Текст книги "Тайны военной агентуры"

Автор книги: Николай Непомнящий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

Томас ДЖОНСОН
ЗОЛОТОЙ СФИНКС: АРМЕЙСКАЯ КОНТРРАЗВЕДКА

Среди военных во время второй мировой войны была популярной история об одном генерале на Тихом океане, который, когда ему сообщили, что подразделение «Си-ай-си» (CIC) прибыло в его распоряжение, воскликнул:

– Си-ай-си? Что еще за черт!

Такое могло случиться. CIC, или армейская служба контрразведки, долгое время была наименее известной частью G-2 – армейской разведки.

Организованная в 1942 году в качестве преемницы старой CIP (Службы полицейской разведки), CIC быстро превратилась в уникальное формирование солдат – охотников за шпионами. Поймав за время войны тысячи шпионов и диверсантов, сорвав десятки опасных планов противника, CIC сохранила Америке и ее союзникам огромное количество жизней солдат и долларов. Генерал Макартур заявил, что благодаря действиям этой службы война на Тихом океане была сокращена на полгода.

Один филиппинский агент CIC провел три года в Маниле, работая разносчиком. Продавая фрукты японским офицерам, он собирал информацию, которую потом по рации передавал Макартуру. Высадившихся американцев «разносчик» встретил с картой диспозиции войск противника, а потом оторвал одну из подошв своей обуви и предъявил удостоверение CIC.

Это формирование включало в разные времена специалиста по лесному хозяйству, руководителя танцевальной группы, продавца ковров из Сирии, поэта. Одно трудное расследование потребовало человека с тринадцатью особенностями, и среди прочего он должен был быть негром, членом благотворительной организации и говорить по-французски. CIC сумела найти и такого.

В Северную Австралию был отправлен один антрополог, который должен был убедить обитавшие там дикие племена не убивать оказавшихся на земле летчиков союзников и японских пилотов, а приводить их к населенным пунктам. Зная о любви аборигенов ко всяким блестящим штукам, он раздавал им большие металлические подсолнухи с надписью «Голосуйте за Ландона», чем добился полного расположения дикарей.

В Мельбурне действовала шпионская сеть, и удалось установить личность только одного ее члена – хозяина итальянской пивной. В случае его ареста его сообщники исчезли бы, чтобы через некоторое время вновь начать действовать в другом месте. Учитывая это, сержант Френк Колуччи, в гражданской жизни доктор философии, решил внедриться в Маленькую Италию Мельбурна. Неделю о нем ничего не было слышно. Затем полковник CIC, бродивший с целью наблюдения вокруг пивной, увидел своего агента у ее дверей в грязной форме, небритого, воняющего прокисшим вином.

– Ты солдат или пьяный бродяга? – громко с укоризной спросил он, включаясь в ситуацию.

– А кого это колышет? – огрызнулся сержант и ввалился в пивную.

– Я вернусь за тобой с военной полицией, дезертир! – крикнул офицер через открытые двери.

Той же ночью у полковника зазвонил телефон, и знакомый голос тихо произнес:

– Спасибо! Поначалу они на меня подозрительно косились, но после вашей выволочки тут же взяли к себе.

Вскоре Колуччи задействовали в итальянской агентурной сети, и через короткое время все шпионы были выловлены.

В 1943 году у нас имелась большая военно-воздушная база в Эритрее, вокруг которой итальянская шпионская организация развела весьма активную деятельность. Штаб-квартира этой организации располагалась в гостинице, владелец которой, американец итальянского происхождения, получил уведомление, что армия Соединенных Штатов не нуждается в его услугах из-за его симпатии к фашизму. На самом же деле этот человек был агентом CIC, и все номера его гостиницы были начинены микрофонами. Эта шпионская ловушка была настолько удобной, что CIC не захлопывала ее, пока вся шайка не перешла от шпионажа, который CIC ограничивала и направляла, к диверсиям.

Один агент CIC, наблюдавший за возвращавшимися в только что освобожденную Манилу беженцами, остановил толстого босоногого малого, судя по виду – филиппинца.

– Объясни, что у тебя с большими пальцами на ногах,– потребовал он.– Они торчат у тебя так, словно ты совсем недавно носил японскую армейскую обувь с отделенными большими пальцами.

В результате обыска у задержанного были найдены пистолет, граната, специальные спички для осуществления диверсий, а также японский опросник с пустыми местами, чтобы вписывать туда численность американских солдат, количество танков, грузовиков и их мест дислокации. Он также сознался, что должен был связаться с другими пособниками японцев, намеревавшимися убить генерала Макартура.

Все контрразведывательные службы весьма интенсивно использовали радиоперехват. Покидающие африканский Золотой Берег суда с грузом марганца, необходимого американской сталелитейной промышленности, часто топились немецкими подводными лодками. Канал утечки информации удалось установить после того, как британский оператор радиоперехвата зафиксировал передатчик, снабжавший нацистов сведениями из Аккры (Гана). «Засечка» – два поста прослушивания, определяющих точку, откуда велись подозрительные радиопередачи,– указала на дом единственного живущего в Аккре белого дантиста – не любившего англичан ирландца. CIC назначила агента, который пришел к нему вроде бы для проверки своих зубов и как бы между прочим пожаловался на проблемы, которые испытывали американцы с перевозкой руды, и сообщил фальшивые названия кораблей и ложные даты их отправлений. Час спустя операторы радиоперехвата зафиксировали работу запеленгованной радиоточки, передающей нацистам эту информацию. Дантист был арестован, а при помощи сообщений на его коде был устроен сбор подводных лодок в одном месте, где их потопили корабли союзников.

Наиболее сложной задачей в работе контрразведчиков была перевербовка пойманного шпиона. Заставить шпиона посылать ложные сведения, как правило, можно было, лишь убедив его, что его жизнь зависит от его способности дезинформировать прежних хозяев. Его сообщения должны были составляться очень аккуратно и представлять собой хитроумную смесь из безвредной правды и «втираемой» лжи. Перевербованный агент должен был сам посылать их, так как принимавший его передачи оператор обычно знал его «почерк» и сразу же обнаружил бы подмену. Кроме того, перевербованного радиста следовало держать под постоянным наблюдением, чтобы он не передал заранее условленным кодом: «Эти сведения ложные, меня заставляют посылать их!»

Одним из наиболее эффективных по своим последствиям оказался «перевод на другую сторону» итальянского шпиона Альфы Примо, пославшего в мае 1944 года своим прежним руководителям радиограмму о том, что британская 8-я армия в Италии собирается нанести удар вдоль восточного побережья. В результате немцы сосредоточили там резервы, а через несколько дней, 5-я американская армия, подкрепленная британскими частями, развернула широкое наступление вдоль западного побережья и в результате пробилась к Риму.

Обеспечение секретности дня «Д» было, пожалуй, самой тяжелой работой СІС и крупнейшим ее успехом. Нацистам так и не удалось узнать время и место осуществленной в Нормандии высадки, пока она не началась, и американская часть этого большого секрета сохранялась прежде всего усилиями двух тысяч контрразведчиков СІС, действовавших на Британских островах. Они без устали «затыкали» «утечки», прерывая неосторожные разговоры солдат и офицеров в пабах и ночных клубах, перехватили относящиеся к вторжению секретные документы, случайно отправленные какой-то женщине в Чикаго, и даже способствовали негласному изолированию плотника, случайно зашедшего в комнату, все стены которой были увешаны картами вторжения.

СІС одержала немало побед на поле сыскной деятельности благодаря своим операциям по «сбору макулатуры». Этот термин охватывал все: от поисков в японских пещерах важных бумаг до захвата документов в штаб-квартире немецко-итальянской комиссии по перемирию с Францией в Северной Африке, произведенном агентами СІС среди разлетающегося стекла и обломков кирпичей от рвущихся снарядов обстреливающих город американцев и французов. В результате этой операции открылась ценная информация о методах работы немецкой разведки, местах нахождения базовых складов, которые очень пригодились нашей армии, а также стали известны списки французов, сотрудничавших с немцами.

Поблизости от Орана контрразведчики задержали одного совершенно изнуренного, страшного, как труп, немца,

У которого имелись карты всех минных полей, установленных французами-вишистами в Северной Африке. Эта находка сохранила столько американских жизней и так ускорила наше продвижение, что после этого агентам CIC было поручено постоянно сопровождать под огнем наступающие части. В Сицилии контрразведчики захватили карту, на которой были нанесены места расположения всех итальянских частей на Сицилии и в Италии.

На Тихом океане содействие армейской службе контрразведки в «сборе макулатуры» оказывалось прежде всего флотом. Высадившись на удерживаемых противником островах вместе с войсками, имевшими задачу нанесения удара с последующим отходом, агент CIC Барни Страхан добыл документы, открывающие, что их защищает сравнительно небольшая группировка японцев. Просмотрев эти бумаги, генерал Макартур приказал: «Закрепиться!» – и острова были захвачены относительно легко.

Крайне нелегким делом, возложенным на службу контрразведки, было обучение американцев соблюдению секретности. Неженатые офицеры, поверявшие военные секреты хорошеньким партнершам по танцам, создали такую проблему, что CIC, начиная кого-то подозревать, подсылала хорошенькую военнослужащую из Женского корпуса или медсестру, и если офицер начинал болтать, его переводили на менее ответственную должность. Армейская контрразведка также помогала почтовым цензорам, обнаруживая и вымарывая те часто встречающиеся места в письмах, где солдаты без злого умысла пытались сообщить своим женам и подружкам, где они находятся.

Эмблема, которую носили эти неприметные, но столь значительные по результатам своей деятельности парни из армейской службы контрразведки, очень уместно включала золотого сфинкса – символ молчания.

Индро МОНТАНЕЛЛИ (в переработке Эрвина Лесспера)
КУМИР САН-ВИТТОРЕ

Моя история началась в марте 1944 года, в тот день, когда его превосходительство генерал делла Ровере, близкий друг маршала Бадольо и технический советник британского генерала Александера, был привезен в тюрьму Сан-Витторе и посажен в камеру напротив моей.

Итальянское подполье в это время пыталось воспрепятствовать движению немецких резервов на фронт на юге, и генерал, как мне сообщили, был захвачен немцами в одной из северных провинций после того, как он высадился на берег с подводной лодки союзников, чтобы принять там командование партизанскими операциями. Аристократическая манера держаться генерала производила такое впечатление, что даже Франц, жестокий тюремный надзиратель, вытягивался перед ним в струнку.

Из всех управляемых немцами «заведений по добыванию признаний» в Италии Сан-Витторе было наихудшим. Сюда доставлялись бойцы итальянского подполья, которые выдержали первичный «рутинный» допрос, и здесь уже за них брался комиссар гестапо Мюллер со своими эсэсовцами, которые при помощи изощренных пыток обычно выбивали нужную информацию даже из самых крепких подпольщиков.

С момента моего ареста прошло шесть месяцев. Меня допрашивали не один раз, и я уже был совершенно измучен и подавлен и прикидывал, сколько еще смогу продержаться. Как-то однажды, к моему изумлению, Серазо, один из охранников-итальянцев, открыл мою камеру и сказал, что генерал делла Ровере хочет меня видеть.

Камера генерала была незаперта, как обычно. Кроме того, в ней стояла койка, тогда как все мы спали на голых досках. Безукоризненно одетый и причесанный, с моноклем в правом глазу, генерал учтиво приветствовал меня:

– Капитан Монтанелли? Я еще до своей высадки знал, что вы здесь. Правительство его величества остро интересовалось вашей судьбой. Мы не сомневаемся, что даже под наведенными на вас винтовками расстрельной команды вы останетесь верны вашему долгу – долгу офицера. Прошу вас, станьте вольно.

Только тут я осознал, что стою в положении «смирно» – каблуки вместе, большие пальцы рук по швам брюк.

– Все мы, офицеры, ведем мимолетную жизнь, не так ли? – заметил генерал.– Становясь офицером, ты идешь в женихи к богине смерти.

Он замолчал, протирая белым носовым платком свой монокль, а мне подумалось, что фамилии часто отражают личности их владельцев. Делла Ровере означает «из дуба», а стоявший передо мной человек был, безусловно, крепкого телосложения.

– Мне уже вынесли приговор,– продолжал он.– А вам?

– Еще нет, ваше превосходительство,– ответил я почти извиняющимся тоном.

– Вынесут,– сказал генерал.– Немцы безжалостны, когда видят, что могут добиться признания, но они и по достоинству относятся к тем, кто отказывается сознаваться. Вы не заговорили – прекрасно! Это означает, что вы будете расстреляны в грудь, а не убиты в спину. Я настоятельно прошу вас продолжать сохранять молчание. Но если вас подвергнут пыткам – я не сомневаюсь в силе вашего духа, но у физической стойкости существует предел – я советую вам назвать только одно имя: мое. Скажите им, что все, что делали, вы делали по моим приказам... Между прочим, какие против вас выдвигаются обвинения?

Ничего не утаивая, я рассказал ему все. Его превосходительство слушал меня как отец-исповедник, не прерывая, и время от времени одобрительно кивал.

– Ваше дело такое же ясное, как мое,– заключил он, когда я закончил говорить.– Мы оба были арестованы при выполнении приказов, и наш последний долг – погибнуть с честью. Нам будет легко умереть достойно.

Когда Серазо запирал за мной дверь моей камеры, я попросил его прислать мне на следующий день брадобрея. А вечером, прежде чем растянуться на своих дощатых нарах, я аккуратно сложил по стрелкам брюки и повесил их на оконную решетку.

В течение нескольких следующих дней я видел многих заключенных, приходивших в камеру генерала, и, когда они выходили, они уже не выглядели подавленными. Шум и беспорядок в нашем изолированном секторе уменьшились. Номер 215, который прежде то и дело сотрясал воздух, взывая к своей жене и детям, теперь сидел тихо и проявил твердость, когда его вызвали на допрос. Серазо сказал мне, что после беседы с генералом почти все просили привести цирюльника и принести расческу и мыло. Ежедневно стали бриться и тюремные надзиратели. Явившийся с инспекцией Мюллер даже был вынужден с неохотой отметить общее повышение дисциплины и чувства собственного достоинства у заключенных.

Но самой существенной переменой было то, что в «заведении» перестали звучать признания. Люди стали упорно молчать. Делла Ровере со своим огромным запасом мужества придал им силы для стойкости. Исходя из собственного опыта нахождения в заключении, он давал им разнообразные ценные советы. «В числе самых опасных часов,– предупреждал генерал,– время сразу после полудня, простое желание отвлечься может вынудить вас к признанию», или «не смотрите на стены, время от времени закрывайте глаза, тогда они перестанут давить на вас». Он также делал замечания по внешнему виду, говоря: «Опрятность укрепляет дух». Генерал знал, что соблюдение им в поведении воинских формальностей повышает у заключенных чувство гордости, вместе с этим он не переставал напоминать им об их долге перед Италией.

По прошествии некоторого времени по тюрьме вдруг начали ходить слухи, что генерал являлся немецким осведомителем. Надзиратели-итальянцы, эти набиравшиеся из отребьев общества приспешники Муссолини, решили, что и той низости, до которой они способны дойти, существует предел, и договорились между собой постоянно следить за ним и в случае если выяснится, что он провокатор,– задушить его.

Следующим утром делла Ровере принимал номер 203 – одного майора, который, как предполагалось, владел важной информацией и которого немцы не заставили говорить. Серазо прильнул к двери камеры, а другие охранники встали поблизости.

– Вас подвергнут жестоким пыткам,– услышали они голос генерала,– но вы ни в чем не сознавайтесь. Держите голову пустой, заставляя себя думать, что вы ничего не знаете. Даже ваши мысли о секретах, которые вы храните, могут развязать ваш язык.

В заключение генерал сказал смертельно побледневшему майору то же, что он сказал мне:

– Если вас все же заставят говорить, скажите им, что все, что вы делали, вы делали по моим приказам.

В полдень извиняющийся всем своим видом Серазо принес его превосходительству розы от лица итальянских охранников тюрьмы. Генерал милостиво принял цветы, совершенно, казалось, не подозревая, что находится под таким серьезным подозрением.

Как-то утром немцы пришли за полковниками П. и Ф., и перед тем, как их вывести на тюремный двор, им разрешили проститься с генералом. Я видел, как они замерли в положении «смирно» на пороге его камеры. Генерал что-то сказал, и оба офицера улыбнулись. После этого он пожал им руки – чего, насколько я видел, он не делал никогда. Затем, словно вспомнив о присутствии немцев, он посуровел и, подняв руку, отсалютовал. Оба офицера тоже отдали ему честь и, повернувшись на каблуках, ушли навстречу смерти. Позднее мы узнали, что, глядя на наведенные на них винтовки, они оба воскликнули: «Да здравствует король!»

В полдень того же дня меня снова вызвали на допрос. Комиссар Мюллер заявил, что моя судьба зависит от того, как я буду отвечать на вопросы, и если я продолжу упорствовать в своем молчании... Я смотрел на него широко открытыми глазами и не слышал, и даже не видел его – перед моим взором стояли лица полковников П. и Ф. и улыбающееся лицо его превосходительства. После двух часов, потраченных немцами впустую, мой допрос закончился. Меня не пытали, но даже если бы и стали, думаю, я был бы в силах все отрицать. По пути в свою камеру я попросил Серазо остановиться у камеры его превосходительства.

Генерал отложил книгу и внимательно посмотрел на меня, стоявшего перед ним с руками по швам.

– Да, именно этого я от вас и ожидал, и вы не могли поступить по-другому,– сказал он, прежде чем я заговорил, и поднялся.– Я не могу выразить словами все, что должен, капитан Монтанелли. Но коль скоро тут нет никого, кто смог бы на нас донести, пусть этот честный итальянский тюремщик станет свидетелем того, о чем мы говорили в наши последние дни. Пусть он слышит каждое слово – я вполне удовлетворен, капитан. Скажу больше, я рад – браво!

В ту ночь я чувствовал себя совершенно одиноким, я ощущал себя совсем одним в целом мире. Но моя любимая страна казалась еще более близкой, дорогой и более реальной, чем когда-либо.

Я больше никогда не видел генерала. О том, что с ним случилось, я узнал уже после освобождения. Об этом мне рассказал один уцелевший заключенный из Фоссоли.

Фоссоли был мрачно известным лагерем смерти, где способы умерщвления людей были весьма разнообразными и затейливыми. Туда и отправили на бронепоезде вместе с сотнями других противников нацистов генерала делла Ровере, продолжавшего сохранять свою величественность. Всю дорогу он сидел на куче заплечных мешков, сложенных для него остальными заключенными, и он не стал подниматься, когда в вагон зашел с проверкой гестаповский офицер, оставшись невозмутимым даже после того, как тот ударил его по лицу, закричав:

– Я тебя знаю, свинья, ты – Бертони!

К чему было объяснять этому немцу, что его имя не Бертони, а делла Ровере, что он корпусной генерал, близкий друг Бадольо и технический советник Александера? Генерал спокойно поднял выпавший монокль и снова вставил его в глаз. Ругаясь, немец удалился.

В Фоссоли генерал уже не пользовался привилегиями, оказываемыми ему в Сан-Витторе. Его поместили в общий барак и он должен был работать вместе со всеми. Товарищи по несчастью старались избавить его от работы, делая ее за него, но генерал никогда не пытался избегать выпавшего на его долю труда, каким бы тяжелым он ни оказался для него, уже немолодого человека. По вечерам он беседовал со своими товарищами, напоминая им, что они не отбывающие наказание каторжники, а офицеры, и, глядя на его поблескивающий монокль и слушая его голос, люди вновь обретали мужество.

Бойня, устроенная в Фоссоли 22 июня 1944 года, была, должно быть, местью за успешные действия партизан под Генуей. По приказу из Милана из 400 человек было выделено 65 для расстрела. Построив заключенных, лейтенант Тито принялся зачитывать их фамилии, и обреченные люди стали выходить из строя. Когда он выкрикнул имя Бертони, шага вперед никто не сделал. «Бертони!» – снова закричал он, глядя на делла Ровере,– его превосходительство не шелохнулся.

Тут Тито, то ли решив проявить снисхождение к приговоренному человеку, то ли по какой-то иной причине, вдруг улыбнулся и сказал:

– Ну ладно, ладно, делла Ровере, если вам так больше нравится.

Все затаили дыхание, глядя на генерала, а он вынул из кармана– монокль и спокойно вставил его в правый глаз, поправив лейтенанта:

– Генерал делла Ровере, будьте любезны,– после чего присоединился к остальным вышедшим из строя.

Шестьдесят пять человек связали по рукам и поставили у стены. Потом всем завязали глаза за исключением его превосходительства, который наотрез отказался, и его желание было удовлетворено. Пока четыре пулемета готовили к стрельбе, его превосходительство, гордый и величавый, вышел вперед.

– Господа офицеры! – обратился он твердым и звучным голосом.– Перед лицом своей последней жертвы обратим наши мысли к нашей любимой родине. Да здравствует король!

– Огонь! – крикнул Тито, и по шеренге у стены ударили пулеметы.

Настоящая история генерала делла Ровере, которую я узнал после его смерти, история о перевоплощении и героизме, звучит почти неправдоподобно. Дело в том, что кумир Сан-Витторе не был генералом. Ни Бадольо, ни Александер его не знали, даже никогда не слышали о нем, и имя его было не делла Ровере.

Его звали Бертони, и был он уроженцем Генуи, вором и мошенником с длинным тюремным стажем. Немцы арестовали его за какое-то мелкое преступление и во время допроса увидели, что этот человек был просто прирожденным актером. Они решили, что бессовестный, беспринципный жулик, обладающий великолепным талантом, может быть им полезен в качестве агента для выведывания информации у пленных партизан.

Бертони выразил готовность сотрудничать за привилегированное положение в тюрьме и досрочное освобождение. Немцы придумали историю делла Ровере и соответственно его натаскали. Оказавшись в Сан-Вит-торе, Бертони попросил некоторое время для завоевания доверия людей, которых ему предстояло предать. Но этот человек оказался гораздо хитрее, чем о нем думали немцы,– он решил обмануть их самих!

После этого произошло поразительное превращение: играя роль генерала делла Ровере, Бертони стал делла Ровере. Он поставил себе сверхчеловеческую задачу – сделать Сан-Витторе тюрьмой молчания, а ее узников достаточно твердыми духом, чтобы достойно встретить свою судьбу. И он добился своего, внушительной внешностью, безупречной опрятностью, мужественным словом снова возвращая самообладание брошенным туда несчастным.

Но он понимал, что его время подходит. Комиссар Мюллер становился все более и более нетерпеливым: где сведения, где признания? Когда «делла Ровере» разговаривал со мной в тот последний день в своей камере и просил тюремщика быть свидетелем, он делал это, понимая, что все закончилось и что это единственный способ отправить на волю его настоящую историю, единственный способ сделать так, чтобы Италия узнала, что он исполнил свой долг перед ней.

22 июня 1945 года, в первую годовщину расстрела в Фоссоли, я стоял в соборе в Милане и наблюдал за кардиналом-архиепископом города, освящавшим гробы героев Фоссоли. Кардиналу было известно, чье тело лежало в гробу с надписью «Делла Ровере». Но он также знал, что никто не имел больше прав на звание генерала, чем тот человек, чье тело в нем покоилось,– бывший вор и тюремная пташка Бертони.