Текст книги "Тайны военной агентуры"

Автор книги: Николай Непомнящий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)

Одновременно с этим было предпринято такое же маскирующее движение в направлении Булони, а между этими двумя пунктами мнимых высадок летали 29 «Ланкастеров» к побережью и от него на протяжении четырех часов с целью отвлечения ночных истребителей противника от мест настоящих высадок. Кроме того, эти бомбардировщики глушили неприятельские радары восемьюдесятью двумя бортовыми постановщиками помех. Их курсирование имело еще один дополнительный смысл: немцы могли подумать, что эти самолеты служат воздушным прикрытием для «сил вторжения».

В то же самое время осуществлялась другая операция для отвлечения внимания немцев от высаживающихся в Нормандии воздушных десантов. Перед самой выброской парашютистов над французским побережьем чуть выше Гавра появилось небольшое соединение британских самолетов, которые сбросили на парашютах несколько десятков манекенов, рассеявшихся по местности вокруг Фекана. Одновременно с ними другое соединение самолетов спустило на парашютах еще одну группу мане-кенов-десантников на полуостров Котантен за Шербуром, на правом фланге готовящейся настоящей выброски парашютистов. При этом было скинуто достаточное количество «уиндоу», чтобы встревоженные операторы немецких радаров увидели на своих экранах картину ложного парашютного десанта в двадцать раз более многочисленного, чем он был на самом деле.

Тем временем настоящая армада кораблей вторжения скрывалась от радаров противника плотной стеной интенсивных помех. Двадцать четыре британских и американских бомбардировщика, оборудованных передатчиками помех, летали взад и вперед на высоте 18000 футов в 50 милях от побережья, заглушая работу немецких радиолокационных станций на полуострове Котантен. Этот шквал помех скрывал не только бомбардировочные эскадрильи союзников, приближающиеся к Нормандии для нанесения в последние минуты перед высадкой удара по береговым укреплениям противника, а также транспортные самолеты и планеры с десантниками, но и сам флот вторжения. Оказывающиеся в зоне досягаемости корабли тоже подключались к глушению.

Маскировка удалась полностью. Немцы приняли движение у Булони за главную угрозу и, включив прожектора, открыли огонь из всех имеющихся орудий. На перехват предполагаемого огромного конвоя устремились торпедные катера. Большую часть своих ночных истребителей немцы послали к 29 «Ланкастерам», полагая, что они прикрывают флот вторжения. Таким образом, эта оказавшаяся той ночью самой важной демонстрация отвлекла самолеты противника от Нормандии, куда направлялись уязвимые транспорты и планеры с десантниками. Ложные парашютные десанты также вынудили противника на немедленные меры, и пока немцы разыскивали деревянных парашютистов, настоящие парашютисты закреплялись на восточном и западном флангах плацдарма приближающейся высадки. Мощное и непрерывное комбинированное глушение с самолетов и кораблей привело радиолокационную систему немцев в состояние полного «бесчувствия». И только после того, как они своими глазами увидели вдруг появившиеся бесчисленные союзные суда, они узнали, где и когда началось вторжение.

Корнелиус РАЙЯН
САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ [25]25
  Выдержки из книги.


[Закрыть]

В то сырое июньское утро деревушка Ла-Рош-Гайон, простоявшая тихо и спокойно в большой излучине, Сены, на пол пути между Парижем и Нормандией, уже почти двенадцать веков, была погружена в свою обычную тишину. Многие годы она была только местом, через которое люди просто проходили, следуя по своим делам куда-то еще, и ее единственной достопримечательностью был замок герцогов Ла Рошфуко.

Теперь же эта деревня обрела иную примечательность. Пасторальный облик Ла-Рош-Гайон скрывал настоящий военный лагерь – она стала самой оккупированной деревней во всей оккупированной Франции, так как на каждого из пятисот сорока трех ее жителей приходилось по три немецких солдата. Одним из этих солдат был фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий группой армий «Б» – самой сильной немецкой группировкой на Западном фронте. Его штаб размещался в замке, откуда Роммель предполагал осуществлять руководство самой отчаянной битвой в своей карьере – отражением вторжения союзников, которое должно было начаться – о чем ему было неведомо – через сорок восемь часов. Наступило воскресенье 4 июня 1944 года.

Под командой Роммеля находилось более полумиллиона солдат, располагавшихся на оборонительных рубежах вдоль береговой линии длиной более 800 миль – от дамб Голландии до омываемых водами Атлантики берегов Бретани. Его главная сила, 15-я армия, была сконцентрирована у Па-де-Кале, у самого узкого места пролива между Великобританией и Францией. Самолеты союзников бомбили этот район каждую ночь, и уставшие от бомбежек ветераны 15-й армии желчно шутили, что на побывку для отдыха следует отправляться в места дислокации 7-й армии – в Нормандию: туда не упало еще ни одной бомбы.

Солдаты Роммеля провели в ожидании вторжения месяцы, защищенные минными полями и нагромождениями прибрежных железобетонных заграждений, но сине-серые воды Английского канала оставались пустынными – вражеские корабли не появлялись. Ничего не происходило. Из Ла-Рош-Гайон этим унылым и спокойным воскресным утром все еще не было заметно никаких признаков приближающегося вторжения.

Роммель сидел один в своем кабинете на первом этаже и работал при свете настольной лампы. Хотя фельдмаршал выглядел старше своего 51 года, он оставался таким же неутомимым, как всегда. Этим утром, как обычно в четыре часа, он был уже на ногах и теперь с нетерпением ждал наступления шести часов, когда должен был состояться завтрак с членами его штаба, после которого ему предстоял отлет в Германию – его первый отпуск домой за многие месяцы.

На плечах Роммеля лежала ответственность за отражение нападения союзников в момент его начала. Гитлеровский Третий рейх уже качался, неся одно поражение за другим, день и ночь тысячи союзнических бомбардировщиков совершали рейды на Германию, советские войска вторглись в Польшу, английские и американские войска стояли у ворот Рима. Повсюду вермахт нес тяжелые потери и отступал, но Германия была еще далека от разгрома. Сражению с армиями союзников, которые вторгнутся во Францию, предстояло стать решающим, и никто не понимал это лучше, чем Роммель.

Однако этим утром фельдмаршал собирался отбыть домой. Уже несколько месяцев он рассчитывал провести три-четыре дня в Германии в начале июня, а кроме того, хотел увидеться с Гитлером. Вообще-то, существовало много причин, по которым он, как ему казалось, должен был уехать, но главной из них – хотя в этом фельдмаршал никогда бы не признался – была отчаянная необходимость в отдыхе. Только один человек действительно понимал, в каком напряжении постоянно пребывал Роммель – это была его жена Люси-Мария, с которой он делился всеми своими проблемами. Меньше чем за четыре месяца он отправил ей более сорока писем и почти в каждом из них предсказывал скорую высадку союзников.

6 апреля фельдмаршал написал: «Напряжение здесь растет с каждым днем... Осталось, вероятно, лишь несколько недель».

6 мая: «Все еще нет никаких признаков приближения британцев и американцев... С каждой неделей, с каждым днем... мы укрепляемся... Я смотрю на предстоящие боевые действия с уверенностью... Возможно, они разгорятся 15 мая, может быть, в конце месяца».

19 мая: «Прикидываю, как бы выделить несколько дней в июне, чтобы уехать отсюда. Пока нет никакой возможности».

Наконец такая возможность появилась. Одним из оснований для принятия Роммелем решения об отъезде теперь были его собственные соображения относительно намерений союзников. Сейчас перед ним на столе лежал еженедельный отчет штаба группы армий «Б», который следовало переправить в штаб-квартиру фельдмаршала Герда фон Рундштедта в Сен-Жермене, рядом с Парижем, а оттуда в ставку Гитлера. В отчете Роммеля говорилось, что союзники находятся в «высокой степени готовности», что «возрос поток передач французскому Сопротивлению», но, что, «основываясь на предшествующем опыте, нельзя с уверенностью утверждать, будто есть признаки планирования вторжения на ближайшие дни». Роммель опять ошибался.

Теперь, после того как май уже прошел – а этот месяц был наиболее подходящим союзникам для нападения – Роммель сделал вывод, что вторжения не будет еще несколько недель. Теперь он заключил – также как и Гитлер, и германское верховное главнокомандование – что нападение произойдет, скорее всего, одновременно с летним наступлением Красной Армии или вслед за ним. Они знали, что русские не смогут начать свои атаки в Польше раньше окончания распутицы, и делали вывод, что наступление начнется где-то в последних числах июня.

На западе уже несколько дней стояла плохая погода, и ожидалось, что она еще ухудшится. В пять часов утра прогноз на 4 июня обещал усиление облачности, сильный ветер и дождь. Уже в этот час канал продували ветры со скоростью 20—30 миль в час, и Роммелю казалось крайне маловероятным, что союзники отважатся на нападение, по крайней мере, в течение ближайших дней. Он открыл дверь кабинета и вышел к своим офицерам на завтрак. На улице со стороны деревушки послышался бой колокола – в церкви святого Самсона звонили к молитве святой Богородице, и каждый издаваемый колоколом звук боролся за свое существование с сильным ветром. Наступило шесть часов утра.

Атлантический вал – система оборонительных сооружений вдоль французского побережья – явился очередным «грандиозным замыслом» Гитлера. До 1941 года победа казалась фюреру и его зазнавшимся генералам столь очевидной, что никому и в голову не приходило строить береговые оборонительные сооружения. После разгрома Франции Гитлер ждал, что британцы попросят мира. Они не попросили. А с течением времени военная и политическая ситуации стали быстро меняться. С помощью Соединенных Штатов Британия стала медленно, но уверенно укрепляться, и Гитлер, глубоко увязший в войне, после нападения на Советский Союз в июне 1941-го, увидел, что побережье Франции больше не является плацдармом для дальнейшей экспансии, теперь оно стало слабым местом в его обороне. А в декабре 1941 года, после вступления Америки в войну, фюрер громко объявил миру, что «от Киркинеса до Пиренеев протянется полоса мощных фортификационных сооружений и опорных пунктов... и мое непоколебимое решение – сделать эти укрепления неприступными для любого врага». Замах был колоссальным – длина этой береговой оборонительной линии превышала 3000 миль.

В 1942 году, когда ход войны стал меняться не в пользу немцев, Гитлер, собирая своих генералов, кричал, что вал должен возводиться с максимальной быстротой. На строительстве укреплений день и ночь работали тысячи насильно согнанных иностранных рабочих, туда уходили тысячи тонн бетона – и во всей оккупированной нацистами Европе его уже нельзя было достать для каких-то иных нужд. В неимоверных объемах требовалась сталь, но в этом материале ощущалась столь острая нехватка, что инженеры часто были вынуждены обходиться без него. К концу 1943 года Атлантический вал, над сооружением которого трудилось более полумиллиона человек, все еще был далек от завершения.

То, что Роммель увидел во время инспекции оборонительной линии, ужаснуло его. Возведение оборонительных сооружений было завершено лишь в некоторых местах, в других же работы еще и не начинались. Хотя даже в таком состоянии Атлантический вал являлся грозной преградой, ощетинившейся на построенных участках стволами тяжелых орудий. По мнению Роммеля, этого было совершенно недостаточно. На его критический взгляд вообще весь этот проект был пустой и нереальной затеей, и он отзывался об Атлантическом вале как о «несбыточном мечтании из Wolkenkuckucksheim (мира грез) Гитлера».

Фон Рундштедт искренне согласился с таким уничтожающим определением Роммеля (наверное, это был единственный раз, когда мнения этих двух военачальников совпали). Старый мудрый фон Рундштедт никогда не верил в стационарные оборонительные линии. В 1940 году он осуществил прорыв во Францию в обход линии Мажино, завершившийся ее поражением. Для него Атлантический вал был «грандиозным блефом... действующим больше на немецкий народ, чем на противника», и мог лишь «на время задержать» продвижение союзников, но не остановить их. Ничто, полагал фон Рундштедт, не сможет воспрепятствовать высадке, и, по его плану, для отражения вторжения следовало отвести войска от побережья и остановить союзников после того, как они выгрузятся.

Роммель же с такой тактикой был совершенно не согласен. Он был убежден, что есть только один способ отразить нападение: встретить его в самом начале; потом уже не будет времени для подтягивания подкреплений, которые, к тому же, скорее всего, будут уничтожены бомбардировками с кораблей и с воздуха или артиллерийским огнем. Все части, по его мнению, от пехоты до танковых дивизий, должны находиться в состоянии постоянной готовности на побережье или в некотором удалении от него.

Капитан Гельмут Ланг, его тридцатишестилетний адъютант, хорошо помнил тот день, когда Роммель вкратце изложил ему суть своей стратегии. Они вышли тогда к пустынному берегу, и Роммель, невысокий и коренастый, в своей кожаной шинели и старом кашне на шее прогуливался по песку взад и вперед, помахивая «неуставным» фельдмаршальским жезлом – черной двухфутовой палочкой с серебряным навершием и красной, черной и белой извивающимися полосами. Указав им на песок, он сказал:

– Война будет выиграна или проиграна на побережье. У нас есть только один шанс остановить противника: постараться сделать это, пока он находится на воде и пытается выбраться на берег. Резервы не смогут подоспеть к разгару сражения, и на них даже глупо рассчитывать. Все, что у нас есть, мы должны держать на побережье. Поверьте мне, Ланг, первые двадцать четыре часа вторжения будут решающими... Для союзников, так же как и для немцев, это будет самый длинный день».

Гитлер в целом одобрил план Роммеля, и с этого момента фон Рундштедт оставался главнокомандующим лишь номинально. В течение нескольких казавшихся такими короткими месяцев Роммель внес в существующую систему обороны некоторые дополнения, существенно изменившие общую картину. На всех участках побережья, где, как он считал, была возможна высадка, он приказал установить антидесантные препятствия. Эти препятствия – стальные треугольники с рваными краями, зазубренные куски железных конструкций наподобие ворот, деревянные столбы с железными остриями, бетонные конусы – расставлялись между самой высокой и самой низкой приливными отметками, и к каждому из них прикрепляли взрывной заряд. Такие заграждения (большую часть которых Роммель спроектировал сам) были одновременно простыми в изготовлении и опасными для высаживающегося противника. Их назначение состояло в том, чтобы протыкать днища загруженных солдатами десантных судов и топить их или задерживать настолько, чтобы береговые батареи успели пристреляться. Всего вдоль побережья было установлено более полумиллиона таких смертоносных железяк.

Но Роммель еще не был удовлетворен. Повсюду – в песке, на обрывах, в оврагах, на идущих с берега тропинках – он приказал установить мины всех типов, от больших, размером с огромную сковороду, способных разорвать гусеницу танка, до маленьких S-мин, которые подскакивали на уровень живота, после того как на них наступали, и взрывались. Теперь побережье было засеяно более чем пятью миллионами мин, и к началу вторжения Роммель хотел довести их количество до пятидесяти миллионов.

Из-за минных полей за горизонтом наблюдали солдаты Роммеля, укрывшиеся в дотах, бетонных бункерах и ходах сообщения, окруженных рядами колючей проволоки. Стволы всех имевшихся в распоряжении фельдмаршала орудий смотрели в море и на прибрежный песок, уже пристрелянные и готовые обрушить на десантников противника шквал огня.

Роммель использовал также всю имевшуюся у него сравнительно новую военную технику и военные изобретения. Там, где не хватало пушек, он ставил батареи ракетных установок или многоствольных минометов, а в одном месте у него даже имелись миниатюрные танки-роботы, носившие название «Голиаф». Эти машины, способные нести на себе более полутонны взрывчатки, управлялись дистанционно и могли, выехав из укреплений, спуститься к берегу и взорваться среди высаживающихся солдат или десантных судов.

История войн еще не знала более смертоносных оборонительных систем, чем та, что была подготовлена на побережье Франции против готовящихся к вторжению войск союзников. Однако Роммель все еще был не удовлетворен. Он хотел еще больше дотов, больше прибрежных заграждений, больше мин, больше пушек и солдат. Но больше всего фельдмаршалу были нужны сильные танковые дивизии, которые стояли в резерве далеко от побережья. В эти напряженные дни ожидания вторжения фюрер настоял, чтобы эти танковые части остались в его личном распоряжении, Роммель же хотел иметь у берега хотя бы пять из этих дивизий, и был только один способ получить их: ему следовало увидеться с Гитлером. Роммель часто говорил Лангу: «Человек, который видит Гитлера последним, выигрывает игру». Этим хмурым утром, готовясь отправиться в Германию, фельдмаршал был более чем когда-либо настроен на выигрыш.

В штабе 15-й армии, располагавшемся у бельгийской границы, в 125 милях от Ла-Рош-Гайон, в своем кабинете за столом сидел подполковник Гельмут Майер и тупо смотрел в пространство. Майер занимался нервной, изматывающей работой – он возглавлял единственное на всем противостоящем вторжению фронте контрразведывательное подразделение. Его ядро составляла группа радиоперехвата в составе 30 человек, в чьи обязанности входило только прослушивание радиоэфира. Каждый из этих людей был радиоспециалистом, владеющим тремя языками, и редкое переданное точками и тире сообщение союзников ускользало от их ушей.

Майер знал свое дело. По нескольку раз в день он просматривал кипы перехваченных радиопосланий, выискивая среди них подозрительные, необычные – даже неправдоподобные. Этой ночью его люди перехватили одно такое неправдоподобное сообщение. Переданное по высокоскоростному газетному кабелю сразу после наступления темноты, оно гласило: «Срочно. Пресс Ассошиэйтед Н-Йк ШтКв Эйзенхауэра объявляет высадке союзников Франции».

Майер был ошеломлен. Первым его порывом было оповестить штаб-квартиру – но он сдержался и успокоил себя: должно быть, сообщение было ложным. На это указывали два обстоятельства. Во-первых, наблюдалось полное отсутствие какого-либо движения на всей линии ожидаемого вторжения (о любом появлении противника подполковник узнал бы немедленно). Во-вторых, еще не была передана вторая часть сигнала, о котором в январе ему сообщил адмирал Канарис, в то время шеф германской разведки, и которым, по его словам, союзники должны были предупредить подполье о начале этой операции.

Канарис предупредил, что за предшествующие вторжению месяцы союзники передадут несколько сотен радиограмм, но действительно иметь отношение к дню «Д» будут лишь немногие из них. Остальные же будут фальшивыми, посылаемыми специально, чтобы их обмануть и сбить с толку. Канарис тогда дал указание, чтобы он перехватывал все радиопослания, чтобы не упустить важные. Поначалу Майер был настроен скептически, ему казалось ненормальным всецело полагаться только на одно послание-сигнал. Но вечером 1 июня его операторы перехватили первую часть послания союзников – точно такого, как его цитировал Канарис. Оно ничем не выделялось из сотен других закодированных предложений, передаваемых для подполья в ежедневных радиопередачах Би-би-си. Большая часть этих предложений, произносимых на французском, голландском, датском и норвежском языках, были бессмысленными, типа: «Троянская война продолжаться не будет», «Черная патока завтра превратится в коньяк» или «Джек носит длинные усы».

Но фраза, переданная в девятичасовом выпуске новостей Би-би-си вечером 1 июня Майеру была очень хорошо понятна. «Теперь пожалуйста послушайте несколько персональных сообщений,– сказал диктор по-французски и после паузы произнес: Les sanglots longs des violons de l’automne» [26]26
  Долгие рыдания осенних скрипок.


[Закрыть]. Это были именно те слова, о которых ему говорил Канарис, и они являлись первой фразой стихотворения Верлена, которое служило сигналом. Передача второй части этого предложения – «Blessent mon coeur d’une langueur monotone» [27]27
  Ранят мое сердце монотонной грустью.


[Закрыть]– будет означать, по словам Канариса, что вторжение начнется в течение 48 часов.

Майер незамедлительно проинформировал о радиоперехвате начальника штаба 15-й армии бригадного генерала Вильгельма Хоффмана.

– Первая часть сигнала передана,– сказал он.– Теперь что-то должно произойти.

Генерал отдал по армии приказ о боевой готовности. Майер тем временем отправил телетайпом сообщение в ставку Гитлера, затем позвонил в штаб-квартиры фон Рундштедта и Роммеля. В ставке Гитлера сообщение передали генералу Йодлю, начальнику штаба оперативного руководства войсками, но оно осталось лежать у него на столе. Йодль не поднял тревоги. Он подумал, что это сделал фон Рундштедт. А фон Рундштедт решил, что в штабе Роммеля уже получили соответствующий приказ (Роммель, должно быть, знал об этом сообщении, но, имея собственное мнение относительно намерений союзников, видимо, не придал ему значения).

В результате на всем северном побережье только одна армия была готова к отражению вторжения: 15-я. В 7-й армии, охранявшей побережье Нормандии, ничего не знали о перехваченном сигнале, и приказ о боевой готовности там отдан не был.

Следующие две ночи, 2 и 3 июня, по радио снова передавали первую часть стихотворения-сигнала. Не прошло и часа после его повторения вечером Зиюня, как была перехвачена «молния» АП об объявлении о высадке союзников во Франции. Если предупреждение Канариса было верным, рассуждал Майер, то сообщение АП – «утка». «Молния», похоже, является изощреннейшей «утечкой» секретной информации. На самом деле той ночью оператор телетайпа Ассошиэйтед Пресс в Англии занимался с бездействующим пока аппаратом, пытаясь увеличить скорость его работы, и в какой-то момент вдруг запустилась перфорированная лента с обычным ночным коммюнике для русских. Через тридцать секунд аппарат остановили, но слова уже вылетели.

После первоначального замешательства Майер решил положиться на Канариса. Теперь он чувствовал себя сильно уставшим, но вместе с тем в приподнятом настроении. Приход рассвета и продолжающаяся тишина по всему фронту занимаемых армией позиций говорили о том, что он был прав. Теперь оставалось просто подождать еще некоторое контрольное время.

Тем временем командующий группой армий «Б» готовился отбыть в Германию. В семь часов утра автомобиль фельдмаршала, сидевшего рядом с шофером, проехал через деревню и свернул к ведущему на Париж шоссе. Отъезд из Ла-Рош-Гайон воскресным утром 4 июня очень устраивал Роммеля – лучшего времени для этого просто быть не могло. Рядом с ним на сиденье лежала картонная коробка с парой серых замшевых туфель ручной работы размера пять с половиной для его жены. На то была особая, чисто человеческая причина, по которой он хотел оказаться рядом с ней во вторник 6 июня,– это был день ее рождения.

Между тем в Англии, где было уже восемь часов утра (существовала разница в один час между британским двойным летним временем и немецким центральным временем), в мокром после дождя лесу около Портсмута в жилом прицепе после напряженной ночной работы спал генерал Дуайт Эйзенхауэр, верховный главнокомандующий союзными войсками.

Эйзенхауэр и его командиры сделали все возможное для того, чтобы быть уверенными, что высадка осуществится с использованием всех возможных шансов на успех и с минимальными людскими потерями. Теперь, после всех перипетий ее политической и военной подготовки, операция «Оверлорд» – кодовое название операции вторжения – зависела от причуд стихии. Погода установилась плохая, и все, что Эйзенхауэр мог до сих пор делать,– это только ждать и надеяться на ее улучшение. Но сегодня, в воскресенье 4 июня, наступил день, когда он должен был принять окончательное решение: начать или отложить вторжение.

17 мая генерал решил, что днем «Д» станет 5, 6 или 7 июня. Метеорологические исследования показывали, что два крайне необходимых для высадки погодных условия в эти дни в Нормандии ожидаются: поздно восходящая луна и отлив вскоре после наступления темноты.

Парашютистам и высаживающимся с планеров десантникам был нужен лунный свет, но неожиданность их появления на вражеской территории зависела от темноты до момента их прибытия к месту выброски. Поэтому поздно восходящая луна была нужна и им.

Высадку с моря следовало осуществлять во время малой воды, когда становились видны прибрежные железяки Роммеля. От этого отлива и будет зависеть хронометраж вторжения. Кроме того, что еще больше усложняло метеорологические расчеты, высадка второй волны войск должна также осуществляться во время отлива – и до того, как начнет светать.

Эти два критических фактора – лунный свет и отлив – сильно связывали Эйзенхауэра в действиях. Лишь один отлив уменьшал число подходящих для высадки дней в каждом месяце до шести – а из них только три были безлунными. Но это было еще не все, существовали и разные другие факторы. Во-первых, всем участникам операции были необходимы дневной свет и хорошая видимость в течение длительного времени. Свет был нужен для того, чтобы различить побережье и сориентироваться, морякам и летчикам – чтобы заметить свои цели и чтобы уменьшить риск столкновения в ситуации, когда масса кораблей начнет маневрировать почти борт о борт. Во-вторых, требовалось спокойное море, так как помимо урона, который мог нанести флоту шторм, существовала угроза морской болезни, способной сделать солдат небоеспособными еще до того, как они ступят на берег. В-третьих, был нужен слабый, дующий к берегу ветер, который очистил бы побережье от дыма так, чтобы были видны цели. И наконец, союзникам требовались еще три спокойных дня после дня «Д» для быстрого наращивания сил и средств в зоне высадки.

Из трех пригодных для вторжения дней Эйзенхауэр выбрал 5-е. Сегодня же, в воскресенье 4 июня, в пять часов утра – примерно в то же время, когда Роммель поднялся ото сна в JIa-Рош-Гайоне – он принял важное решение: в связи с непригодными погодными условиями вторжение союзных войск откладывается на 24 часа. В случае если погода улучшится, днем «Д» станет вторник 6 июня.

Тем вечером, 4 июня, незадолго до 21.30, старшие командиры Эйзенхауэра и их начальники штабов собрались в библиотеке Саутуик-Хауса [28]28
  Усадьба к северу от Портсмута, где сначала разместился штаб адмирала Рэмзи, а потом Эйзенхауэр устроил свой передовой командный пункт.– Примеч. пер.


[Закрыть]. В ожидании начала совещания офицеры, собравшись небольшими группами, тихо беседовали. У камина начальник штаба Эйзенхауэра генерал-майор Уолтер Беделл Смит беседовал с курившим трубку заместителем верховного главнокомандующего, главным маршалом авиации сэром Артуром Теддером. Рядом с ними стоял командующий союзной авиацией, главный маршал авиации сэр Траффорд Ли-Мэллори, а чуть поодаль сидел вспыльчивый командующий союзным флотом, адмирал сэр Бертрам Рэмзи.

Среди сих блиставших многочисленными наградами и знаками отличия членов верховного командования лишь один офицер был одет не по уставу, вспоминает генерал Смит. Энергичный Бернард Jloy Монтгомери, которому предстояло возглавить вторжение в день «Д», был в своих обычных вельветовых брюках и свитере с высоким, плотно прилегающим к шее воротником. Всем этим людям предстояло привести приказ о нападении в действие, после того как его отдаст Эйзенхауэр, и теперь эти командиры и их начальники штабов – всего двенадцать старших офицеров – ожидали начала решающего, совещания, которое должно было начаться с минуты на минуту.

Точно в 21.30 дверь библиотеки открылась, и вошел Эйзенхауэр, представительный и стройный в своей темно-зеленой полевой форме. Во вступительном слове необходимости не было: каждый из присутствующих понимал всю важность предстоящего решения. Почти сразу вслед за Эйзенхауэром в помещение вошли три старших занимавшихся подготовкой операции «Овер-лорд» офицера, возглавляемые полковником авиации Дж.Стэгтом из Королевских ВВС.

В воцарившейся тишине Стэгг открыл брифинг. Он быстро описал состояние погоды за предыдущие 24 часа, затем осторожно сказал:

– Джентльмены, в ситуации произошли некоторые неожиданные и существенные изменения...

Все взоры немедленно обратились на Стэгга, слова которого обещали Эйзенхауэру и его военачальникам слабый луч надежды.

Замечен новый воздушный фронт, стал рассказывать полковник, который достигнет канала через несколько часов и принесет прояснение над зонами высадки. Это улучшение погодных условий будет продолжаться весь следующий день и продлится до утра 6 июня. После этого погода снова начнет портиться. В течение этого периода будет дуть ощутимый ветер, и небо очистится – в достаточной степени, чтобы бомбардировщики могли действовать в ночь с 5-ю на 6-е и до утра. Днем облачные слои опять сгустятся, и небо затянется. Короче говоря, присутствующие были проинформированы, что период более или менее сносных погодных условий будет длиться чуть дольше 24 часов.

Эйзенхауэр и его командиры погрузились в раздумья, продлившиеся четверть часа. Напряженность момента, связанная с необходимостью принятия быстрого решения, была усугублена адмиралом Рэмзи, напомнившим, что контр-адмирала Алана Дж. Кирка, командующего американскими военно-морскими силами, обеспечивающими высадку, следовало оповестить в течение получаса, в случае если «Оверлорд» будет назначен на вторник, чтобы он успел подготовиться.

Эйзенхауэр стал просить собравшихся одного за другим высказываться. Генерал Смит полагал, что нападение следует осуществить 6-го числа – это был риск, но на него следовало пойти. Теддер и Ли-Мэллори боялись, что прогнозируемая облачность окажется все же слишком сильной, чтобы авиация могла действовать эффективно, а это означало, что высадка будет осуществляться без необходимого прикрытия с воздуха, и считали, что она обещает оказаться «рискованной». Монтгомери придерживался того же мнения, которое он высказал предыдущей ночью, когда было решено отложить день «Д» с 5 июня. «Я говорю – вперед!» – были его слова. Наконец пришел черед высказаться Айку. Наступил момент, когда он должен был принять решение. В те долгие минуты, когда Эйзенхауэр взвешивал все «за» и «против», в комнате стояла полная тишина. Генерал Смит вспоминает, что на него тоща произвела сильное впечатление «какая-то недосягаемость и одинокость» верховного главнокомандующего, когда он сидел, сложив перед собой руки и неподвижно глядя на стол.