Текст книги "Тайны военной агентуры"

Автор книги: Николай Непомнящий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 32 страниц)

Наконец Эйзенхауэр поднял глаза и медленно произнес:

– Я абсолютно убежден, что мы должны отдать приказ... Мне это не нравится, но тем не менее... Я не вижу никаких иных путей действия.

Он поднялся. Айк выглядел уставшим, но прежде напряженное выражение его лица теперь разгладилось. Вторнику 6 июня предстояло стать днем «Д».

Опускалась темнота, и солдаты сил вторжения по всей Англии готовились вновь провести ночь в бездеятельном ожидании. Взвинченные месяцами тренировок, они были готовы немедленно выступить, и откладывание операции заставляло их нервничать. Войска еще не знали, что до дня «Д» осталось всего 26 часов, пока было рано сообщать эту новость. Поэтому той штормовой воскресной ночью люди ждали – в щемящей тоске, тревоге и тайном страхе – что что-нибудь, наконец, произойдет. Они не знали точно, насколько им придется тяжело, что именно потребуется от человека в таких обстоятельствах, и думали о своих семьях, о своих женах, детях, подругах и все говорили о предстоящих боях. Что будет представлять из себя побережье, на которое им придется высаживаться? Будет ли высадка таким трудным делом, как это каждому думалось? Никто не мог сказать, что собой будет представлять день «Д», и каждый готовился к нему по-своему.

Понедельник 5 июня 1944 года был спокойным и не отмеченным никакими особенными событиями для немцев. Погода была такой плохой, что в Париже, в штабе люфтваффе, полковник профессор Вальтер Штебе, возглавлявший метеорологическую службу, сказал штабным офицерам, что они могут расслабиться,– он сильно сомневался, что самолеты союзников поднимутся в этот день с аэродромов. Расчетам зенитных орудий было приказано оставить дежурство и идти отдыхать.

Затем Штебе позвонил в штаб-квартиру фон Рундш-тедта в Сен-Жермене. Фельдмаршал в этот день спал, как обычно, долго, и уже почти наступил полдень, когда он встретился со своим начальником штаба и прочитал и одобрил подготовленную его штабом «Оценку намерений союзников», которую после этого следовало отправить в ставку Гитлера. Эта оценка являла собой другой пример совершенно неправильных предположений. Она гласила: «Систематическое и отчетливое усиление воздушных налетов показывает, что противник достиг высокой степени готовности. Вероятным фронтом вторжения по прежнему остается сектор от Шельды до Нормандии... и нельзя исключить, что этот фронт может захватить и северное побережье Бретани... [но]... еще не ясно, на каком именно участке этой протяженной линии будет осуществляться вторжение. Сосредоточенные воздушные атаки на береговые укрепления между Дюнкерком и Дьеппом могут означать, что главные силы союзников будут высаживаться здесь... [но]... признаков того, что вторжение произойдет в ближайшие дни, не замечено...» Удовлетворившись столь общим анализом, охватывающим 800 миль побережья, фон Рундштедт отправился вместе с сыном, молодым лейтенантом, в свой любимый ресторан «Кок Харди», находившийся поблизости, в Бугивале. Было уже около часа дня, до дня «Д» оставалось 12 часов.

Все германское командование от полковников до фельдмаршалов воспринимало затянувшуюся плохую погоду как успокаивающее обстоятельство. В штабах были абсолютно уверены, что в ближайшее время нападение произведено не будет, и эта уверенность основывалась на тщательном анализе погодных условий, которые наблюдались во время высадки союзников в Северной Африке, на Сицилии и в Италии. Данные варьировались, но метеорологи отметили, что союзники никогда не начинали десантные операции, если прогноз не обещал благоприятной погоды – прежде всего чтобы иметь прикрытие с воздуха. И для методичною немецкого ума здесь все было однозначно: союзники могут напасть только в том случае, если установится хорошая погода. Погода же была плохой.

В штабе Роммеля в Ла-Рош-Гайон работа шла своим обычным чередом, как будто фельдмаршал никуда не уезжал. При этом начальник штаба, генерал-майор доктор Ганс Шпайдель, счел обстановку достаточно спокойной, чтобы можно было устроить небольшой званый обед. Он пригласил несколько человек и среди них Эрнста Юнгера, философа и писателя. Интеллектуал Шпайдель ожидал предстоящий обед с нетерпением: он надеялся побеседовать на свою любимую тему,– о французской литературе. Появилось и еще кое-что, что требовалось обсудить,– двадцатистраничная рукопись, набросанная Юнгером и тайно переданная им Роммелю и Шпайделю. Последние оба придавали его труду большое значение и сильно рассчитывали на него: это был проект заключения мира – после того, как Гитлер будет осужден немецким судом либо убит.

В Сен-Лo, в штабе 84-го корпуса, начальник разведки майор Фридрих Хайн занимался подготовкой праздничного ужина, посвященного дню рождения командующего корпусом генерала Эриха Маркса, который приходился на 6 июня. Генерал должен был днем уехать в Бретань, в город Ренн, и его офицеры решили устроить вечеринку-сюрприз. Марксу вместе со всеми остальными старшими командирами дислоцированных в Нормандии войск предстояло принять участие в тактических играх на большой карте, которые должны были начаться во вторник утром. Каждый из приглашенных ожидал, что Kriegsspiele будут интересными: их темой ожидалось теоретическое «вторжение», ожидаемое в Нормандии.

Предстоящие учения беспокоили начальника штаба 7-й армии – бригадного генерала Макса Пемзеля. Представлялось очень скверным, что старшие офицеры его стоявших в Нормандии и на полуострове Котантен частей будут отсутствовать все одновременно. Но то, что их не будет всю ночь, было просто опасным – Ренн находился от большинства из них довольно далеко, и Пемзель боялся, что кое-кто решит отправиться туда до рассвета. Генерал считал, что если вторжение будет предпринято в Нормандии, то оно начнется с первыми лучами солнца, и решил предупредить всех отьезжающих. Переданный по телетайпу приказ гласил: «Командующим генералам и остальным, принимающим участие в учениях Kriegsspiele, не уезжать в Ренн до рассвета 6 июня». Но было поздно: некоторые уже отбыли.

Один за другим старшие командиры покидали фронт в самый канун вторжения. Каждый из них имел на то причину, но это выглядело так, будто они выполняли предначертание судьбы. Во всем этом чувствовалась какая-то предопределенность: офицер оперативного отдела штаба группы армий «Б», полковник Ганс Георг фон Темпельхофф, был в отъезде; генерал-майор Хайнц Хелльмих, командовавший 243-й дивизией, оборонявшей одну сторону полуострова Котантен, отбыл в Ренн, как и генерал-майор Карл фон Шлибен, возглавлявший 709-ю дивизию; бригадный генерал Вильгельм Фолей, командующий сильной 91-й авиадесантной дивизией, которую только что перебросили в Нормандию, к отъезду готовился; полковник Вильгельм Майер-Детринг, начальник разведки фон Рундштедта, был в отпуске, а начальник штаба одной из дивизий уехал на охоту со своей французской подругой.

(С наступлением дня «Д» такое совпадение этих многочисленных отлучек сказалось на немецкой обороне столь пагубно, что велись серьезные разговоры о необходимости проведения расследования, чтобы выяснить, не приложила ли к этому руку британская разведка! Сам Гитлер, который находился в своей резиденции в Берхтесгадене в Баварии, оказался не более готовым к вторжению, чем его генералы. Фюрер в этот день поднялся поздно, провел свое обычное военное совещание и в четыре часа сел обедать. Кроме его подруги, Евы Браун, за столом сидело еще несколько высокопоставленных нацистов и их жен. Вегетарианствующий Гитлер прокомментировал присутствующим фрау свою безмяс-ную диету своим обычным предобеденным замечанием: «Слон – самое сильное на земле животное, и он тоже не ест мяса». После обеда все перешли в сад, где фюрер любил пить липовый чай. Между шестью и семью он вздремнул, в 23.00 провел еще одно военное совещание, после чего, уже слегка за полночь, фрау были приглашены послушать пару часов Вагнера, Легара и Штрауса.)

В это же время, когда высшие командиры, отвечавшие за оборону плацдарма от надвигающегося десанта, разъезжались по всей Европе, германское верховное главнокомандование решило убрать с побережья Нормандии последние остававшиеся во Франции эскадрильи истребителей. Летчики пришли в ужас. В качестве главной причины их передислокации объявлялась необходимость защиты рейха, который уже несколько месяцев день и ночь подвергался постоянно усиливающимся интенсивным бомбардировкам союзников. В таких обстоятельствах верховному главнокомандованию казалось просто неразумным оставлять столь жизненно необходимые самолеты на открытых взлетных полях во Франции, где их уничтожали истребители и бомбардировщики противника. Когда-то Гитлер пообещал своим генералам, что в день высадки союзников их атакует на побережье тысяча самолетов люфтваффе. Теперь это, очевидно, уже было невозможным. На 4 июня во всей Франции оставалось только 183 дневных истребителя. Из них около 160 считались в исправном состоянии, из которых 124 машины – 26-й истребительный авиаполк – в этот самый день с побережья оттягивали.

Из миллионов французов, с нетерпением ждавших по всей стране начала вторжения союзников, лишь около десяти мужчин и женщин действительно знали, что оно произойдет со дня на день. Но эти люди продолжали вести свою работу хладнокровно и осторожно, как обычно,– хладнокровие и осторожность входили в их обязанности: они были руководителями французского подполья.

Большая часть главных подпольщиков находилась в Париже. Отсюда они осуществляли руководство обширной и сложной организацией и были так законспирированы, что нередко знали друг друга лишь по условным именам, а одна подпольная группа почти никогда не представляла, чем занимается другая.

В последние дни высшие лидеры подполья получили через передачи Би-би-си сотни закодированных сообщений, в том числе первую фразу из стихотворения Верлена. Основная же масса подпольщиков ждала сигнала союзного командования для начала проведения диверсий по заранее разработанному плану. Этим сигналом явились бы две фразы: «В Суэце – жара», означавшая, что нужно взрывать железнодорожные пути, паровозы и вагоны, и «Кости лежат на столе» – сигнал к разрушению телефонных линий и телеграфных кабелей. Этим вечером, в понедельник, в канун дня «Д», в 6.30 Би-би-си передала первую фразу. Диктор объявил: «Кости лежат на столе... Шляпа Наполеона находится в круге... Стрела не полетит». Вторая ожидаемая фраза была произнесена несколько минут спустя.

Участники Сопротивления узнавали долгожданную новость от своих непосредственных командиров. Каждая группа имела собственный план и точно знала, что делать. Альбер Оже, начальник железнодорожной станции в Кане, и его люди должны были сломать станционные водяные насосы и испортить паровые инжекторы на локомотивах; Андре Фарину, владельцу кафе из Ле-Фонтена, что неподалеку от Изиньи, предстояло нарушить связь в Нормандии: его команда из 40 человек должна была перерезать массивный телефонный кабель, идущий из Шербура; Иву Грасселину, шербурскому бакалейщику, была поручена очень трудная задача: его людям нужно было взорвать железнодорожные ветки между Шербуром, Сен-JIo и Парижем. По всему побережью от Бретани до Бельгии люди стали готовиться к вторжению.

Незадолго до 9 часов вечера у французских берегов появилась дюжина небольших судов. Они шли вдоль побережья так близко от него, что моряки могли отчетливо видеть домики Нормандии. Корабли сделали свою работу и незамеченными ушли обратно. Это был отряд минных тральщиков – авангард мощнейшего в истории десантного флота.

А позади, у побережья Британии, уже рубила винтами неспокойные серые воды канала фаланга кораблей, устремившихся к берегам покоренной Гитлером Европы,– словно наконец спущенная с тетивы гнева и материализовавшаяся мощь свободного мира. Они шли строго и непоколебимо, линия за линией—всего 10 рядов в 20 миль шириной – 2727 судов всех типов и назначений. Здесь были новые скоростные боевые транспорты и тихоходные проржавевшие грузовые суда, небольшие океанские лайнеры и речные пароходы, госпитальные суда и потрепанные всеми океанскими ветрами танкеры, каботажные суда и целая туча суетливых буксиров. С ними шли бесконечные колонны десантных судов с небольшой осадкой – большие неуклюжие посудины почти 350 футов длины. Многие из этих и более тяжелых транспортов везли на себе небольшие десантные боты для первой высадки на берег – всего более двух с половиной тысяч.

Впереди транспортов шли процессии тральщиков, судов береговой охраны, установщиков буев и моторных катеров, над ними висели дирижабли, выше, под облаками, проносились эскадрильи истребителей. А окружал эту фантастическую кавалькаду кораблей, набитых солдатами, пушками, танками, автомашинами и снаряжением, громадный эскорт из более чем семисот боевых кораблей.

В их числе был тяжелый крейсер «Огаста», флагман контр-адмирала Кирка, ведущего к секторам побережья «Омаха» и «Юта» американские оперативные силы в составе двадцати одного конвоя. По соседству, величественно дымя, осененные всеми своими развевающимися на ветру боевыми флагами, шли британские линкоры «Рамийи» («Рэмиллис») и «Уорспайт» и американские «Техас», «Арканзас» и горделивая «Невада», которую японцы топили в Перл-Харборе и сбросили со счетов.

Тридцать восемь британских и канадских конвоев, которые шли к секторам побережья «Суорд», «Джуно» и «Голд», вел английский крейсер «Сцилла», флагман контр-адмирала сэра Филипа Виана, который участвовал в выслеживании «Бисмарка». Близко к нему шел один из самых известных крейсеров Королевского флота «Аякс», который вместе с двумя другими крейсерами поймал в гавани Монтевидео «Графа Шпее». Тут также находилось и много других знаменитых крейсеров, в их числе американские «Тускалуза» и «Куинси», британские «Энтерпрайз» и «Блэк Принс», французский «Жорж Легю» – всего двадцать два.

По краям рядов транспортных судов шли разные другие корабли: сторожевики, корветы, канонерские лодки – в их числе голландский противолодочный патрульный корабль «Сумба» – быстроходные патрульные торпедные катера и шустрые вездесущие эсминцы. Помимо десятков американских и британских эсминцев там были и канадские «Капель», «Саскачеван» и «Ре-стигуш», норвежский «Свеннер» и даже «Пиорун» – вклад военно-морских сил Свободной Польши.

Медленно, тяжело эта великая армада пересекала канал. При этом поразительным образом соблюдался поминутный график невиданного доселе морского движения. Суда выходили из британских портов и, двигаясь вдоль побережья двумя конвойными линиями, входили в зону сбора к югу от острова Уайт. Здесь они перераспределялись и перестраивались в соединения, направляющиеся к одному из пяти секторов побережья, к которому они были определены. Покидая зону встречи, символически названную «Площадь Пикадилли», корабли уходили вдоль линий буев в сторону Франции. По мере приближения к Нормандии эти пять путей расходились, точно сеть хайвэев, так что к каждому сектору подходило по два «шоссе» – одно для быстроходных судов, другое для тихоходных. Впереди, у этих развилок, но позади передового отряда тральщиков, линкоров и крейсеров, находились суда командования – пять штурмовых транспортов, ощетинившихся радиоантеннами и локаторами. Этим плавучим командным пунктам предстояло стать нервными центрами вторжения.

Корабли были повсюду, и для находившихся на них людей эта историческая флотилия была «самым впечатляющим и незабываемым зрелищем», которое им когда либо приходилось видеть. Оказавшиеся наконец в пути солдаты почувствовали себя гораздо лучше – несмотря на качку и ожидающую впереди смертельную опасность. Люди по-прежнему находились в напряжении, но вместе с тем ощущали некоторое облегчение, теперь каждый просто хотел поскорей взяться за выполнение возложенной на него задачи и покончить с ней. На десантных судах и транспортах люди писали последние письма, коротали время за бесконечными карточными играми и разговорами, а капелланы, как вспоминает майор Томас Даллас из 29-й дивизии, «шли нарасхват».

Прошло не так уж много времени с начала плавания, когда многие солдаты, которые прежде проводили часы в беспокойстве, прикидывая свои шансы уцелеть, уже потеряли терпение и не могли дождаться, когда они ступят на берег. Морская болезнь, словно эпидемия, поразила 59 конвоев, особенно тяжелые, грузно раскачивающиеся на волнах десантные суда. Впрочем, каждый солдат был снабжен таблетками против укачивания, а в его снаряжение входил элемент, обозначенный в списках необходимых для десантника вещей с характерной армейской лаконичной конкретностью: «Пакет рвотный, один».

Некоторые пытались читать книги – книги, которые в своем большинстве представлялись в тех обстоятельствах чудными и странными, не имея с ними ничего общего. Капеллан Лоренс Дири из 1-й дивизии, находившийся на транспортном судне «Эмпайр Энвил», был удивлен, увидев британского офицера, читающего «Оды» Горация на латыни. Сам Дири, которому предстояло высаживаться в секторе «Омаха» в первой волне вместе с 16-м пехотным полком, пробел этот вечер за чтением «Жизни Микеланджело» Саймондза. На соседнем десантном судне капеллан Джеймс Дуглас Гиллан, канадец, открыл томик, строки которого имели смысл для каждого этой ночью, и чтобы успокоить свои нервы и нервы своих товарищей—офицеров, открыл библию на 23-м псалме и прочитал вслух: «Господь – мой пастырь; я не хочу...»

Было чуть больше четверти одиннадцатого вечера, когда подполковник Майер, начальник контрразведки 15-й армии, выскочил из своего кабинета – в руке он держал, наверное, самое важное сообщение из тех, что немцам удалось перехватить за всю войну. Майер знал теперь, что втбржение начнется в ближайшие 48 часов. Он вбежал в столовую, где генерал Ганс фон Зальмут играл в бридж в компании своего начальника штаба и еще двух офицеров, и выпалил:

– Герр генерал! Послание, вторая часть... вот оно!

После секундного размышления фон Зальмут приказал объявить по 15-й армии полную боевую готовность.

Вместе со своими товарищами – парашютистами рядовой 82-й воздушно-десантной дивизии Артур «Голландец» Шульц готовился к погрузке в самолет, которой они ожидали на взлетном поле: на нем был перетянутый ремнями десантный комбинезон, парашют не был надет и висел на правой руке, его лицо было зачернено угольной пылью, голова выбрита, за исключением узкого хохолка, идущего от затылка ко лбу, который делал его похожим на ирокеза. В назначенное время кто-то крикнул: «О’кей, поехали!» Грузовики тронулись и повезли их к ожидающим самолетам.

Воздушно-десантные части союзников грузились на самолеты и планеры по всей Англии. Самолеты с парашютистами команд наведения, которым предстояло первым выброситься в районы десантирования, чтобы подать сигналы остальным, уже улетели. В Ньюбери за выруливающими на взлетные полосы транспортными самолетами из окна штаб-квартиры 101-й воздушно-десантной дивизии наблюдал генерал Эйзенхауэр вместе с небольшой группой офицеров и четырьмя корреспондентами. Он только что провел целый час, беседуя с парашютистами, беспокоясь о воздушно-десантной операции больше, чем о любой другой фазе вторжения. Кое-кто из подчиненных ему командиров был убежден, что парашютно-планерный десант понесет до 75% потерь.

Эйзенхауэр стоя смотрел, как самолеты один за другим разгонялись и, медленно отрываясь от земли, набирали высоту. Над полем они начинали делать круги, становясь в воздушный строй. Засунув руки глубоко в карманы, Эйзенхауэр стал неотрывно смотреть в ночное небо. Коща огромное соединение транспортников последний раз проревело над аэродромом и взяло курс на Францию, «Рыжий» Мюллер из Эн-би-си посмотрел на главнокомандующего и увидел в его глазах слезы.

Несколькимй минутами позже на идущих через канал кораблях флота вторжения тоже услышали постепенно усиливающийся рокот самолетов, которые волна за волной стали появляться в небе и уходить в сторону Нормандии. Потом гул моторов начал затихать. Стоявшие на палубах судов люди продолжали вглядываться в темноту. Никто не мог произнести ни слова. А вскоре после этого к плывущему внизу флоту из-за облаков стали пробиваться первые желтоватые лучи солнца, мигнувшего тремя точками и одним тире, что на азбуке Морзе означало «V» – «Победа».

На командные посты 7-й армии со всей Нормандии стали поступать сбивчивые и противоречивые сообщения. Разбирающие их офицеры узнавали, что где-то видели какие-то смутные фигуры, в другом месте слышали выстрелы, а еще где-то обнаружили висевший на дереве парашют. Что-то явно затевалось – но что? Сколько парашютистов приземлилось – два или двести? А может, они были просто выбросившимися с парашютами экипажами подбитых бомбардировщиков? Или это серия нападений, устроенных французским подпольем? Никто ни в чем не был уверен, и на основании поступающей информации никому в штабах 7-й армии и 15-й в районе Па-де-Кале не хотелось поднимать боевую тревогу – тревогу, которая позднее могла быть признана ложной. Драгоценные минуты продолжали пропадать впустую.

Появление парашютистов на полуострове Котантен было знаком того, что день «Д» начался, но немцы этого не поняли. Эти первые американские десантники – 120 человек – были сброшены в район десантирования для того, чтобы сориентировать выброску основных сил парашютистов. Они обучались в специальной школе, основанной бригадным генералом Джеймсом «Прыгающим Джимом» Гэвином, заместителем командира 82-й воздушно-десантной дивизии, и их задачей было отметить «зоны выброски» на территории в 50 квадратных миль на полуострове позади сектора «Юта» для массированного нападения парашютистов и десантников-пла-неристов часом позже. «Когда вы приземлитесь в Нормандии,– сказал им Гэвин,– у вас там будет только один друг – Бог».

Трудности у десантников-сигналыциков начались сразу. Огонь немецких зениток был таким интенсивным, что самолеты были вынуждены сойти с курса, и из ста двадцати человек только тридцать восемь приземлились в своих зонах – остальные оказались за несколько миль от них. Очутившись на земле, десантники стали разыскивать ориентиры и, осторожно передвигаясь от одной живой изгороди к другой, нагруженные оружием, минами, фонарями и флюоресцирующими сигнальными полотнищами, поспешили к местам встречи. У них был всего лишь один час для того, чтобы обозначить зону приземления для массовой выброски американских десантников.

В пятидесяти милях от них, на восточной границе нормандского театра будущих военных действий, над побережьем появились шесть самолетов с британскими парашютистами-сигналыциками и шесть бомбардировщиков Королевских ВВС с планерами на привязи. Небо озарилось вспышками бешеного заградительного огня, и когда началась выброска, в темном небе повсюду висели призрачные облачка от разрывов зенитных снарядов.

Два британских парашютиста спустились с ночного неба прямо на лужайку перед домом, где размещалась штаб-квартира генерал-майора Йозефа Райхерта, командующего 711-й дивизией. Райхерт в это время сидел за карточным столом и, когда послышался гул самолетов, он вместе с другими офицерами выбежал из дома и увидел двух приземлившихся британцев. Трудно сказать, кто изумился больше – немцы или парашютисты. Ошарашенный Райхерт смог только выдавить из себя:

– Откуда вы взялись?!

На что один из британцев ответил с самоуверенностью наглеца, явившегося без приглашения на званый ужин:

– Мне чертовски жаль, старина, но мы приземлились тут совершенно случайно.

Райхерт поспешил обратно в дом и, схватив телефонную трубку, закричал:

– Соедините меня со штаб-квартирой 15-й армии!

Как раз в то время, когда он ждал связи, засветились сигнальные огни, обозначавшие зоны выброски и в американском, и в британском секторах, зажженные добравшимися до них десантниками-сигналыциками.

Для большинства парашютистов эта выброска осталась в памяти на всю жизнь. Лейтенант Ричард Хилборн из 1-го канадского батальона вспоминает, что один парашютист пробил крышу оранжереи, «подняв невообразимый шум и рассыпая вокруг себя горы разбитого стекла», но он выбрался из нее и исчез прежде, чем осколки перестали падать. Другой попал точно в колодец, но, с большим трудом подтянувшись по стропам, вылез из него и пришел к месту встречи как ни в чем не бывало.

Меры, предпринятые Роммелем для противодействия парашютному десанту в британском секторе, сработали: он велел затопить долину Дива, и образовавшиеся стоячие воды и болота стали для парашютистов смертельными ловушками. Никто так и не узнал, сколько людей там погибло. Уцелевшие рассказывали, что эти топи были покрыты сетью канав семи футов глубины и четырех футов ширины, дно которых устилал вязкий ил. Угодивший в такую канаву человек, отягощенный оружием и снаряжением, оказывался совершенно беспомощным, и многие утонули всего лишь в нескольких ярдах от твердой земли.

До Сен-Мер-Эглиз отчетливо донеслись недалекие взрывы бомб, и Александр Рено, городской мэр и аптекарь, даже ощутил, как содрогается земля. Он проводил свою жену и троих детишек в домашнее бомбоубежище – укрепленный массивными бревнами коридор, ведущий в гостиную. Было 0.10 – он запомнил это время, потому что в тот момент раздался энергичный и настойчивый стук в наружную дверь, но еще до того, как ее открыть, Рено увидел что случилось – стоявший через площадь дом мсье Эрона пылал. За дверью стоял начальник пожарной охраны города, великолепный в своем блестящем, доходящем до плеч медном шлеме.

– Я думаю, что в него угодила шальная зажигательная бомба,– сказал он.– Вы не могли бы связаться с комендантом, чтобы отменить комендантский час? Нам нужна помощь, чтобы организовать цепочку для тушения пожара.

Мэр сходил в располагавшуюся по соседству немецкую комендатуру и получил требуемое разрешение, после чего вместе с другими людьми обошел близлежащие дома, стуча в двери и созывая на помощь жителей. Вскоре более 100 мужчин и женщин встали в две длинные шеренги и начали передавать из рук в руки ведра с водой. Вокруг них оцеплением встали тридцать немецких солдат, вооруженных винтовками и «шмайссерами».

В разгар суматохи, вспоминает Рено, послышался гул самолетов, идущих прямо на Сен-Мер-Эглиз. Гул становился все громче, постепенно превращаясь в рокот, вместе с ним приближался грохот от зениток, когда батарея за батареей, засекая идущий над ними строй самолетов, открывали огонь. Наконец стрельбу начали пушки, которые имелись у немцев в самом городе, и самолеты, волна за волной, шли сквозь шквал перекрестного огня. Передовые отряды парашютистов крупнейшей из когда-либо предпринимавшихся воздушно-десантной операции – 882 машины с 13 000 солдат 101-й и 82-й американских дивизий – направлялись к шести зонам десантирования, отстоящим на несколько миль от Сен-Мер-Эглиз.

Наконец началась выброска. Подхваченный сильным потоком ветра рядовой Джон Стил увидел, что вместо подсвеченной зоны на земле его несет к центру города, который горел. Потом он разглядел метавшихся между домами французских жителей и немецких солдат, и ему показалось, что большинство их смотрит на него. В следующее мгновение Стил почувствовал, «будто в ногу ткнули острым ножом» – в его ступню угодила пуля. Потом парашютист увидел нечто такое, что встревожило его значительно сильнее, чем внезапное ранение: быстро приближающуюся церковь – его, раскачивающегося на стропах и неспособного поменять направление, несло прямо на нее, стоящую на краю площади. Его парашют зацепился за крышу церкви, и Стил беспомощно повис высоко над землей. Он слышал крики и стоны и видел на площади и на улицах бешено палящих друг в друга немцев и американцев. А еще парашютист заметил на крыше, всего лишь в нескольких ярдах от себя, немецких пулеметчиков, которые поливали огнем всех, кто попадал в поле их зрения, и решил, что его единственный шанс уцелеть – прикинуться мертвым. Стил притворился так натурально, что капитан Уиллард Янг из 82-й дивизии, в разгар боя пробегавший мимо, запомнил «свисающего с церкви на стропах мертвого парашютиста». Стил пробыл в таком состоянии два часа, после чего был взят немцами в плен.

Авангард вторжения – почти 18 000 американцев, британцев и канадцев – укрепился на флангах будущего театра военных действий в Нормандии. Между ними лежали пять условных секторов побережья, к которым из-за горизонта уже приближалась первая часть – более 5000 судов, включая транспортные – гигантского флота вторжения,

А немцы все еще ничего не понимали. Этому существовало много объяснений. Погода, плохая разведка (за последние недели в район зоны выгрузки посылались всего несколько самолетов, и все они были сбиты), упорная уверенность в том, что вторжение будет осуществляться через Па-де-Кале, ближайшую к Британии часть французского побережья,– все это играло свою роль. В ту ночь их не смогли предупредить даже радары, ослепленные полосками фольги, которые сбрасывали летавшие вдоль побережья самолеты союзников. Только с одной радиолокационной станции прислали отчет, сообщив об «обычном движении через канал».

Со времени появления первых парашютистов прошло целых два часа, когда немецкие генералы в Нормандии начали сознавать, что происходит что-то серьезное: к ним стали поступать первые сообщения.

Генерал Маркс, командующий 84-м корпусом, все еще находился на праздновании своего дня рождения, когда зазвонил телефон. На проводе был генерал-майор Вильгельм Рихтер, командовавший 716-й дивизией, занимавшей побережье выше Кана.

– Восточнее устья Орна выброшен парашютный десант,– встревоженно сообщил он.– Где-то в районе Бревиля и Ранвиля.

Это было первое официальное донесение о нападении союзников, которое достигло ушей немецкого командования. Было уже 2 часа 11 минут. Маркс немедленно связался с генерал-майором Пемзелем, начальником штаба 7-й армии, который, в свою очередь, разбудил командующего 7-й армией генерала Фридриха Дольмана.

– Господин генерал,– сказал он,– я полагаю, что это вторжение. Не могли бы вы прибыть в штаб немедленно?

Пока Пемзель ожидал Дольмана, из 84-го корпуса поступило новое донесение: «Парашютные десанты у Монтбурга и Маркуфа... войска ведут бои», и он проинформировал о происходящем генерал-майора Шпайделя, замещающего Роммеля его начальника штаба.

В штабе Роммеля потекли странные и непривычные минуты замешательства. Донесения начали поступать отовсюду и во множестве – неточные, плохо понятные и противоречивые. Из штаб-квартиры люфтваффе в Париже сообщали, что «50—60 двухмоторных самолетов появились» над полуостровом Котантен и что парашютисты приземлились «около Кана». Из штаба адмирала Теодора Кранке пришло подтверждение выброски британского парашютного десанта и уточнение, что «часть парашютистов оказалась соломенными чучелами». Спустя несколько минут после своего первого сообщения штаб люфтваффе также известили о высадке вражеских парашютистов около Байе. На самом же деле там никто не высаживался. В других донесениях утверждалось, что воздушные десанты были просто «манекенами, наряженными как парашютисты».