Текст книги "Тайны военной агентуры"

Автор книги: Николай Непомнящий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 32 страниц)

Джордж КЕНТ
ПАСТЫРИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ

Дело было на одной из железнодорожных станций в восточной Франции. Сотрудница Красного Креста, проходя мимо товарного поезда, стоявшего на запасном пути, услышала странный приглушенный плач – звук, напоминающий работающее за стеной радио. Прислушиваясь, она пошла вдоль состава и к своему ужасу обнаружила в одном из вагонов беспризорных детей. Женщина позвала работника станции, и вдвоем они смогли открыть вагон.

Внутри в тесноте находились восемьдесят еврейских детишек, в ужасе прижимавшихся друг к другу. В поезд их погрузили в Париже нацисты, сунув две буханки хлеба, бутыль воды и немного сыра, и они были запертыми уже 18 часов, пока состав медленно продвигался к границе рейха. Четверо детей уже умерли, и их присутствие, а также темнота и страх неизвестности привели остальных в состояние истерики, и психика некоторых уже пришла в расстройство.

Этим детям, видимо, было уже не суждено снова увидеть своих родителей – даже тем из них, кому, быть может, удалось избежать смерти. Нацисты сняли с них идентификационные браслеты, а большинство из них были еше слишком маленькими, чтобы помнить свои имена. Одна девочка сообщила, что жила в доме под номером 16, но не смогла назвать улицу. И все же этим ребятишкам повезло – их увезли и спрятали. Большинство же из 15000 еврейских детей, собранных нацистами во Франции и отправленных в Германию, погибли в газовых камерах.

Наша история связана с детишками, которых нацисты не схватили. Их было около 12000 – от совсем грудных до подростков 15—16 лет, из которых четыре тысячи переправили через швейцарскую и испанскую границы, а восемь тысяч жили тайно прямо под носом у нацистов.

Руководили этой спасательной деятельностью два католических священника и протестантский пастор – отцы Шайе и Дюво и преподобный Поль Вергара. Отец Шайе был бледным нервным человеком с усталыми глазами  ученого, работавшего по 14—16 часов в сутки. Отец Дюво, огромный румяный толстяк с большой окладистой бородой, походил на персонажа из «Кентерберийских рассказов». Пастор Вергара, по вероисповеданию, скорее, принадлежавший к пресвитерианам, был маленьким, похожим на карлика человечком с взъерошенными седыми волосами и высокими скулами.

Три этих человека завершили создание единой действовавшей по всей Франции организации, единственной задачей которой было спасение еврейских детей от нацистов. Один только отец Шайе сумел спасти жизни более чем четырем тысячам из них, Дюво спрятал тысячу, а Вергара с помощью других протестантских пасторов довел их число до шести тысяч. Об остальных же позаботились другие люди, тоже движимые любовью к детям и ненавистью к нацистам.

Один известный врач, например, помещал еврейских детишек в свою больницу с фальшивыми диагнозами и историями болезней. Он также изобрел химическую жидкость, которой можно было удалить слово «еврей» на детских продуктовых карточках – красные чернила или штампы до этого выдерживали все применяемые к ним выводящие средства. Десять женщин средних лет (пять протестанток и пять католичек – участниц одного комитета), рискуя жизнями, спасли 358 ребятишек. Десятки мужчин и женщин, помогавших детям, были брошены в тюрьмы, некоторые убиты.

Отец Шайе, иезуит, был наиболее выдающейся фигурой среди участников этой бескорыстной, милосердной и опасной деятельности. После прекращения военных действий в 1940 году он начал выпускать воинствующе либеральный еженедельник Temoignage Chretien (Христианский очевидец), распространявший идеи подполья и пользовавшийся значительным авторитетом, особенно среди молодых мужчин и женщин, которые под его влиянием начинали посещать службы отца Шайе.

В 1942 году вишисты согнали и отправили в Германию несколько тысяч евреев. В Лионе, где жил священник, высылаемых разлучили с их детьми, которые– их всего оказалось сто двадцать человек – разбрелись по городу, и отец Шайе приступил к их розыску и спасению. Четверых, голодных и испуганных, он нашел в подвале одного дома, еще дюжину подобрали на улицах, а тридцать человек забрали из казарм, куда их поместила полиция. Собранных детей временно устраивали так, чтобы до них не добрались нацисты, а чтобы их смогли разыскать после войны родители, бывший детектив снимал у каждого ребенка отпечатки пальцев, а их имена, адреса, отличительные особенности регистрировались в трех экземплярах, которые затем надежно прятались. После этого отец Шайе отправлял своих молодых помощников, обычно 18—20-летних девушек, на велосипедах в деревни поговорить с местными жителями. Встречаясь с крестьянином, хозяином дома, девушки выясняли, был ли он патриотом, можно ли ему было доверить заботу о сиротах и имелось ли у него коровье или козье молоко. Таким образом они смогли устроить в области радиусом до 100 миль вокруг Лиона большую часть детей, а остальных разместили по католическим приютам и школам, снабдив их фальшивыми документами.

Более старшие, почтенного вида женщины, подвергаясь большому риску, отвозили детей в их новые дома. Трудно спокойно рассказывать о том, как на все это реагировали детишки. Одна девочка, которой дали новое имя, стала плакать: «Как же меня найдет мама, когда вернется?» Шестилетнего мальчика, у которого родители приехали из Голландии и который говорил по-французски с сильным акцентом, предупредили, чтобы он не разговаривал в дороге. Поездка длилась четыре часа, на протяжении которых он не раскрыл рта, а по приезде выяснилось, что у него мокрые штанишки. «Вы же не велели мне разговаривать»,– видя недоумение взрослых, с трогательным удивлением объяснил мальчуган.

Принятые в крестьянские семьи еврейские дети свободно общались с местными детишками, вместе с ними играли и учились. Их положение не являлось тайной для других жителей деревень, однако за все время было выдано всего несколько человек. Несколько месяцев спустя после завершения этой операции нацисты велели властям Лиона выдать двести евреев, и вишистская полиция решила включить в это число детей. Отец Шайе отказался помогать в их розыске, и его отправили в концентрационный лагерь. Там он написал открытое письмо ко всем католикам и протестантам, и оно, переправленное на свободу, было размножено и переслано 10000 священников и пасторов. В этом письме содержался призыв ко всем конфессиям присоединяться к борьбе с Гитлером путем помощи евреям.

Освобожденный по прошествии трех месяцев, отец Шайе снял духовное облачение и всецело посвятил себя подпольной деятельности. Тираж Temoignage Chretien, этого печатного органа Сопротивления, достиг 200 тысяч. Отец Шайе стал признанным духовным лидером Сопротивления, и генерал де Голль назначил его руководителем всех отделов подполья, занимавшихся работой с общественностью.

Оперативным центром ему служила маленькая квартирка в одном из глухих переулков Гренобля. Там отец Шайе спланировал множество успешных акций по сопротивлению оккупантам и разработал сложную систему спасения еврейских детей. Со временем его деятельность распространилась на всю Францию до самых ее удаленных уголков. В число его соратников входило несколько сотен человек – от подростков, служивших посыльными, до пяти графинь, занимавшихся сопровождением.

В июле 1942 года нацисты согнали на большую спортивную арену велодрома д’Ивер в Париже 13 000 евреев. Крики разлучаемых со своими детьми женщин были слышны за несколько кварталов. Эта сцена, у которой были тысячи свидетелей, ужаснула французов и побудила их к действиям. Жители ближайших домов собрали оставшихся детей и приютили их у себя.

Доминиканец отец Дюво отправил монахинь, которые привели тридцать ребятишек. Ночью он разделил их на группы по трое и распределил по домам своих парижских друзей. Там дети оставались до тех пор, пока для них не подыскали надежные места за городом, после чего монахини пришли за ними опять. Так началась спасательная работа отца Дюво. Для него такая деятельность была особенно опасной, так как еще до войны он был хорошо известен в Европе как противник антисемитизма. Гестаповцы обыскали его дом, забрали его книги и печатные материалы и держали под наблюдением 24 часа в сутки.

Не все оставшиеся в июле без родителей дети попали в дружеские руки. Гестапо подобрало многих из них и отправило в казармы, где их разместили в помещениях типа холодных складов дожидаться следующей отправки. Дети, жившие прежде в хороших домах, теперь существовали предоставленные сами себе среди грязи и паразитов.

Однажды это место посетила сотрудница Красного Креста и описала потом то, что видела, пастору Полю Вергара, который в это время заведовал благотворительным учреждением в бедном районе Парижа. Маленький человек пришел в ярость. Собрав у себя с десяток женщин, включая свою жену, он изготовил с их помощью фальшивое распоряжение на немецком языке, будто бы изданное в главном управлении гестапо, об освобождении этих детей. Это была опасная затея, но она увенчалась успехом.

Над дверью своего благотворительного дома пастор Вергара начертал слова Луи Пастера: «Мы не спрашиваем у несчастного: из какой ты страны или какого вероисповедания? Мы говорим ему: ты страдаешь, и этого достаточно. Ты один из нас, и мы тебе поможем». Ночью семьдесят оборванных, испуганных еврейских детей были скрытно заведены в двери дома с благородной надписью. На следующий день пастор занялся во взаимодействии с отцами Шайе и Дюво поисками новых домов для них.

Дважды после этого в благотворительное заведение пастора Вергара заявлялись гестаповцы. В первый раз они убили его шурина, во второй предупрежденные сотрудники успели выбраться через окно и спаслись по соседним крышам. Но нацисты арестовали и подвергли пыткам жену и сына Вергара. Мальчика позднее услали в Германию.

Когда пришло освобождение, большая часть из 8000 укрытых во Франции детей все еще жила в чужих домах. Около тысячи из них забрали родственники, а остальным пришлось дожидаться конца войны, прежде чем они воссоединились со своими родными или были усыновлены.

Но эти дети уже не стали счастливыми. Пережитые испытания были им не по годам. Они видели, как били и выволакивали из домов их родителей, сами испытали жестокое обращение, и для их детского ума не существовало объяснения всему тому, что произошло. Но люди, которые открыли для них двери своих домов, привязались к ним и полюбили их.

– Да, мы вернем Жанно, если его родители вернутся,– сказала одна женщина.– Но если этого не произойдет, он останется у нас, будет нашим.

Дети, испытавшие на себе любовь, никогда не станут пропащими и смогут ответить на нее тем же, когда любовь придет к ним опять.

Томас М. ДЖОНСОН
ТИХАЯ ВОЙНА ДЖОУИ

По местам сражений к северу от Манилы устало брела маленькая филиппинская женщина, неся мешок на своих ссутулившихся плечах. Попавшиеся навстречу японские солдаты стали было задавать вопросы, кто она и куда идет, но, увидев ее опухшее, обезображенное темное лицо, отшатнулись. Другим, которые не поняли, в чем дело она, обнажив грудь, показала язвы и сказала только одно слово: «Проказа». После этого от нее сразу отстали, поэтому в заплечном мешке никто не обнаружил карту японских оборонительных позиций к северу от Манилы, которую она несла.

На плане были точно указаны минные поля, о расположении которых было крайне необходимо знать наступающим американцам. Больная, испытывающая сильные мучения, Джоуи Герреро доставила карту и, таким образом, сохранила жизни сотням американских солдат. Но это была лишь часть ее огромного вклада в дело нашей победы на Филиппинах.

Среди других отважных и ловких женщин-разведчиц той войны Джоуи была награждена нашим правительством медалью «Свободы» с серебряной ветвью – высшей наградой за военную службу для гражданского лица. Это дало ей возможность поехать в Карвилл в Луизиане, где в лечении болезни Хансена (проказы) удалось добиться удивительного успеха.

Еще маленькой девочкой Джозефина Герреро мечтала стать монахиней, но заболела туберкулезом, и сестры сказали ей, что она недостаточно сильна, чтобы вести их образ жизни. Родители ее умерли, и бабушка взяла ребенка к себе на пальмовую плантацию, которой она управляла. Там девочка поправилась.

Потом Джоуи уехала жить к своему дяде в Манилу. Там в живую веселую девушку влюбился молодой врач, доктор Ренато Мария Герреро, и они поженились. Будущее представлялось счастливым и безоблачным. Но зимой 1941 года, когда их дочери Синтии исполнилось два года, Джоуи вдруг начала терять аппетит и силы. Потом появились опухоли. Ее встревоженный муж обратился к своему прошедшему обучение в Америке коллеге, и тот, обследовав ее, мягко, как мог, сказал

Джоуи правду. «Это только начальная стадия болезни,– добавил он.– Вам всего-навсего 23 года, и сейчас существуют многообещающие средства лечения. Но, чтобы уберечь ребенка, вам следует прекратить с ним всякие контакты». Несколько часов оставалась несчастная женщина в кабинете врача, стараясь взять себя в руки и молясь о том, чтобы ей хватило сил прожить грядущие годы. Она вернулась домой. Провожая вскоре Синтию к бабушке, Джоуи не рискнула даже поцеловать ее, хотя это расставание было больше похоже на смерть.

Спустя три недели произошло нападение на Перл-Харбор, а через некоторое время по улицам Манилы стали расхаживать японские солдаты. Однажды пятеро японцев остановили Джоуи и еще четырех молодых филиппинок и недвусмысленно проявили свои намерения. Джоуи – рост пять футов, но 100 фунтов женской ярости – бросилась на самого большого солдата и колотила его зонтиком до тех пор, пока он и его дружки не отвязались. Тем же вечером ей позвонила одна из спутниц и сказала: «Приходи к нам домой».

Ее встретил муж подруги, который сказал:

– Женщина вашего духа должна присоединиться к партизанской войне. Вы очень подходите нам для разведывательной деятельности. Он рассказал Джоуи, что филиппинское подполье собирает информацию о японцах и посылает ее генералу Макартуру в Австралию, чтобы помочь ему в освобождении островов, и спросил, согласна ли она присоединиться к ним.

– Я не смогу совершить чего-то большого,– ответила Джоуи.– Но чем-то помочь – о’кей!

Ей дали первое пробное задание:

– Так как вы живете напротив японских казарм, проследите в течение следующих 24 часов, сколько солдат войдет и выйдет, в какое время и в каком направлении их повезут. Также обратите внимание на технику.

Джоуи провела за задернутыми шторами требуемое время, записала все, что увидела. Она не только сосчитала количество грузовиков с солдатами, но и отметила, что они приезжали грязными, как будто с боевых действий. Джоуи отнесла целую исписанную тетрадь по указанному ей адресу и там дала присягу в своей благонадежности и обещание хранить тайну. Так она вступила в – как она это назвала – «мою тихую войну», продлившуюся три тяжких года.

Джоуи поручили наблюдение за береговой линией. Здесь своими зоркими глазами ока стала высматривать расположение замаскированных японских зенитных батарей. Сделав набросок, она спрятала его в полый плод, который положила в свою корзинку с фруктами, и стала возвращаться. Навстречу попался японский солдат. Порывшись в корзинке, он алчно выбрал самый большой плод и пошел дальше. К счастью, Джоуи положила свой набросок в самый маленький. После этого она все только запоминала, а рисовала уже дома.

Джоуи попала в группу девушек, которым позволялось приносить еду голодающим филиппинским и американским военнопленным. Появляясь, она ободряла их и зажигала свет надежды в ввалившихся глазах изможденных джи-ай, а они сообщали ей информацию, которую удавалось вытянуть из словоохотливых часовых. Однажды подозрительный охранник, угрожая штыком, заставил ее уйти, сильно дернув напоследок за косу. Вплетенная в косу лента скрывала переданные пленными сведения, но она была заплетена достаточно туго и не распустилась.

В сентябре 1944 года наступающие американцы начали бомбить Манилу, уничтожая указанные Джоуи орудийные позиции. Теперь действия подполья направлялись Союзным разведывательным бюро. Однажды после условного телефонного звонка Джоуи встретилась с Мануэлем Колайко – прежде профессором университета Святого Томаса, а теперь капитаном разведки. Не хочет ли она вступить в разведывательное бюро, спросил он. Да, у японской контрразведки повсюду имеются осведомители, и много патриотов было схвачено и запытано до смерти или расстреляно, поэтому это может стоить жизни и ей, но...

– Что я должна делать? – просто спросила Джоуи.

Колайко объяснил, что она должна отправиться на окраину города и там сесть в грузовик. Джоуи надела свои деревянные сандалии, в полых подошвах которых она спрятала стопки листочков папиросной бумаги, содержащих добытую подпольем информацию о мероприятиях японцев по обороне Манилы, и отправилась на место встречи. Подобравший ее грузовик проехал 50 миль по объездным проселочным дорогам и оказался у горы Нагкарлан. Здесь ее встретил проводник и повел вверх по узкой тропинке. Через некоторое время путь им преградил огромный валун, и вдруг непонятно откуда послышался окрик. Джоуи произнесла пароль. Из «кроны ближайшего дерева на них посветили фонариком и разрешили пройти. Проводник отодвинул валун так, будто он висел на петлях, и они вышли на ровное место, где стояли пальмовые бараки, в которых жило около сотни филиппинских партизан. Джоуи пронаблюдала, как они установили и настроили радиостанцию и передали ее сообщение.

Так она стала посыльным. Добираясь разными путями до партизанского лагеря, она приносила туда донесения, планы и фотографии. Там же она услышала переданное по рации радостное известие: «Американцы высадились на Лусоне!»

Партизаны отпечатали на мимеографе листовки с известием – ОСВОБОЖДЕНИЕ БЛИЗКО! – с призывом к содействию, и Джоуи пронесла их в Манилу. Там вместе с другими добровольцами, прячась и перебегая с места на место, она рассовала их под двери домов и раздала прохожим.

После этого ей поручили разведать местонахождение японских полевых складов. Однажды ночью в дом к Джоуи постучали, и, открыв дверь, она впустила человека в японской военной форме.

– Это для доктора Герреро,– прошептал он, передавая ей сумку с овощами (так это выглядело со стороны) и быстро вышел.

Ее муж, который также состоял в подполье, взял у нее сумку, оказавшуюся явно слишком тяжелой для овощей, но ничего не сказал. Несколько ночей после этого военные склады сотрясали взрывы. А в дневное время Джоуи отправлялась на поиски новых складов, которые требовали «овощных поставок».

Вскоре Колайко дал ей знать, что она снова нужна в качестве курьера, и Джоуи опять вернулась на Нагкарлан. Она надеялась, что горный воздух восстановит ее убывающие силы. Из-за нехватки пищи и лекарств ее состояние постоянно ухудшалось. Джоуи мучили частые головные боли, ее ступни распухли, на теле появлялись новые язвы. Очень страдая, она молилась, чтобы Бог и возвращающиеся американцы помогли ей.

В начале 1945 года, когда американцы были уже недалеко от Манилы, Колайко дал ей самое опасное задание из всех, что ей пришлось выполнить. Партизаны передали американской армии карту японских оборонительных позиций, на которой был указан свободный от мин проход. Американцы планировали нанести удар здесь, но теперь японцы сильно заминировали и этот участок. Подкорректированную карту было необходимо доставить в штаб 37-й дивизии в Калумпит, в 40 милях к северу от Манилы. Предстояло пройти по широкой зоне боев, где все дороги и тропы охранялись японцами, которые обыскивали всех проходящих. Машина пробраться не сможет. Женщина пешком? Возможно, если она будет маленькой, жалкой на вид и отважной. Возьмется ли Джоуи за это задание?

– Вы просто скажите, куда нужно идти,– был ее ответ.

Некоторое время она шла под покровом ночи, но недостаток сна очень ослаблял ее, а головные боли усиливались. Джоуи решила попробовать идти днем. Первым ей попался японский офицер, который решил ее обыскать. Джоуи показалось, что карта, прилепленная к спине между лопатками, загорелась. Приблизившись, японец разглядел ее лицо – распухшее, все в красных болячках – и, испугавшись, торопливо махнул рукой, разрешая идти дальше. Джоуи знала, что имеет ужасный пропуск, который позволит ей пройти куда угодно.

Проведя в пути два дня и две ночи, она добралась до штаба и отдала карту. Испытывая полный упадок сил от усталости и болезни, она даже не смогла поесть предложенные американцами оладьи с кофе, хотя не пробовала их уже несколько лет.

Обратно ей также пришлось идти через зоны интенсивных боевых действий. Вернувшись в Манилу, Джоуи узнала, что Колайко был смертельно ранен, и отправилась к нему в госпиталь. При ее появлении он попытался приподняться навстречу. «Прекрасная работа!» – были его последние слова.

Она стала ухаживать за ранеными в эвакогоспитале, но ее болезнь, обострявшаяся от переутомления, стала настолько серьезной, что руководство госпиталя предложило ей отправиться в Талу, в филиппинский государственный лепрозорий. Но там Джоуи ждали лишь несколько протекающих хижин, нехватка пищи и почти полное отсутствие медицинского ухода.

Вскоре война закончилась, и в Тале неожиданно появились шесть сотен новых больных. Джоуи, для которой это было уже слишком, решила организовать в этом месте хоть какой-то порядок и улучшение санитарных условий. С этой же целью она обратилась к Ороре Кезон, дочери экс-президента. Изложение этой проблемы в манильских газетах дало результаты: в Тале появились новые здания, лаборатория, операционная, стало больше врачей и медсестер, а кроме того, наладилось снабжение сульфоновыми препаратами.

Благодаря ходатайству друзей, знавших о героической войне Джоуи, министр юстиции Кларк удовлетворил ее просьбу о разрешении лечиться в Карвилле. Пациенты лечебницы встретили се букетами цветов и большим тортом. Они увидели маленькую женщину, чье смуглое лицо было бледным и обезображенным, но живые глаза по-прежнему улыбались. Доктор Фредерик Йохансен – знаменитый «добрый доктор Йо» – назначил ежедневные сульфоновые инъекции, а также другое лечение, и ее состояние стало улучшаться. Ее язвы начали заживать, на лице появился румянец. Джоуи стала активно помогать персоналу в уходе за другими больными. Своих многочисленных посетителей она встречала всплеском радости и энергичным рукопожатием.

– Я чувствую, что я счастлива! – сообщала им Джоуи.

Выписавшись из Карвилля, она решила поселиться в Калифорнии.

– Вся моя жизнь оказалась одним большим приключением,– говорит Джоуи.