть, отразился на моем лице. Хотя мое наказание было самым мягким, я не могла принять мысль, что фце три года проведу в этой ужасной тюрьме. Но тут я ясно осознала, что Китти и отца Кристиана приговорили к наказанию, освобождения от которого вообще не будет. Китти взяла меня за руку.

– Не плачь, Этта. Мы не должны ронять своего достоинства перед этими немцами.

Я сжала ее руку и подавила свои рыдания – Китти, которую ожидала смерть, ободряла меня!

Нас опять посадили вместе в тюремный фургон. Мы понимали, что это, наверное, последний раз, когда мы видим друг друга. Не выдержав, я разрыдалась, припав к груди моей дорогой подруги.

– Мне следовало отправить тебя домой, когда еще было можно,– мягко сказала она, гладя мою голову.– Не тревожься обо мне. Когда-то я приходила в ужас при мысли о смерти. Но теперь я уже к ней привыкла. Прежде чем эта война окончится, погибнут миллионы, и одна жизнь ничего не решает. Особенно если учесть, что я не проиграла, а выиграла у немцев со счетом 150:1. Обещай, что ты не будешь вспоминать обо мне с болью, Этта. Помни о крепких молодых ребятах с отважными сердцами, которых мы отправили обратно домой. Я вернула Англии 150 жизней взамен одной, которую она теперь потеряет.

Фургон, лязгнув, остановился. Мы подъехали к тюрьме.

Я подошла к концу моей истории. Остальное вы знаете – как после года заключения я была обменена на Йоханну Хофман и села на «DROTTNINGHOLM», чтобы вновь вернуться на свободную землю моей родины.

Моим единственным желанием теперь было забыть все, что со мной случилось. Но я знаю, что никогда не смогу забыть лица тех, кто остался там,– Китти, отца Кристиана, Тиссье, Шанселя и всех остальных.