Текст книги "Реставратор (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Реставратор

Глава 1
Нехорошая картина

Я остановился у двери кабинета проректора и собирался было постучать, но замер в нерешительности. Отца Максима многие побаивались за его строгость. Особенно те, у кого были проблемы с учебой. Даже некоторые профессора иногда старались не попадаться ему на глаза. Но застыл я не поэтому, а потому что из-под массивной дубовой двери потянуло неприятным холодком, который заставил меня поежиться. В кабинете находилось что-то, что мог почувствовать только я.

«Ладно, разберемся…»

Дождавшись приглушенного «войдите» вздохнул, открыл дверь и шагнул в кабинет.

– Доброго дня, ваше Высокопреподобие… – начал я, но хозяин кабинета прервал меня взмахом руки.

– Алексей, давайте без формальностей, – с улыбкой произнес он. – Вы уже выпускник, и нам больше ни к чему этот официоз.

– Спасибо, отец Максим, вы так много…

– Максим Леонидович. Достаточно по имени-отчеству, – он указал на кресло перед массивным дубовым столом. – Присаживайтесь.

Я кивнул и прошел к указанному месту.

– Подождите, пожалуйста, одну минутку, – не отрываясь от экрана монитора произнес проректор. – Мне нужно закончить отчет о выпускниках для епископа.

Я сел, с интересом осмотрел помещение. Кабинет был небольшим, но уютным: высокие потолки создавали ощущение простора, а массивные от пола до потолка книжные шкафы из темного дерева занимали две стены. Корешки стоявших на полках книг были аккуратно выстроены по разделам.

В центре кабинета стоял широкий стол, за которым сидел Максим Леонидович. На столешнице царил образцовый порядок: стопки документов, аккуратно разложенные по папкам, настольная лампа с зеленым абажуром на углу. Рядом с монитором стояла небольшая фотография в рамке. Судя по всему, семья проректора.

Единственное окно за спиной проректора выходило во внутренний двор семинарии, и сквозь стекло проникал яркий, солнечный свет. На подоконнике стояли два горшка с какими-то неприметными растениями.

Идиллию нарушал лишь один предмет. Невзрачный пейзаж в потемневшем багете: одинокое полузасохшее дерево на фоне унылого болота.

Я поморщился, ощутив резкий укол боли в висках. Легкий превентивный удар духа как попытка защититься, потому что я почти сразу понял – это оно. «Оно» фонило и веяло холодком.

Картина в рамке была одержимой. Или сама рамка. Но в висевшей на стене картине определенно жило проклятье, призрак, низший демон, или другая нечисть, перебравшаяся из астрала в материальный мир и поселившаяся в предмете. Именно оттуда тянуло этой странной, беспокойной энергией.

Чаще всего, такие существа безобидны. Они цепляются к вещам из тоски, из привычки, от скуки, или просто потому, что в астрале им очень скучно.

Некоторые духи были куда злее. Они всегда искали новый источник тепла, силы или воспоминаний, к которым можно присосаться, чтобы извести человека. Или сделать его своим послушным рабом. И что самое неприятное: демон или призрак, поселившийся в картине, как будто был вечно голоден. Он явно подпитывался от проректора. И тех, кто заглядывал к нему в кабинет.

«Не лезь куда не просят, если жить хочешь», – послышался злой шепоток, и я поморщился от легкой боли. Дух почуял, что я его вижу, и решил меня предупредить. Он явно был силен, но не настолько, чтобы действовать жестче. Тварь меня, судя по всему, побаивалась.

– А давно у вас эта картина? – не удержавшись, поинтересовался я.

Максим Леонидович оторвал взгляд от монитора. Задумчиво потер ладонью подбородок, словно пытаясь вспомнить:

– Нашел на блошином рынке во время поездки на конференцию в соседнюю епархию полгода назад. Нравится?

Я покачал головой:

– Люблю более яркие образы. Мне кажется, она мрачновата.

– Да? – Он бросил на полотно задумчивый взгляд. – Возможно. Мне нравится привозить из новых мест что-то, что будет напоминать о поездке.

Я замялся. Говорить, почему мне на самом деле не нравится эта картина, было нельзя. Поиском и уничтожением одержимых предметов занимались специальные отделы Синода. И проводились такие расследования в строжайшей тайне. Но ни один из представителей этих отделов не мог то, что мог я.

Я чувствовал духов в предметах. И получалось это словно само собой. Еще мальчишкой мог взять в руки вещь и почувствовать, «теплая» она или «холодная». Не в прямом смысле. Она либо излучала Свет, либо от нее веяло могильным холодом и тоской.

Моя мама была первой, кто заметил мою… особенность. Она была потомственным иконописцем. Из обедневшего дворянского рода, но с золотыми руками и чутким сердцем. Она еще тогда предостерегла меня: «Видеть Свет – это одно, Алеша. Но видеть и распознавать тьму… совсем другое. Этого никто не умеет. И ты не признавайся что можешь. Не поймут…».

Я и старался не распространяться о своей способности. Даже окончив семинарию на курсе по реставрации, сумел сохранить свой дар втайне. И планировал делать это и дальше, даже когда получу работу от Синода в роскошном Санкт-Петербурге, полном архитектурных шедевров, набережных и мостовых, кованых фонарей, музеев, библиотек, парков и исторических кладбищ, на одном из которых, возможно, до сих пор бродит призрак Достоевского. Город – сказка! Полный тайн, призраков и проклятых предметов, которые я бы с удовольствием отреставрировал.

Но за вещицу, что висела на стене кабинета проректора, я бы не взялся. Просто предал бы очистительному огню. Ценности художественной в ней было немного, а дух обитал противный.

Забавно, что ОКО: Отдел Контроля Одержимости, организация, которая ищет проклятые артефакты по всей стране, упустила такую безделицу, находящуюся прямо перед носом у епархии и отравлявшую жизнь хорошему человеку. И ведь не скажешь даже, чтобы убрал. Максим Леонидович вполне может счесть это за наглость.

И напрямую не выдашь, что картина проклята и одержима. Он сразу спросит, с чего я взял. И что я скажу? Что вижу тьму и злых духов в вещах всю свою жизнь? Да еще и могу с ними общаться? Проректор, конечно, всегда хорошо относился ко мне, но по долгу службы, наверняка сдаст руководству епархии. И тогда начнется… Хорошо еще, если после этого меня не отдадут под церковный суд, не запишут прямиком в еретики и не сошлют куда подальше в монастырь или в психиатрическое. Так что лучше действовать тоньше.

– Ух… – выдохнул проректор. – Закончил, наконец.

Поднялся с места, подошел к окну и, распахнув его, пояснил:

– Надо бы проветрить. Голова сегодня с утра раскалывается, – он потер переносицу, и я заметил, как у него слезятся глаза. – И свет в этом кабинете какой-то тусклый, духота…

Я поморщился. Потому что знал: виноваты были не духота и не свет. А эта жалкая, но на редкость противная картина. Ее негативной энергии как раз хватало, чтобы вызывать стойкую головную боль.

Пока Максим Леонидович занимался моими документами, я думал о том, как исправить ситуацию с картиной. Помочь проректору было нужно, но сделать это хотелось не привлекая внимания. Эта мелкая пакостница тихо шептала что-то негативное и невнятное на краю сознания, и ее шепоток действовал на нервы. Вероятно, автор перенес в нее свои страдания и негатив на этапе написания.

Подобные «раненые» вещи часто привлекают духов, многие из которых питаются темной энергией, болью, страхами и отчаянием тех, кто создавал такие предметы, а затем начинают пожирать людей, находящихся рядом. В этой картине, как мне показалось, пока не было ни одного злого духа, была только проклятая энергия. Но это вопрос времени. Когда-нибудь в ней что-то осядет. Начнут хлопать дверцы шкафчиков, свет будет моргать, в воздухе поселятся тревога, тоска или агрессия. И тогда «всевидящее око» обратит свой взор на нее и запрет в архиве в коробке из закаленного освященного стекла.

– А знаете… Может, вам тут в целом освежить обстановку? – осторожно предложил я. – Повесить светлые шторы, сменить плафон. Такие оттенки очень оживят комнату, голова будет меньше болеть. Может, и картину заменить на что-нибудь… посветлее? Я видел в коридоре чудесный пейзаж, морской. Он больше соответствует вашему духу, как мне кажется.

Проректор задумался, его взгляд снова скользнул по потемневшему багету картины.

– Интересная мысль, – пробормотал он. – Не знал, что наши реставраторы обладают еще и дизайнерским вкусом.

– Если бы меня не взяли в семинарию, пошел бы учиться дизайну в светское учебное заведение, – пожал я плечами. – Это был мой запасной план.

Он поставил последнюю подпись на одном из документов, аккуратно сложил в стопочку и протянул мне весь комплект. Его губы расплылись в теплой, одобрительной улыбке.

– Рад, что мы разглядели в вас талант и взяли на учебу. Успехов в избранном ремесле, Алексей. В Петербурге вам найдется немало работы. Не посрамите честь своей альма-матер.

– Благодарю, – ответил я и убрал документы в плотный конверт. Мы поднялись и обменялись крепким рукопожатием. Еще несколько любезностей, взаимных пожеланий, и я вышел из кабинета. Достал из кармана блокнот в потрепанной обложке. Открыл его на нужной странице и быстро записал:

«Объект-картина в кабинете ректора брянской духовной семинарии. Болотный пейзаж. Внутри низший демон, который питается эмоциями людей».

Вздохнул, убрал записную книжку в карман и направился по коридору. Надеюсь, проректор прислушается к моим словам про обновление интерьера…

* * *

Дорога до корпуса общежития заняла не больше пяти минут. Келья встретила меня аскетичной прохладой и стоявшим у кровати собранным чемоданом. Оставалось лишь докинуть последнее. Я взял с тумбочки набор инструментов, который лежал в потертом чехле, бережно уложил его поверх других вещей. Несколько мгновений стоял, глядя на чемодан, словно прощаясь со старой жизнью. А потом вздохнул. Пора в путь.

Замок чемодана щелкнул с тихим, но уверенным звуком. Я еще раз окинул взглядом пустую келью, а затем взял скромный скарб и вышел в холл. Охранник дядя Валера, как всегда, сидел за своим столом, лицом к двери, чтобы видеть и записывать в журнал посещений всех входящих и выходящих. Увидев меня, он тут же поднялся навстречу.

– Ну что, выпускник, в большую жизнь? – произнес он, и его лицо расплылось в доброй морщинистой улыбке.

– Да, – ответил я.

– Ну, удачи, реставратор.

– Спасибо, – с улыбкой ответил я. – Она мне пригодиться.

Мы обменялись крепким, душевным рукопожатием.

– Вызывайте такси, молодой человек, – кивнул он на стационарный телефон на своем столе. – Вас ждет взрослая жизнь.

– Спасибо.

Я подошел к столу, снял с рычагов трубку и принялся крутить диск.

Пока я набирал номер, он порылся в ящике стола и достал какой-то предмет.

– Вот, держи, – дядя Валера протянул мне складной нож в простом, но на вид надежном черном чехле. – Бери, Алёш, в столице пригодится. Не магический, зато сталь отменная, «Златорез». Будет в работе использовать. Или колбасу в дороге резать. Тебе до Москвы четыре часа, потом еще не меньше до Питера. Как доедешь, передашь от меня привет граду Петра. Всегда мечтал побывать, но все никак…

Он вздохнул, покачал головой, а затем с грустью продолжил:

– То дети, то дела, то суета какая.

Я с интересом повертел нож в руках, рассматривая подарок. И почувствовал, как легкое, едва заметное, но отчетливое свечение исходит от стали. В нем не было ни капли магии, но была искренняя теплота и доброе пожелание, с которым его дарили. Простое человеческое участие и добрая мысль были способны наполнить вещь Светом.

– Как обоснуюсь – обязательно приглашу в гости, – пообещал я, убирая нож в карман чемодана.

– Да какой там, – отмахнулся охранник, но в глазах читалась искренняя радость. – Жизнь свою устраивай, а мы уж как-нибудь сами. Но если соберемся, обязательно забежим поздороваться.

За окном послышался звук подъезжающего автомобиля.

– Ну, беги, – дядя Валера похлопал меня по плечу. – Нечего застревать в прошлом. Вон и такси твое подъехало. Беги в светлое будущее, реставратор!

И я помчался. Такси на вокзал, затем скорый поезд до Москвы, поездку в котором я преимущественно проспал. Сборы, общение с проректором, суета Брянского вокзала утомили. Так что дорога на поезде до Москвы не оставила никаких впечатлений. Я просто убрал вещи, рухнул на полку и забылся сном, пока проводник, бойкая улыбчивая девушка, которая явно только закончила училище, не разбудила меня и попутчиков словами «Поезд прибывает на конечную станцию». Я поблагодарил ее, и покинул вагон.

Глава 2
Попутчик

Перрон Павловского вокзала мигом меня взбодрил, прогнав остатки сна. Я стоял на ступенях перед входом как завороженный, не решаясь ступить внутрь. Вокруг сновало множество людей, которые огибали меня, торопясь по своим делам. И я чувствовал себя лежащим на дне горной реки камнем, который обволакивали потоки холодной воды. Это и воодушевляло, и парализовывало одновременно.

Не то чтобы я ждал чего-то иного, но контраст с тишиной семинарских коридоров показался оглушающим. Здесь всё вибрировало от энергии чистой практичности. Москва, торгово-техническое сердце Империи, не тратила время попусту. Гул голосов, рёв динамиков, оглашавших отправления, и спешащие куда-то люди, в потоке которых сновали носильщики багажа, курьеры, и мальчишки-газетчики. Брянск меня к этому не готовил.

Там жизнь всегда была размеренной и понятной. Я бы даже сказал линейной. Здесь же царили хаос и азарт. В воздухе витали запах кофе, свежей выпечки и типографской краски от свежих газет, которые были у каждого второго прохожего. И хоть это все поначалу казалось непривычным, атмосфера суеты и хаоса мне понравилась.

Наверное, так и должно быть. Начинать новую жизнь нужно с пересадкой в Москве, чтобы вкусить эту бурную энергию надежд, планов и запала, который придаст оптимизма и бодрости на новые свершения. А дальше меня ждал аристократичный, творческий, в чем-то необязательный, но гордый и прекрасный Петербург.

Культурная и фактическая столица, где величие измеряется не объемом торгового оборота, а красотой исторических фасадов, силой флота и мировыми достижениями людей творческих специальностей. Там царили другие энергетические потоки, которые исходили от театров, художественных галерей, верфей и военных академий. И со всем этим я жаждал познакомиться лично.

Солнце уже начинало припекать спину, а время на часах намекнуло, что прохлаждаться некогда. Я прибуду в Петербург поздним вечером, заселюсь в гостиницу, а утром поеду регистрироваться в столичную митрополию, где мне выдадут адреса подходящих домов и квартир, подходящих под реставрационную мастерскую, в которой проведу как минимум года два. Или больше, если все пойдет хорошо.

Я шагнул вперед, вливаясь в людской поток. Отправление было с другого вокзала, благо тот был неподалеку, на той же площади. Так что до нужного места я добрался без приключений, просто нырнув в поток людей. Отыскал во внутреннем кармане строгого семинарского кителя билет, сверился с табло и прошел на нужную платформу. Нашел нужный вагон, рядом с которым стоял парнишка-проводник, он проверил мой билет и пропустил внутрь.

В скоростном поезде быстро нашёл своё место у окна и с трудом втиснул чемодан в специальный отсек, который был уже почти полностью забит багажом остальных пассажиров. Сумку с инструментами бережно поднял на верхнюю багажную полку, чтобы она всю дорогу была под присмотром. Устало плюхнулся на мягкое сиденье. И только удобней устроившись, почувствовал, как всё тело медленно отпускает накопившееся напряжение.

Рядом со мной бесцеремонно рухнул в кресло крупный парень лет двадцати пяти. Короткая стрижка, гладко выбритые щеки, спортивный вид. Он скинул с плеч увесистый потрепанный рюкзак и с лёгкостью швырнул его на полку, аккурат рядом с моей сумкой. Попутчик был одет в простую тёмную толстовку и поношенные джинсы, а в его движениях читалась усталая уверенность человека, которому не в новинку переезды.

Поезд тронулся через несколько минут, и я вынул из внутреннего кармана семинарский блокнот с ручкой, где делал заметки о списке дел, о важных адресах и номерах телефонов. Тут же был и список достопримечательностей, которые планировал посетить в свободное время. Парень рядом то и дело косился на мои заметки: лениво и невзначай, но с определенной долей любопытства. Когда я закрыл блокнот, тот даже чуть наклонился, чтобы лучше рассмотреть эмблему.

– «БДС»? – хохотнул он. – Кажется, там одну букву потеряли.

– Какую? – не понял я.

– «М», – рассмеялся он своей шутке, а я поначалу совершенно не понял о чем он.

Зато понял спустя пару долгих секунд.

– БДС – Брянская Духовная Семинария, – пояснил я мягко, но при этом ставя парня на место, намекая, что такой юмор не всегда уместен.

Он сразу замялся, было видно, что ему стало неловко.

– Прости друг, не догадался, что это что-то духовное. Хотел пошутить, и вышло как всегда, – он выдохнул как-то слишком грустно и будто даже обреченно.

И тут уже устыдился я, но не успел ничего сказать.

– Мне в юридическом лицее вечно за такое прилетало, – посетовал он. – Как пошучу, так влипну. Ничему меня жизнь не учит. Держал бы рот на замке, сейчас бы с дядькой в Москве работал, а так…

– Отправили на попечение? – участливо уточнил я.

– Ага, – подтвердил он. – Отправили по «рекомендации» к другому моему дядьке под крыло. А с ним не забалуешь… Жандарм в третьем поколении.

– А меня по распределению. Из Брянска в Петербург.

– Николай, – протянул он руку. – А ты?

– Алексей.

– Так ты священник, раз семинарский выпускник? – уточнил собеседник. – Или как?

Я покачал головой:

– Нет, у меня практическая дисциплина.

– Смотритель, что ли? Из «всевидящего ока»? – хохотнул он. Про ОКО не пошутил бы только ленивый. – Или ты жрец из СКДН?

– Ни то ни другое, – улыбнулся я. – Для Отдела Контроля Одержимости я слишком мирской человек, а в Синодальную Комиссию Духовного Надзора…

– Без знакомств не устроишься, – перехватил он, хотя я собирался сказать «я никогда не стремился попасть».

– Можно и так сказать, – подытожил я.

Мне даже польстило, что поначалу он решил, будто я могу быть одним из этих ребят. Смотрители имели дело с проклятыми вещами, поэтому их уважали, но никто им не завидовал, ведь побочки в виде проклятий ловить мало кому хотелось. Да и со злыми духами взаимодействовать – та еще «радость». Смотрители постоянно постились, молились, вели аскетичный образ жизни. Не самая приятная работа, но должность почетная.

А вот жрецы из Синодальной Комиссии Духовного Надзора обладали рядом полномочий, за которыми многие гнались. Они часто привлекались к делу, когда духи обретали слишком большую власть над проклятыми предметами, и у смотрителей не хватало сил справиться с ними. Жрецы СКДН приходили, когда поста и молитвы уже не хватало. И несли с собой очищающий огонь. Иногда в прямом смысле, иногда в переносном, используя различные артефакты, наполненные Светом. К тому же их всегда привлекали для совместной работы с полицией, когда в деле фигурировал одержимый подозреваемый, или всплывала еще какая-то нечисть. Они умели драться, защищаться и защищать мирных жителей. Им даже оружие полагалось. Можно сказать, жрецы СКДН были элитным боевым церковным отрядом. Правда там есть и минусы в виде огромного количества бумажной волокиты, отчетов, опасных для жизни дел, не настолько высокого жалования и абсолютного подчинения приказам сверху. Так что я был рад, что…

– Я простой реставратор, – произнес я. – Еду открывать мастерскую в столице.

Николай усмехнулся и покачал головой

– А-а-а, ремесленник. Уважаемо. В этом деле нужны прямые руки, а не из одного места, как у меня, – дружелюбно произнес он. – Тут уметь надо.

– Начну свое дело, – мечтательно протянул я. – Пока под синодальным контролем, потом уже самостоятельно, когда сроки отработки стипендии закончатся.

Парень кивнул:

– Понимаю. Учили, кормили, теперь отрабатывай. Все как у нас.

Мы немного помолчали, а затем собеседник продолжил:

– Правильно, что в Петербург перебираешься, – одобрительно произнес Николай. – Мой тезка лично курирует программу грантов для молодых реставраторов, художников, архитекторов, театралов.

– Это ты про императора, что ли? – уточнил я. – Про Николая Третьего?

– Ну а про кого же еще, – хохотнул он в ответ. – Любит он вашу творческую братию. Холит и лелеет. Так что заявочку на всякий случай подай.

– Дельная мысль, – согласился я.

Поезд тем временем набрал скорость, за окном поплыли задворки Москвы: индустриальные пейзажи, современные жилые громады новостроек, сменившиеся со временем на частный сектор и поселки коттеджного типа.

Николай, похоже, исчерпал запас общительности и, достав из рюкзака потрёпанный детектив, уткнулся в чтение. Я же отвернулся к окну, глядя на проплывающие за окном пейзажи.

«Я простой реставратор».

Вот он, мой щит. Идеальная легенда, под которой можно скрывать свою истинную природу. Я поймал себя на том, что бессознательно водил пальцами по шероховатой поверхности семинарского блокнота. Внутри него, среди списков адресов и телефонов, скрывалась моя главная тайна: особые значки, которыми я отмечал для себя наделенные Светом или, наоборот, проклятые предметы, когда во время практики в семинарском музее или в городских храмах находил что-то выходящее за рамки нормы. Я делал пометки о некоторых вещах, чтобы потом знать, где что найти, если потребуется. Что-то из проклятых вещей я потом очистил. Что-то оставил как загадку, которую когда-нибудь, возможно, разгадаю.

Возможно, в Петербурге, с его таинственной атмосферой и многогранной историей, записи об артефактах, накопленных в стенах дворцов и музеев, станут не простым хобби, помощью в раскрытии многих загадок и тайн.

Девушка в красивой форменной одежде проводника поезда, бесшумно катившая тележку с напитками, вернула меня в реальность, предложив горячие напитки. Я заказал чай и взял себе сандвич. Николай, оторвавшись от книги, мотнул головой – мол, не надо. Когда она уехала, он тихо, будто делясь государственной тайной, сказал:

– От ихнего кофею, – намеренно коверкая слова, прошептал он, – меня в прошлый раз на полчаса скрючило. Будто бесенок несварения внутри поселился. Хорошо санузел здесь удобный, но больше так рисковать не стану.

Я не удержался от улыбки. Возможно, насчет бесенка он был не так уж и далёк от истины. В этом мире всё было возможно. Даже то, что мой попутчик, неудачливый выпускник юридического лицея, оказался куда проницательнее, чем мне показалась поначалу.

Пока я пил чай, надеясь на лучший исход, ведь никакой отрицательной энергии ни от него, ни от стаканчика не исходило, в кармане моего попутчика зазвонил телефон.

– Прошу меня простить, – произнес парень, вынул аппарат и вышел к отсеку для чемоданов, чтобы никому не мешать. Я тоже достал свой новенький телефон с маленьким, но уже цветным экранчиком. Он умел хранить и обрабатывать простые файлы и даже выходить в Интернет. Мой прежний телефон с полифонией и одноцветным экраном с синей подсветкой и близко не умел ничего подобного.

Я проверил сообщения. Там было только уведомление о смене региона и пожелание приятного путешествия. Немного поиграл в змейку, но вскоре вернулся мой сосед. Было заметно, что ему очень хочется поделиться со мной какими-то новостями.

– Случилось что-то? – сразу спросил я.

– Угу, – он радостно покивал. – Дядька мой звонил. Ну про которого я говорил. С которым не забалуешь.

– Из Санкт-Петербурга, – догадался я, и Николай кивнул:

– Говорит, что к делу интересному меня подключит.

– Здорово. Еще не доехал, а работа уже нашлась.

– Да и не говори, – махнул рукой собеседник. – Даже не с порога, а еще в пути. Я ж говорил, деловой он у меня. Дисциплинированный, строгий. Подъем в шесть утра, пробежка, контрастный душ – в этом он весь. И меня заставит, как пить дать. Ох… Ну хоть работка что надо. Позвоню потом однокашникам, похвастаюсь. А они пусть дальше пьяные драки у кабаков разнимают, да бытовые конфликты разруливают.

– А что за дело? – полюбопытствовал я.

Парень воровато осмотрелся по сторонам, словно проверяя, не подслушивают ли нас, а затем, понизив голос, произнес:

– Известного коллекционера и антиквара, Глеба Савельевича Одинцова, нашли мертвым сегодня утром. Старик сидел в кабинете, напоровшись солнечным сплетением на настольную иглу для сбора чеков. Официальная причина смерти – остановка сердца. Сидел, сидел, копался в накладных недавно приобретенных экспонатов. С чего-то вдруг поплохело, упал, наткнулся на иглу, умер. Уже подозрительно, да?

Он посмотрел на меня и, не дождавшись ответа, продолжил:

– Слушай, реставратор. А ты же разбираешься во всем этом старье? – спросил он и тут же добавил: – В смысле, в антикварных вещицах. Да?

– В некоторой степени, – подтвердил я. – Мы проходили курс антикварного дела. А что?

Парень хитро улыбнулся:

– А то, реставратор, – ответил он, глядя на меня. – Что, возможно, работа сейчас появилась не только у меня.