Текст книги "Тайны военной агентуры"

Автор книги: Николай Непомнящий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 32 страниц)

Дороти Камерон ДИЗНИ
ВОПРОС МУЖЕСТВА

На одном полуофициальном завтраке в Англии, куда были приглашены военные и где никто никого не знал, я оказалась сидящей рядом с американским парашютистом из 101-й воздушно-десантной дивизии– одним из героев Бастони. Ему было всего лет двадцать, но на его груди орденских ленточек было больше, чем мне приходилось видеть у любого другого военного рангом ниже генерала. Поначалу он стеснялся и был не очень разговорчив, но постепенно его скованность пропала, и он рассказал мне свою историю. Вот она.

В день «Д» минус один – за двадцать четыре часа до начала вторжения во Францию – в Нормандию были заброшены отборные десантники, и среди них этот юноша. К несчастью, он приземлился на значительном удалении от назначенного места сбора. Рассвет только едва занимался, и он не мог разглядеть никаких ориентиров, которые были ему подробно описаны перед вылетом. Никого из товарищей видно не было, и юноша подул в полицейский свисток, который должен был им помочь собраться вместе. Никто не ответил, и парашютист понял, что дела его плохи, что он оказался совсем один на занятой противником территории.

Было необходимо где-то немедленно укрыться. Парашют опустил его у каменной ограды красивого аккуратного сада, и невдалеке он увидел выступающий из предрассветной мглы небольшой дом с красной крышей и рядом с ним ферму. Знать заранее, сочувствовали ли его хозяева союзникам или они поддерживали немцев, конечно, было нельзя, но это был шанс, который следовало испытать. Парашютист побежал к дому, перебирая в уме несколько французских фраз, которым их обучили специально для таких случаев.

На его стук вышла француженка лет тридцати – «ее нельзя было назвать хорошенькой и особо улыбчивой, но у нее был прямой взгляд и добрые глаза». Перед тем как открыть дверь, она занималась приготовлением завтрака у большого кухонного очага, ее муж и трое детишек – самый маленький был посажен на высокий стул – с удивлением смотрели на раннего гостя из-за обеденного стола.

– Я американский солдат,– сказал парашютист.– Вы меня спрячете?

– Да, конечно,– ответила женщина и пропустила его внутрь.

– Торопитесь! Вы должны спешить! – быстро заговорил муж. Он втолкнул американца в большой деревянный буфет рядом с очагом и закрыл дверцы.

Спустя несколько минут появились эсэсовцы. Они видели опускающийся парашют, а этот дом был единственным, который стоял поблизости. Быстро и со знанием дела обыскав дом, немцы почти сразу нашли и вытащили из буфета парашютиста. Французский фермер, виновный в укрывательстве врага, суду не подлежал, поэтому его схватили и без лишних формальностей потащили во двор. Он попытался что-то сказать жене, но один из эсэсовцев ударил его по лицу, и слова замерли у него на губах. Во дворе его немедленно расстреляли. Женщина застонала, один из детишек расплакался.

Эсэсовцы знали, что делать с французским гражданским, осмелившимся спрятать у себя солдата противника, но относительно того, как поступить с пленным, у них возник спор. В конце концов они решили пока посадить его в сарай во дворе фермы и запереть там.

На задней стене этого сарая имелось маленькое оконце, из которого был виден лес, близко подходивший к ферме. Парашютист сумел пролезть через него и, оказавшись на свободе, побежал к деревьям. Услышав стук его ботинок, немцы обежали сарай и бросились за ним, стреляя на ходу. Пули свистели мимо, но теперь попытка спастись казалась безнадежной. В лесу– тщательно ухоженном французском лесу с маленькими аккуратными кустиками– едва ли можно было спрятаться, а голоса преследователей, перекликавшихся между собой, слышались со всех сторон. Они рассеялись и теперь методично прочесывали этот участок леса, вопрос поимки был теперь только делом времени – у него не было никаких шансов.

Хотя один слабенький шанс все-таки у него был. Парашютист собрался с духом и решил рискнуть. Повернувшись, он побежал обратно, перебегая от дерева к дереву, и, выскочив из леса, бросился к ферме. Миновав сарай, американец вбежал во двор, где все еще лежал убитый фермер, и снова тихонько постучал в дверь молчавшего дома.

Женщина вышла очень быстро. Наверное, секунду они стояли молча, француженка – ее лицо было бледным, в глазах стояли слезы – смотрела не на тело своего мужа, до которого она еще не осмелилась дотронуться, она смотрела в глаза молодого американца, появление которого сделало ее вдовой, а ее детей сиротами.

– Вы спрячете меня? – спросил он.

– Да,– не колеблясь ответила женщина.– Быстрее!– и возвратила его в буфет рядом с очагом.

Эсэсовцы не вернулись на ферму. Им в голову не пришло снова обыскивать дом, так как они были не способны понять тот тип людей, с которыми им тут приходилось иметь дело. По-видимому, они не могли даже вообразить, что человек способен подняться до таких высот духа. Им противостояли два типа мужества, перед которыми они оказались бессильны: мужество американского парня, сохранившего самообладание и перехитрившего их, и мужество вдовы-француженки, которая без колебаний дала ему второй шанс. Три дня спустя эта часть Нормандии была освобождена, и парашютист смог присоединиться к своей дивизии.

Что касается меня, то я была совершенно очарована главными героями этой потрясающей истории и потом часто думала о них. Я много раз рассказывала эту историю группам американских солдат во Франции и Италии. К сожалению, я не обладаю даром рассказчика, мне не хватало красноречия, чтобы полно выразить свои чувства в отношении этих двух замечательных людей. Но после прихода Победы в Европу, уже собираясь домой, я встретилась с генералом ВВС, который точно выразил словами то, что я чувствовала.

– Молодой парашютист имел мужество отчаяния,– сказал он.– Оказавшись в ловушке, он увидел и решился на единственный путь из нее. Смелый и смышленый парень. Женщина же проявила мужество, которое есть в вас всегда и которое не дает вам пасть. Счастливая женщина.

– Счастливая? – я посмотрела на него с удивлением.

– Да, счастливая,– повторил генерал.– Она знает, во что верит.

Капитан Рикихэй ИНОГУЧИ
и капитан 3-го ранга Тадаси НАКАДЗИМА бывших японских императорских военно-морских сил
(в переводе капитана 3-го ранга Мае атаки ЧИХАИ и Роджера ПИКО)
СМЕРТЬ НА ЛЕТУ

17 октября 1944 года, когда Филиппины еще удерживались японцами, американцы высадились на расположенных у входа в залив Лейте небольших островах. К этому времени самолеты с американских авианосцев уже поражали свои цели на всем пространстве от Лусона до Минданао. Впереди японцев ожидало четырехдневное сражение в Филиппинском море, в результате которого главные силы японского флота были разгромлены, а морская авиация значительно ослаблена. После этого стало уже совершенно очевидным, что от поражения японцев могло спасти только чудо.

19 октября, когда над аэродромом Мабалакат на Лусоне сгустились сумерки, перед командным пунктом 201-й японской авиагруппы остановился черный седан, и из него вышел Такихиро Ониси. (Командующий 1-м воздушным флотом, он считался представителем передовых идей по ведению войны в воздухе.) Собрав офицеров штаба 201-й группы, адмирал сказал следующее:

– Нынешняя ситуация настолько тяжела, что теперь судьба всей империи зависит от успеха защиты Филиппин. Морским силам под командованием адмирала Ку-риты предстоит проникнуть в залив Лейте и уничтожить высадившиеся там войска противника. Первому воздушному флоту поручается поддержать эту акцию путем выведения из строя вражеских авианосцев, по крайней мере, на неделю. Но наше положение таково, что мы больше не можем придерживаться обычных методов ведения военных действий. По моему мнению, противник может быть остановлен только массовым пикированием на взлетные палубы его авианосцев истребителей «Зеро», несущих 250-килограммовые бомбы.

Речь адмирала наэлектризовала слушающих, по лицам которых скользил его пронизывающий взгляд. Было очевидно, что целью его визита является организация атак пилотов-самоубийц.

Когда адмирал Ониси закончил, капитан 3-го ранга Тамай, начальник штаба части, спросил позволения поговорить по столь серьезному вопросу со своими командирами эскадрилий. Он был уверен, что большинство пилотов будут готовы принести себя в жертву в качестве людей-бомб, когда услышат об этом плане.

– Они говорили мало,– доложил он позже,– но их глаза со всей ясностью выдавали их горячее желание умереть за страну.

Было решено, что первую атаку возглавит лейтенант Юкио Секи. Этот человек незаурядного характера и выдающихся способностей был выпускником военно-морской академии в Этадзиме. Когда Тамай сообщил ему о его назначении, Секи облокотился о стол и, закрыв глаза, уткнул голову в кулаки. Совсем недавно этот молодой офицер женился, как раз перед отправкой с родины. Несколько секунд он сидел неподвижно, лишь сильнее сжимая побелевшие пальцы, затем поднял голову и, пригладив назад волосы, произнес спокойным чистым голосом:

– Я готов возглавить эту атаку.

20 октября, вскоре после восхода солнца, адмирал Ониси собрал 24 пилота-камикадзе, что значит «божественный ветер», и обратился к ним дрожащим от волнения голосом:

– Япония оказалась в тяжелейшем кризисе. Спасение нашей страны не по силам министрам, генеральному штабу и командирам более низкого звена, таким, как я. Теперь дело за молодыми и пылкими людьми, такими, как вы. Я прошу вас сделать все, что в ваших силах, и желаю вам успеха.

Это были его последние слова, и, когда он их произносил, в его глазах стояли слезы.

Такой же набор камикадзе проводился и на других воздушных базах. На острове Себу всех летчиков собрали 20 октября в 6 часов вечера.

– Каждый доброволец, желающий вступить в отряд «особой атаки»,– сказал командир,– должен написать свое имя и звание на листе бумаги, вложить его в конверт и запечатать. Если вы не хотите быть добровольцем, положите в конверт чистый лист. Для серьезного обдумывания этого вопроса у вас есть три часа.

Точно в девять часов летный старшина забрал конверты и отнес их командиру части. Из более чем двадцати пилотов только двое вернули чистые листки.

25 октября была проведена первая успешная атака камикадзе: шесть самолетов вылетели на рассвете из Давао, с южного побережья Минданао, и нанесли повреждения, по меньшей мере, трем эскортным авианосцам американцев. В то же самое утро лейтенант Секи поднял свои самолеты со взлетного поля Мабалакат.

Один из летчиков четырех истребителей сопровождения составил потом отчет о проведенной атаке:

«Приблизившись к вражескому соединению из четырех авианосцев и шести других кораблей, лейтенант Секи спикировал на один из авианосцев и успешно протаранил его. В этот же корабль врезался еще один самолет, и из него повалил густой столб черного дыма. Серьезные повреждения противнику нанесли также еще два пилота, один из которых поразил авианосец, а второй – легкий крейсер».

Новость об успехах камикадзе быстро облетела флот. Целых 93 истребителя и 57 бомбардировщиков, осуществлявших в этот день обычные атаки, не нанесли американцам никакого урона. Превосходство самоубийственных атак было очевидным, и адмирал Ониси не сомневался в необходимости и неизбежности применения этой варварской тактики. Он высказал свое мнение вице-адмиралу Фукудомэ, главнокомандующему 2-м воздушным флотом, заметив:

– Нас может спасти только широкомасштабное применение особых атак. Пришло время вашему воздушному флоту тоже принимать эту тактику.

Времени, однако, уже не оставалось. День ото дня ситуация вокруг острова Лейте становилась все более безнадежной, и с увеличением напора вторжения увеличивались интенсивность и количество атак камикадзе. Но поставки самолетов сокращались, и 5 января была проведена последняя крупная самоубийственная атака с Филиппин. По силам вторжения в заливе Лингаен ударили 15 штурмовиков, которые повредили один крейсер и четыре транспорта [31]31
  Примечание американского редактора: отчеты американских военно-морских сил о сражении в заливе Лингаен показывают, что атаки камикадзе были более эффективны, чем считали сами японцы. Были повреждены не один, а два крейсера, а кроме того, еще эскортный авианосец и эскадренный миноносец. Угроза атак камикадзе воспринималась столь серьезно, что авианосцы, которые должны были участвовать в нападении на Формозу 7 января, американцы оставили для продолжения атак на Лусон.


[Закрыть].

После потери Филиппин быстро последовал ряд других поражений. В феврале 1945-го противник крупными силами вторгся на Иводзиму, а в апреле – на Окинаву, взяв Японию за горло. В результате последовал новый, еще более широкий размах применения камикадзе, и на этот раз были использованы даже учебные самолеты.

После этого было изобретено новое самоубийственное оружие. Им явились 1800-килограммовые ракеты, которые крепились к бомбардировщику-«матке». В поле видимости цели ракета запускалась и устремлялась к ней, управляемая пилотом-самоубийцей. Отряд пилотов, которые обучались управлению этим оружием, носил название «Дзинрай Бутай» («Удар божественного грома»). Среди союзников же оно получило прозвание «бака-бомба» – дурацкая бомба.

Бака-бомбы были применены во время крупной атаки на Окинаву 12 апреля. Пилот ракеты, которой предстояло первой ударить по противнику, был абсолютно спокойным. В свободные от полетов часы этот человек выполнял функции надзирателя за помещениями, которые занимали младшие офицеры, и его последними словами перед тем, как погрузиться в бомбардировщик, были:

– Проследите за новыми соломенными татами, которые я заказал для ваших комнат.

Во время следования к Окинаве он безмятежно дремал, так что к началу его полета в вечность этого пилота пришлось будить.

Только в боях за Окинаву было совершено более 1800 самоубийственных полетов, а ко времени капитуляции Японии число пожертвовавших собой военнослужащих императорских военно-морских сил составило 2519 человек.

Спустя несколько часов после обращения императора 15 августа 1945 года с призывом к немедленному прекращению войны командующий 5-м воздушным флотом адмирал У гаки выбрал для себя ту же смерть, на которую он отправил многих своих летчиков. Он содрал знаки отличия со своей формы и обратился к собравшимся офицерам и младшим чинам:

– Я собираюсь пойти в атаку-таран на противника на Окинаве. Тех, кто хочет последовать за мной, прошу поднять руки.

Желающих оказалось больше, чем имеющихся в наличии самолетов. Из одиннадцати поднявшихся в воздух пилотов семеро, включая адмирала, потом радировали, что «пикируют на цель».

Вечером того же дня адмирал Ониси, который теперь стал бывшим начальником генерального военно-морского штаба в Токио, написал записку: «Душам моих прежних подчиненных я выражаю высочайшую признательность за их доблестные подвиги. Перед смертью я хочу извиниться перед этими храбрыми людьми и их семьями». После этого он вспорол себе живот самурайским мечом. Отказавшись принять медицинскую помощь и удар милосердия, адмирал Ониси промучился в агонии до шести часов следующего вечера. Его решение претерпеть долгие страдания, очевидно, было принято во искупление своего участия в осуществлении одного из самых диких в истории войн способа ведения боевых действий.

Джон Хереуард АЛЛИКС
ЧАСТНОЕ ПЕРЕМИРИЕ

После горячки и напряжения дня «Д» и нескольких последующих за ним недель в 1944 году перевод моей эскадрильи бомбардировщиков из Англии на побережье залива Лох-Фойл в Северной Ирландии казался настоящим отпуском. Выполнение возложенной на нас задачи – ночное патрулирование с большим радиусом с целью поиска немецких подводных лодок – обещало быть однообразным и скучным, шансы обнаружить субмарину были невелики.

Вскоре после прибытия в новый район дислокации мой экипаж был приведен в состояние боевой готовности. Это означало, что мы должны были спать в комбинезонах и взлетать через 30 минут после оповещения. Одной такой ночью, где-то часа в три, я был разбужен связным, прибежавшим с командного пункта – противник объявился у самого нашего порога! Через пять минут моя команда – шесть зевающих и протирающих глаза парней – собралась в комнате для проведения инструктажей, а еще через двадцать минут мы были уже в самолете. Ведя свой тяжелый «Веллингтон» в сторону моря, я увидел в западном направлении яркую вспышку, превратившуюся в красное зарево объятого пламенем торпедированного судна. Очень скоро следом за ним загорелись еще два.

Я больше ни о чем не мог думать, кроме как о том, как «добыть» эту лодку. Но всплывать она не стала, и один из наших кораблей, ловя гидролокатором ее эхо-сигналы, преследовал субмарину до тех пор, пока она не скрылась в нейтральных водах Ирландской республики – возле устья JIox-Суилли, узкого морского залива, уходящего глубоко в земли графства Донегал. После этого, хотя эти воды непрерывно патрулировались, неприятельская лодка стала регулярно приплывать, производить торпедную атаку и снова прятаться в своем нейтральном убежище.

Через несколько недель мой экипаж был сменен, и я оказался временно свободным от летного дежурства. Я взял отпуск на два дня и отправился через ирландскую границу в Банкрану – маленький городок на побережье JIox-Суилли. Конечно, было «незаконно» для офицера вооруженных сил Его Величества «вторгаться» в Ирландию, но почти все наши военнослужащие из располагавшихся у границы частей делали это – в гражданской одежде и с молчаливого согласия пограничной стражи обеих сторон. В Ирландии было полно еды, ее потребление никто не ограничивал, а спиртное было дешевле. Ощутить такую перемену было просто здорово.

Прибыв в Банкрану, я отправился в бар гостиницы, чтобы чего-нибудь выпить перед ужином. Все столики оказались свободными, за исключением одного, за которым с бутылкой крепкого портера сидел светловолосый человек с трубкой в зубах. Я тоже заказал себе портеру и подсел к нему поболтать. Нам следовало вести себя в Банкране осторожно, так как в случае выяснения нашего статуса нас могли интернировать. Мой светловолосый собеседник тоже держался с осторожностью, и мы избегали упоминания названий наших частей, замечаний о войне и вообще спорных тем.

С ним оказалось приятно, легко и интересно разговаривать, однако я ощущал в этом человеке нечто особенное. Я инстинктивно чувствовал, что он был не из Королевских ВВС, не мог себе представить, чтобы он служил во флоте или вообще в британской армии. Закончив с портером, мы поиграли с ним в дартс, и все это время мысли относительно того, кем же он мог быть, не выходили у меня из головы. Его английский создавал впечатление, будто он обучался в Оксфорде или Кембридже, а одежда – твидовая куртка и широкие брюки из шерстяной фланели – была хорошо сшита, правда, я не мог себе представить, чтобы кто-нибудь так одевался в Англии. Ну и что из этого следовало? Его было приятно иметь в компании, и я предложил ему поужинать вместе. Он согласился.

– Между прочим,– заметил я,– мы до сих пор незнакомы. Меня зовут Джон Стюарт.

Мне подумалось, что будет разумно не называть своей настоящей фамилии.

Секунду поколебавшись, он протянул руку и представился:

– Чарльз Гамильтон.

За столом я задал ему ряд наводящих вопросов, на которые он отвечал вполне естественно. Судя по всему, он довольно хорошо знал центр Лондона, а Оксфорд еще лучше. Однако его знания об Англии казались устаревшими, а при упоминаниях о произошедших за время войны переменах он начинал нервничать. Я уже совершенно определенно чувствовал в нем что-то подозрительное, и наконец мои подозрения оформились: судя по всему, он был немцем.

После прихода к такому открытию дальнейшие умозаключения было делать уже легко. Он мог быть одним из представителей германского посольства в Дублине. Но если это так, то что он тогда делает в Банкране? Тут я подумал о той подводной лодке. Конечно, он здесь из-за нее! Это мелкий служащий посольства, которого прислали сюда, чтобы обменяться кодами с этой лодкой. А может, это член команды? Сам командир?

Тут я заметил, что Чарльз смотрит на меня как-то странно, и сообразил, что не слушаю его.

– Прошу прощения,– сказал я,– что вы говорите, Карл?

Вообще говоря, не в моей привычке действовать столь топорно, но эффект от произнесения немецкой версии имени «Чарльз» был сногсшибательным – у него отвисла челюсть, а кровь отлила от лица. Я сам был так удивлен его реакцией, что мой разум тут же отказался воспринять очевидное подтверждение собственной, на первый взгляд, нелепой догадки, и я, должно быть, выглядел таким же растерянным, как и он. В данной ситуации это было, пожалуй, наиболее уместным, так как румянец постепенно снова вернулся на его лицо, и он даже сумел улыбнуться.

Голосом как можно более естественным я сказал:

– Довольно глупая шутка. Извините, я сожалею.

– Да нет, все именно так. Вы правы,– проговорил он.– Что вы теперь собираетесь делать?

Я не знал и поэтому ничего не ответил. Мой новый знакомый вернул свое самообладание быстрее, чем я, и прежде чем мне удалось привести в порядок свои мысли, он дружелюбно усмехнулся и проговорил:

– Начинаю понимать – вы тоже!

– Да,– подтвердил я,– мое положение не лучше, чем ваше. Нас обоих могут интернировать.

Ситуация выглядела настолько забавной, что я рассмеялся.

– Полагаю, вы являетесь командиром подводной лодки, которая сейчас стоит в заливе? – были мои следующие слова.

Он едва заметно вздрогнул и быстро спросил:

– О чем вы говорите?

– Это совершенно очевидно. Дело в том, что я являюсь командиром противолодочной эскадрильи, и мы вот уже несколько недель жаждем вашей крови.

Он снова расслабился.

– Вы опять попали в точку. Думаю, нам нужно выпить по этому поводу. Вы не против?

Мне требовалось некоторое время, чтобы обдумать, как поступать дальше, поэтому в ожидании, пока принесут выпивку, я медленно подошел к очагу и сделал вид, что разглядываю висевшую над ним картину, одновременно набивая свою трубку. Должен ли я вызвать полицию и способствовать аресту Карла? Но в этом случае они могут потребовать документы и у меня, и тогда, скорее всего, мы оба окажемся в заключении до конца войны. Или мне следует считать, что эта нейтральная территория дает нам временную неприкосновенность, подобно храмам в прошлом?

Предположим, я сообщу полиции, кем является этот человек, и нас обоих лишат возможности сражаться дальше. Мое служение моей стране окончится. Что же касается Карла, его место займет помощник, и лодка продолжит свои набеги. Я решил, что буду соблюдать право убежища, которое давала нам эта нейтральная земля.

Вернувшись к Карлу, я сказал, что не вижу оснований для взаимной неприязни только потому, что в нескольких милях отсюда при других обстоятельствах нам приходиться стараться уничтожить друг друга. Он согласился.

Взяв выпивку с собой, мы вышли на улицу и сели на лавочку под каштаном. Там я узнал, как Карл выучился так хорошо говорить по-английски. Его отец возглавлял представительство одной германской фирмы в Лондоне, и Карл проходил обучение в нашей частной школе, а потом в Оксфорде. В Германию он вернулся лишь за год до начала войны. Я спросил, как он добрался до берега, и Карл рассказал, что прошлой ночью подводная лодка всплыла на поверхность и двое членов его команды доставили его на резиновой лодке к побережью и высадили в двух-трех милях отсюда. Они вернутся за ним после полуночи.

– Все утро я покупал яйца на фермах на фунтовую банкноту, которую сохранил как сувенир,– сказал он.– Еда на лодке очень однообразная, люди не ели свежих яиц уже несколько месяцев. Я устроил у дороги в папоротнике целый продуктовый склад.

Когда почти стемнело, Карл сказал, что должен идти. Я прогулялся с ним до конца деревни и у последнего дома остановился.

– Надеюсь, вы уцелеете, Карл.

– Я тоже,– сказал он, криво улыбнувшись.– Желаю вам того же.

– Тогда вам лучше не оказываться у меня на пути. Мне не хотелось бы пустить вас ко дну.

– Не беспокойтесь,– ответил он.– У вас нет никаких шансов! – И медленно пошел прочь.

А я еще некоторое время постоял, вслушиваясь в затихающий шорох его шагов по ведущей к морю песчаной ирландской дороге, испытывая очень смешанные чувства.