Текст книги "Тайны военной агентуры"

Автор книги: Николай Непомнящий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)

Дэниэл ГЭЛЛЕРИ, контр-адмирал ВМС США
КНИГИ КОДОВ ИЗ ОКЕАНСКИХ ГЛУБИН [23]23
  Выдержки из книги «Очистить палубу!».


[Закрыть]

Как командующий атлантической оперативной группой, в 1944 году, я принимал участие в захвате германской подводной лодки. Ни разу, начиная с 1815 года, американским военным кораблям не удавалось взять на абордаж и захватить вражеское боевое судно в открытом море. Это событие было настолько беспрецедентным, что первые сообщения о нашей удаче были встречены в Вашингтоне с недоверием, особенно когда там услышали, что мы везем наш приз привязанным к концу буксирного троса.

Мы шли на «Гуадалканале», в легком, в 11000 тонн водоизмещением авианосце, прозванном «Сап Do» («Есть!»). На его мостике были нарисованы четыре маленькие свастики как символы одержанных нами побед, последняя из которых означала самую значительную на тот момент – немецкую подлодку U-515.

Во время боя с U-515mh обратили внимание на одно обстоятельство: в критической ситуации ее команда не пыталась отбиваться до последнего и не взорвалась вместе с лодкой – немецкие подводники думали только о том, как спасти свои жизни. Учитывая это обстоятельство, мы спросили себя: почему бы нам не захватить подлодку, которую удастся заставить всплыть? Почему бы старинному кличу «На абордаж!», который не слышали в современных ВМС, не прозвучать над морями снова?

Порой поврежденная подводная лодка, всплыв на поверхность, продолжает бой, а иногда сразу открываются люки, и из них начинают выскакивать маленькие черные фигурки и бросаться в воду. Но ведь вы не можете просто стоять и ждать, когда противник начнет переговоры о сдаче – ваши эсминцы устремляются к нему на полной скорости, двигаясь зигзагами и ведя огонь из всех орудий, а самолеты пикируют на него, строча из пулеметов. Во всплывшую подлодку со всех сторон летят глубинные бомбы, ракеты, бронебойные реактивные снаряды, мчатся торпеды. Возможно, ее команда всплыла, чтобы сдаться, но вы не можете позволить себе сидеть сложа руки и ждать, когда это выяснится, – ошибка будет оплачена слишком дорого.

Подбитая субмарина, находящаяся в пяти милях от вас, очень опасный зверь. Ее торпеды, выпущенные в тот момент, когда команда покидает лодку, могут превратить прекрасный корабль в пылающий ад. Поэтому мы прекрасно понимали, что захват вражеской подводной лодки будет делом рискованным. Но, учитывая такую добычу, как книги с кодами, стоило попытать счастья. В случае успеха служба военно-морской связи в Вашингтоне получила бы возможность настраиваться на частоту немецких субмарин и узнавать передаваемые им оперативные приказы. Это было бы равносильно тому, чтобы забраться во время матча в самую гущу игроков противной команды во время их совещания на поле. Все радисты в военно-морском штабе в Берлине станут тогда агентами американской разведки!

На совещании, посвященном нашему отплытию, я ознакомил присутствовавших офицеров со своим планом. Специалисты из штаба встретили мое предложение скептически, но в конце концов мы пришли к соглашению, что нет необходимости обрушивать смертоносный шквал на подводную лодку после того, как она всплыла,– немцы сами «выдернут пробку» из нее. А мы, согласно плану, сметем команду с палубы лодки пулеметным огнем, после чего проникнем в нее и вставим «пробку» кингстонов на место.

Утром в воскресенье 4 июня мы находились в 100 милях от мыса Кап-Блан Французской Западной Африки, когда из радиорепродуктора вдруг раздалось: «U.S.S. «Шатлен» [24]24
  американский военный корабль.– Примеч. пер.


[Закрыть]командующему оперативным соединением. Похоже, я установил звуковой контакт». Ко всем сообщениям о звуковых контактах относились с большим вниманием, и два ближайших к «Шатлену» эсминца устремились к нему на полной скорости, тогда как «Гуадалканал» поспешил в другую сторону: приход авианосца в район обнаружения подводной лодки равнозначен явлению пожилой дамы в бар во время драки – ему там делать было нечего.

Вскоре капитан «Шатлена» передал: «Объект контакта оценен как субмарина. Начинаю атаку». Два палубных истребителя «Уайлдкэт», улетевшие на помощь «Шатле-ну», кружились в воздухе, пока не заметили темную тень идущей под водой подлодки. Сориентировавшись по ним, «Шатлен» развернулся и выпустил серию глубинных бомб. Через короткое время из динамиков на «Шатлене» раздался возбужденный голос энсайна Дж. Кейбла, проследившего со своего «Уайлдкэта» за их погружением:

– Есть! Вы ее достали! Лодка всплывает!

Ровно через двенадцать с половиной минут после первого сообщения о подводной лодке из воды зловеще возник ее длинный черный корпус. Едва субмарина всплыла, «Шатлен», «Пиллзбери» и «Дженке», в соответствии с планом, открыли по ней огонь – только из мелкокалиберных зенитных пушек, а сверху на нее спикировали истребители, прошивая ее палубу струями раскаленной стали из своих 0,5-калиберных пулеметов. Нарушением давления внутри корпуса лодки этот огонь не грозил.

Позднее мы узнали, что немцы как раз сели обедать, когда взрывы глубинных бомб бросили их на пол, а следом за ними и тарелки с едой. После того, как их оглушенный капитан дал приказ к всплытию, немцы, уверенные что судно тонет, бросились к выходному люку и стали покидать лодку. Они все были выловлены из воды и финальную сцену поимки субмарины хмуро досматривали уже с палубы «Шатлена».

Как только подлодка всплыла, я взял микрофон, и из громкоговорителей на кораблях впервые за многие десятилетия раздалась команда: «Абордажные команды – вперед!» Наш авантюрный план удался вполне. Немцы покинули лодку, даже не выключив двигателей, и она стала двигаться по кругу со скоростью восемь узлов. На воду были спущены вельботы, и вскоре лейтенант А.-Л. Дэвид с «Пиллзбери» первым взобрался на борт вражеского судна.

Дэвид и его люди имели все основания ожидать, что, когда они начнут спускаться в люк, их встретят пулеметные очереди. Им также было известно, что на немецких подводных лодках обычно стояли 14 взрывных зарядов с часовыми механизмами для самоуничтожения, а они не умели определять время по этим немецким часам. Тем не менее, они спустились в люк боевой рубки, готовые отстреливаться, но к своему некоторому удивлению обнаружили, что лодка абсолютно пуста и находится в их полном распоряжении – если только она не взорвется! (Впоследствии Дэвида наградили медалью «За доблесть», и он стал вторым из двух получивших эту награду за боевые действия в Атлантике. Другие моряки из его группы получили военно-морские кресты.)

В отсеке, где помещался главный пункт управления, абордажная команда обнаружила струю воды диаметром в шесть дюймов, хлеставшую из открытого отверстия кингстона и грозившую через несколько минут утопить лодку, и, быстро найдя клапан, остановили течь.

С «Гуадалканала» была передана команда: «Остановите двигатели, мы возьмем ее на буксир». Как только винты перестали вращаться, лодка стала погружаться кормой. Мы, не тратя времени, медленно двинулись вдоль корпуса лодки и бросили парням, находившимся на ней, трос. При этом ее отвратительная морда с четырьмя заряженными торпедными трубами едва коснулась борта нашего корабля.

– Боже! – с чувством произнес я.– На этой субмарине хозяйничает ватага любознательных ребят. Я тебя умоляю, не дай никому из них побаловаться с пусковыми кнопками торпед!

Как только мы потащили наш приз за собой, корма субмарины снова показалась из воды. Тем временем абордажные команды, действуя быстро и четко, отсоединили провода на взрывных устройствах, осмотрели лодку на предмет мин-ловушек и собрали все важные бумаги, так чтобы у нас было что показать, на случай если мы ее потеряем.

Хотя наш «мустанг» был заарканен и теперь надежно привязан, он еще не был обуздан – подлодку, которая должна была смирно идти за кормой, постоянно сносило вправо. Я подумал, что у нее, должно быть, заклинило руль, и это обстоятельство, вместе с сообщением ребят с лодки о том, что они обнаружили мину-ловушку, побудило меня отправиться на нее самому. Мне не терпелось ее осмотреть, и теперь, как самоназначенный «офицер, отвечающий за мины-ловушки», я мог это сделать. Обнаруженная ловушка была прикреплена к водонепроницаемой двери, ведущей в торпедный отсек. Нам нужно было проникнуть в этот отсек, чтобы добраться до ручного рулевого устройства. Инструкция по обезвреживанию бомб требовала удаления всех с судна во время этой операции, но времени было мало, а кроме того, подобную работу хорошо делать в компании. Поэтому ловушку я снимал при энергичном содействии двух ребят из абордажной группы, неудержимо помогавших мне многочисленными советами, и вскоре под широкие улыбки, озарившие наши сосредоточенные физиономии, дверь была открыта.

Когда я снова выбрался из люка на воздух, моим глазам предстал наш художник, стоящий у рубки с кистью в руках, и большие красные буквы нового имени подводного корабля: «Сап Do, Jr.» – «Кэн Ду, младший». Скоро мы его сократили, и он стал для всех просто «Младший».

На «Гуадалканале» мы подняли на топ-мачте традиционную метлу (военно-морской сигнал, означающий: «Полная победа!») и взяли курс на Бермудские острова. В Вашингтоне на переданные нами сообщения наложили гриф сверхсекретности. Обратившись к команде с речью относительно предмета этой секретности, я заметил, что если нам удастся его сохранить, возможно, мы будем способствовать наступлению одного из переломных этапов войны на море. Мы везли на буксире пять акустических торпед противника, от которых сильно страдали наши корабли, и наши специалисты теперь сумеют разработать меры противодействия. Но даже важнее этого был захват немецких книг с кодами, и теперь представлялось необходимым скрыть этот факт, так как, узнав об этом, немцы, естественно, сразу изменят коды.

– И в заключение замечу,– сказал я,– что нет никакого смысла держать сувенир, если ты не можешь им хвастаться и всем показывать. Поэтому завтра все, кто их имеет, должны их сдать.

На следующий день старший помощник был буквально завален огромной кучей всевозможных предметов, и я совершенно не представляю, когда ребята успели собрать все эти штуки – все эти вентили, проволоку из часовых мин и массу всякого другого барахла. При этом я знал, что большинство из них скорее отдало бы свою правую руку, чем свои люгеры, бинокли, фотоаппараты и офицерские фуражки.

19 июня мы прибыли на Бермуды, где наше оперативное соединение получило ожидаемое объявление благодарности приказом президента. Наибольшую гордость после возвращения в Штаты я испытывал от того, как мои парни хранили нашу тайну – умалчивая, наверное, о самой впечатляющей истории в жизни каждого из нас. Этот секрет на самом деле так хорошо сохранялся, что до сих пор в некоторых исторических трудах о той войне о нем даже не упоминается.

Когда книги с кодами с U-505 оказались в Вашингтоне, наши радиоспециалисты смогли настраиваться на частоты немецких подводных лодок и потом читать их радиограммы так, словно они передавались на чистом английском. У нас в руках находились все карты, вся документация, общий приказ и книги кодов, которые имела выходящая в море немецкая подлодка. И хотя нацисты время от времени меняли свои коды, проблем это у нас не вызывало^ так как ключи к этим изменениям также имелись. С точки зрения морской разведки это была величайшая удача в войне.

Уильям БРУГЕР, бригадный генерал армии США в отставке
«МЕШКОВАТЫЕ ШТАНЫ»

Было два часа ночи июня 1944 года, когда наш барак неожиданно залило светом. В то же мгновение вокруг нас засновали японские охранники и офицеры: начался очередной обыск – внезапно, чтобы мы не успели спрятать, уничтожить или еще куда-нибудь деть все то, что считалось запрещенным или было нам тайно принесено. Пока они рылись в наших пожитках, забирая все найденные записи и книги, мы, сонные, стояли покачиваясь, с руками, вытянутыми по швам.

Я был сильно встревожен. На протяжении двух лет, прошедших со дня моего пленения, я вел записи событий, мыслей и чувств, составлявшие уже несколько записных книжек. Я даже сложил из отдельных листков целую книжечку стихов, внешне совершенно безобидных, но отражающих, по сути, переживания и мрачный опыт жизни в заключении. Писать стало моим главным занятием, моим всепоглощающим интересом; писание держало мои руки при деле, а разум постоянно занятым. В жалких условиях плена, так способствующих деградации, это был мой способ сохранения нормальной психики.

Но писать в лагере было рискованным занятием. Генерал Джонатан Уэйнрайт, содержавшийся здесь же, предупредил меня об опасности, которой я подвергаюсь, доверяя свои мысли бумаге. Японцы совершенно нетерпимо относились ко всему, что мы делали или говорили против них, и эта нетерпимость часто принимала форму жестоких репрессий. Естественно, что в моих излитых на бумагу переживаниях они могли найти для себя мало лестного.

Увидев, как они вытащили и унесли мои записные книжки, я подумал, что для меня наступают тяжелые времена. С этого момента я стал вздрагивать каждый раз, когда замечал коменданта лагеря или его заместителя, которого мы звали «Мешковатые Штаны».

Мешковатые Штаны служил для нас воплощением всего ненавистного, что отличало существование за колючей проволокой – скверной пищи, грязи, наказаний и, прежде всего, самой унизительности положения нахождения в плену. Это был крупный грузный японец с шаркающей походкой и мешковатыми брюками, заправленными в ботинки. Он довольно хорошо говорил по-английски, и мы подозревали, что он знал о данной ему кличке.

Прошло немного времени после обыска, и японцы стали вызывать военнопленных, у которых были найдены записи. С присущей им методичностью они начали с людей, чьи фамилии начинались на букву А, потом перешли к букве В. Британский бригадный генерал, в рукописях которого японцам что-то не понравилось, был посажен в одиночное заключение на хлеб и воду на три дня, а одного американского полковника жестоко избили, приказав являться еще несколько дней для того же самого. Скоро должны были добраться и до меня.

Чтобы унять волнение, я проводил все свободное время в крошечном садике-огородике, который мне было разрешено возделывать на территории лагеря. Размером всего лишь 20 футов на 10, этот огородик был моим единственным развлечением и источником гордости. Двенадцать росших на нем помидорных кустов имели восемь футов в высоту и отяжелели от спелых плодов, а мои белая редиска и капуста кольраби наверняка получили бы призы на окружной выставке в Штатах.

Как-то днем разрыхляя землю между помидорными кустами, я услышал позади себя шарканье и вслед за ним голос:

– Васа фамилия Бругер?

Мешковатые Штаны! Ябыл уверен, что пришел мой черед идти на расправу и, бросив тяпку, прижал руки к швам и склонился, как нам было велено. Мешковатые Штаны держал в руках большой конверт и выражение его лица было очень серьезным.

– Да, я Бругер,– был мой ответ.

– У меня тут васы книзки,– как все японцы, вместо «ш» он говорил «с».– Я их читал.

Он вытащил из конверта одну.

– Вы писэте стихи?

Подобное начало для ожидаемого мною разговора было чем-то новым.

– Так,– осторожно ответил я,– пытаюсь иногда.

– Вы давно писэте стихи? – продолжал свой странный допрос Мешковатые Штаны.

– Ну,– ответил я, стараясь казаться несерьезным,– нельзя сказать, что регулярно, но я занимаюсь этим большую часть жизни.

Он открыл книжку и подошел поближе.

– У вас есть очень красивые четверостисья. Вас считают великим поэтом в Америке?

Я пытался уловить издевательские нотки в его голосе, мимолетную усмешку на губах, но не мог – Мешковатые Штаны был совершенно серьезен.

– О, нет,– уверил я его,– я не поэт. Я солдат. Так просто, слагаю иногда шутки ради. Вы в самом деле читали мои вирши?

– Да, да, я читал их много раз.

К чему все это? Чего он хотел? Я понимал, что подставляюсь, но не задать вопрос, с которым обращается каждый, кто считает себя поэтом, к тому, кто читал его творения, было выше моих сил, и я спросил:

– И вам... вам понравилось?

– Да,– ответил Мешковатые Штаны,– и некоторые стихи очень. Вообсе-то, я не знаток поэзии, но мне понравилось.

Уже забыв, что я должен стоять перед ним с руками по швам и сомкнутыми пятками, я заглянул через его плечо в свою записную книжку.

– Какие места вам запомнились?

Суровое лицо Мешковатых Штанов постепенно совсем смягчилось.

– Больсэ всего мне понравилось стихотворение, по-свясенное васэй зэне,– ответил он, улыбнувшись.– И то, где вы писэте о семье. Его я – как это вы говорите – полозыл на память?

Он открыл страницу, на которой было написано маленькое, всего в 38 слов, стихотворение и, не глядя в текст, начал читать его. Сентиментальность стихотворения несколько теряла из-за его особенного английского, но, прочитав несколько строк, он замолчал и вручил книжку мне.

– Мой английский недостаточно холос для декламации. Позалуйста, прочитайте его для меня.

Моя настороженность совершенно исчезла – я был поэтом с благодарной, внимающей мне аудиторией! Никогда еще я не испытывал такого глубокого волнения, как тоща, когда стоял среди помидорных кустов и капусты в своем блекло-коричневом одеянии военнопленного и читал свое сочинение:

Когда начинает смеркаться, и тишина зовет

К вечерней молитве,

Из полумрака возникают и окружают меня

Милые образы.

Их мягкие руки оплетают мои,

Я чувствую на лице их губы —

И исчезает расстояние, времени больше не существует,

Когда души сливаются.

– Холосо! Холосо! – зааплодировал Мешковатые Штаны.– Я тозе давно не видел своей семьи. Мне нравятся васы стихи.

– Вы любите поэзию? – спросил я, все еще озадаченный.

– О, да-да! Мы, японцы, любим поэзию. Стихи писэт нас император. После себя оставили стихи многие великие японцы.

– Это очень интересно,– сказал я, поглощенный предметом нашего разговора, и, уже совершенно не думая о мрачной причине его прихода, спросил: – Может быть, вы и сами что-нибудь написали?

Потупившись, Мешковатые Штаны залился румянцем, словно стеснительный школьник.

– Д-да, я пытаюсь,– признался он, заикаясь,– я пытаюсь, но у меня не очень получается. У меня не получается таких хоросых стихов, как у вас. Я плохой поэт.

– Может быть, вы прочитаете что-нибудь? – попросил я, забыв уже о всякой осмотрительности.

– Почитать мои стихи? – переспросил Мешковатые Штаны, широко раскрыв глаза и застенчиво улыбнувшись.– Но они плохие, плохие. Но, может быть, вы поправите их перелозэние на английский?

Он подал мне листок бумаги, на котором было напечатано несколько строчек. Я прочитал вслух:

Высоко в синем небе – луна,

Ее свет – словно серебряный снег на траве.

Мое тело устало от непосильной борьбы,

Моя душа – покойна.

Когда я произнес последнюю строку, мой голос дрогнул.

– Послушайте, Мешк...– начал я и тут же осекся.

Он засмеялся:

– Месковатые Станы! Да, я знаю, о’кей, о’кей, Месковатые Станы, пусть,– и, пожав плечами, посмотрел на свои брюки. Потом он взглянул на меня.

– Вам понравились мои стихи?

– Прекрасно! – искренне ответил я.– Не надо ничего поправлять.

– Спасибо, спасибо,– он бережно сложил листок, положил его обратно в свой карман и вручил мне конверт с моими конфискованными книжками.

– Васы записи, генерал.

Произнося мое звание, он инстинктивно дернулся, чтобы вытянуться и отдать честь, потом повернулся и пошел прочь, но через несколько шагов остановился и вернулся.

– У вас выросли чудесные овоси,– сказал он.– Мы, японцы, любим красивые садики. Красивые растения, чудесные стихи. Позмете руку?

Я ничего не имел против этого. И я пожал.

Аллан МИЧИ
КОЗНИ В ЭФИРЕ

Со времени неудачной высадки под Дьеппом в 1942 году немцы не переставали хвастаться, что они поступят так же с любым новым десантом союзников. Однако 6 июня 1944 года 6000 судов союзников невредимыми подплыли к берегам Нормандии и начали высаживать войска прежде, чем даже немцы об этом узнали. В этот критический час операторы вражеских радаров были введены в заблуждение, решив, что мы будем вторгаться через Па-де-Кале, в 220 милях вверх по побережью от настоящего места высадки. Это хитроумно осуществленное в день «Д» дезинформирование противника было кульминационным эпизодом войны в эфире – сверхсекретной радиовойны, которая велась на протяжении четырех лет параллельно с непрекращаю-щейся битвой между военно-воздушными силами союзников и германскими люфтваффе.

Скоротечность воздушных сражений во второй мировой войне ставила обе стороны в полную зависимость от радиосвязи, которая была необходима для формирования и направления бомбардировочных флотов, так же как и для ведения истребителей на перехват вражеских бомбардировщиков. Кроме того, радар являлся опорой и германской, и британской противовоздушной обороны, засекая приближающиеся самолеты. Вследствие всего этого целью радиовойны было нарушение радиокоммуникаций противника и уничтожение его радиолокационных установок.

Радиотехнические меры противодействия, на официальном жаргоне RCM (radio counter-measures), стали без лишней рекламы применяться с осени 1940 года, когда бомбардировщики Геринга ходили в ночные рейды на британские города. Экипажи вели свои машины к целям по узким радиолучам, посылаемым из пунктов наведения во Франции и Бельгии, которые в определенных местах пересекались лучами, идущими из Голландии и Норвегии, и точка пересечения означала сигнал о приближении к объекту бомбардировки.

Британцы решили вмешаться в эту систему и начать подавать свои сигналы. Поскольку немцы нередко включали лучи за несколько часов до начала рейда, британские операторы имели время для их обнаружения и «корректировки». Таким образом, они могли ретранслировать эти лучи и, постепенно их «изгибая», отводить от города-цели. Двухступенчатого отклонения было достаточно, чтобы увести неприятельские бомбардировщики от объекта на 9 миль на 250-мильном курсе и заставить их сбросить свой смертоносный груз на пустынную местность.

После того, как немцы спохватились и перестали использовать лучевую систему наведения, заменив ее радионаведением из центров в Германии, британцы добавили к своему радиовоенному арсеналу новый прием. Когда штурман немецкого бомбардировщика запрашивал по рации пеленг для ориентировки, встревал британский радист, работающий на той же частоте, и давал ему неправильные данные. Часто немецких летчиков так запутывали аэронавигационными сообщениями, что, пролетав всю ночь, они садились при свете дня где-нибудь в Южной Англии, полагая, что это Франция.

Немцы первыми добились успеха в создании радиопомех на радарах. В феврале 1942 года германские боевые корабли «Шарнхорст», «Гнейзенау» и «Принц Ойген» выскользнули из Бреста и вошли в Ла-Манш. Британские операторы береговых радиолокационных станций увидели на своих экранах помехи, сначала совсем слабые, но постепенно увеличивающиеся по интенсивности. Ко времени, когда германские корабли достигли Дуврского пролива, помехи не исчезли, поэтому британские наблюдатели ничего не увидели и не послали на их перехват свои корабли и самолеты, и они благополучно миновали Ла-Манш и прошли в Северное море.

Примерно в то же самое время и британцы открыли, что на радарах можно вызывать помехи. Вдоль южного побережья Англии были установлены мощные радиопередатчики, которые стали мешать работе вражеских радаров раннего оповещения. Вместе с этим королевские ВВС стали заглушать жизненно важные для летчиков радиопереговоры «земля – воздух» германских люфтваффе.

В этой эфирной войне не было ни дня затишья. Для перехода на новые длины волн немцы часто модифицировали либо перемещали свои радары и радиопередающее оборудование, но почти сразу, как только новая установка начинала функционировать, британцы запускали свои новые радиоустройства для их глушения.

Одним из таких устройств, разработанным после почти непреодолимых технических трудностей, был бортовой передатчик помех, достаточно компактный, чтобы его можно было поместить в бомбардировщике. Эта глушилка, носившая кодовое название «Бортовая сигара», оказалась настолько эффективной, что немцы были вынуждены прибегать к сверхмощному передатчику для радиотелефонных переговоров с экипажами своих ночных бомбардировщиков. Тогда британцы оборудовали мощную радиостанцию для вещания на той же частоте, и «призрачные голоса» начали засыпать вопросами контролирующих полеты с земли немецких радиооператоров и передавать противоречащие инструкции и ложную информацию экипажам немецких ночных истребителей. Эти «призраки» не только использовали в своей речи немецкие идиомы, но еще и научились в совершенстве подражать интонациям немецких радиооператоров.

Этот прием, получивший название «операция Корона», впервые был применен в ночь с 22 на 23 октября 1943 года, когда бомбардировщики королевских ВВС предприняли массированный налет на Кассель. Во время этого рейда немцы почувствовали неладное, и британские операторы радиоперехвата услышали, как неприятельский радиооператор с земли сказал своим пилотам ночных истребителей «берегитесь чужих голосов», и предупредил их, чтобы они «не дали противнику ввести себя в заблуждение». После особенно бурной вспышки ругательств немецкого оператора «призрачный голос» сказал: «Англичанин чертыхается». После чего немец заорал: «Да это не англичанин чертыхается, а я!» В конце концов немецкие летчики были настолько сбиты с толку, что принялись злобно кричать друг на друга.

Специалисты по RCM предчувствовали, что немцы могут попытаться избавиться от «призрачных голосов», посадив к микрофону женщину. Поэтому были подготовлены три говорящие по-немецки девушки из числа военнослужащих военно-воздушных сил, которые стали постоянно находиться на дежурстве. Спустя неделю или чуть позже немцы действительно привлекли женщину-диктора. Одна из англичанок быстро научилась копировать ее голос, и летчиков люфтваффе продолжили так же водить за нос, как и прежде.

Одной из наиболее эффективных и эффектных мер радиотехнического противодействия было использование полосок алюминиевой фольги, известных как «уиндоу» (пассивные помехи радиолокационным средствам), для обмана немецких радаров. Специалисты из военно-воздушных сил открыли, что большое количество сброшенных с самолета полосок фольги, летящих близко друг к другу, создает на экране радара изображение, подобное самолету. Сбрасываемые через определенные интервалы кипы полосок «ослепляют» радары или вызывают столько эхо-сигналов, что оператор оказывается не в состоянии отличить «эхо» от фольги и от самолета.

Впервые «уиндоу» были применены в первом из четырех массированных авианалетов союзников, в результате которых был практически разрушен Гамбург, в конце июля 1943 года. В ту ночь каждый из 791 бомбардировщика, следуя заданным курсом к цели, сбрасывал каждую минуту по две тысячи полосок фольги. Эхо-сигнал от каждой такой облаком разлетевшейся блестящей охапки держался пятнадцать минут, и в течение этого рейда экраны радаров противника указывали на приближение 12 500 самолетов! Эффект от этого «фольгирования» эфира был незамедлительным и фатальным для немцев. Экипажи бомбардировщиков сообщили, что управляемые с радаров прожектора слепо шарили по небесам где-то в стороне, а направляемый с радаров же заградительный огонь зениток – предполагаемый огонь по исчисленным данным – велся наугад в направлении, откуда шли бесчисленные эхо-сигналы. Ночные истребители немцев, которые полагались на наземный радар в определении общего направления полета и на бортовой радар непосредственно при перехвате, оказались совершенно беспомощными. В ту ночь было потеряно всего 12 бомбардировщиков – только 1,5 процента от вылетевших в рейд – случайно сбитых зенитками или наткнувшимися на них истребителями.

С «отключением» посредством «уиндоу» их радарной системы наведения ночные истребители люфтваффе вернулись к тактике индивидуальных перехватов, при которых они корректировались с земли наблюдателями, определявшими местонахождение бомбардировщиков визуально и по звуку с использованием осветительных бомб и прожекторов, направляемых с шумопеленгаторов. Организованная таким образом система обороны была примитивной по сравнению с той, что существовала до появления «уиндоу», и ее слабая эффективность позволила главному маршалу авиации сэру Артуру Харрису, командовавшему бомбардировочной авиацией Королевских ВВС, начать налеты на главную цель войны – Берлин.

К весне 1944 года немцы были так сдавлены стеной создаваемых англичанами и американцами радиопомех, что их операторы, инструктировавшие с земли пилотов, посылали им сообщения одновременно на двадцати длинах волн в надежде, что хотя бы одно из них будет услышано.

Решающего успеха вся кампания по применению RCM добилась в критические перед часом «Ч» часы дня «Д». Хотя предварительные воздушные атаки значительно ослабили эффективность береговой радиолокационной системы немцев, в канун вторжения многие из более чем 100 известных радарных установок, расположенных между Шербуром и дельтой Шельда, все еще действовали, и для гарантии успеха нашей высадки было необходимо «ослепить» или обмануть дежуривших на этих радарах операторов. В районе десантирования радары следовало ослепить, так как первоначальный успех вторжения зависит, в первую очередь, от фактора неожиданности, в других же местах, наоборот, немцы должны были увидеть на своих экранах картину приближения огромных сил.

В соответствии с этим специалисты по RCM разработали сложную систему радиообмана и радиомаскировки, которая была задействована в ночь с 5 на 6 июня одновременно с началом движения флота вторжения через Ла-Манш к полуострову Котантен. Немцы были уверены, что союзники попытаются высадиться где-нибудь выше Гавра, возможно по берегу пролива Па-де-Кале, и с учетом этого и был составлен план операции. Восемнадцать небольших судов Королевских военно-морских сил на скорости семь узлов двинулись к Кап д’Антиферу, мысу чуть выше Гавра, чтобы создать впечатление, будто высадка будет производиться в этой зоне французского побережья. Каждый корабль тащил за собой несколько низко летящих аэростатов, дающих на экранах радаров эхо-сигнал как от больших судов. Ввиду того, что вражеские операторы могли быстро оценить ограниченность этих сил, ежеминутно двенадцать самолетов сбрасывали над ними фольгу, что давало на экранах радаров картину медленно приближающегося к берегам Франции большого конвоя. На борту каждого самолета работал передатчик помех, исключая всякую возможность обнаружения обмана с фольгой. Была необходима тщательная скоординированность по времени и следование запланированному графику, согласно которому самолеты в течение трех с половиной часов непрерывно находились в воздухе, облетая зону площадью 8 на 12 миль.