Текст книги "Реставратор (СИ)"

Автор книги: Николай Некрасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23
Дела домашние

– Сергей, вы еще на связи? – уточнил я, пытаясь смягчить вопрос и перевести тон беседы в безопасное русло. – Может быть, вы приобретали у покойного Одинцова что-то еще? Обсуждали другие заказы?

– Нет, – послышалось в динамике. – Шкатулка была единственной нашей сделкой. Я человек деловой, мне очень не нравится звонить людям для приватных бесед о погоде. Думаю, Одинцову тоже.

Я вспомнил распечатки звонков, которые показывал Николай. Графа с номером Мясоедова смотрелась очень убедительно. Лгать он умел. Даже лучше, чем делать вид, что ничего не помнит.

– Понимаю, – повторил я. – Поймите, мой интерес возник не просто так. Иногда история предмета помогает точнее его восстановить. Если бы я мог найти другие экспонаты коллекции, хотя бы фото всего набора предметов в интернете, это помогло мне восстановить узор точнее.

– Давайте начистоту, Алексей, – мягко перебил Мясоедов, но в его тоне мне показалось напряжение. – Разговоры об Одинцове сейчас никому радости не приносят. Это обсуждает вся столица. Торговцы, коллекционеры, и другие… структуры. Мне просто хочется отреставрировать и поставить на место красивую вещь. Не привлекая лишнего внимания к себе.

Голос выдавал жесткость характера, но вежливость собеседник пока сохранял.

– И потом, разве история шкатулки так уж важна для её реставрации? – продолжил он. – Это не икона и не наследие императорского двора. Обычная вещица, пусть даже хорошего качества.

– Если бы для меня это было не так важно, я бы не стал расспрашивать, – спокойно ответил я. – Если шкатулка – это часть коллекции, у которой есть общий узор, рисунок камней, их последовательность, скорее всего, неслучайна. Я ориентируюсь по другой стороне шкатулки, но она может не повторять узор. И мне было бы проще, если бы я где-то увидел предмет из того же набора. Иначе возникал риск сделать не так, как было задумано мастером.

Послышался тяжелый вздох:

– Мне всё равно, если быть откровенным, – сказал Мясоедов, и я заметил, что его тон заметно смягчился. – Лишь бы было красиво. Не поймите меня неправильно, ничуть не умаляю вашу работу… Даже наоборот, ценю мастерство и профессионализм, с которым вы отнеситесь к ремеслу. Но для меня важен внешний вид. Если вы сделаете красиво, я буду более чем счастлив.

– Сделаю так, чтобы и вам, и мастеру было не стыдно, – заверил я. – Но если вспомните хоть что-то, что говорил Одинцов о происхождении шкатулки, даже обрывок фразы, я буду вам очень признателен.

– Если вспомню, – уклончиво ответил он. – То передам через секретаря. Или позвоню лично. Но сомневаюсь, что мне удастся что-то вспомнить. Мы с покойным почти не были знакомы, а я не особо разбираюсь в искусстве. Просто люблю все красивое, дорогое, но при этом сделанное со вкусом.

Тон голоса неоднозначно намекал, что Мясоедов клонит к завершению разговора, и я произнес:

– Тогда не буду вас отвлекать. Подготовлю смету, а потом отправлю секретарю. А по ходу работы… Возможно, у меня ещё возникнут вопросы, я обязательно свяжусь с вами.

– Хорошо, – согласился Мясоедов. – Договорились. Но я вам полностью доверяю, делайте так, как считаете нужным. Дилетантов вроде меня можно не извещать.

Он рассмеялся, но в этом смехе я чувствовал притворство. Вряд ли такой человек пускал на самотек какую-либо работу, за которую платит большие деньги. Просто шкатулка связывает его с Одинцовым, и по каким-то причинам очень не хочет этого афишировать. Так что он готов отстраниться и не вмешиваться, лишь бы шкатулка была подальше, реставрировалась и не становилась связующим звеном по делу покойного.

Попрощались мы на позитивной ноте, чуть наигранно, но терпимо. Приличия были соблюдены.

Я положил телефон на стол, взглянул на пометки в блокноте, перевел взгляд на шкатулку. Красивая, тяжёлая, с пустыми гнёздами под камни и тянущимся откуда-то из глубины шлейфом чужих историй. Мясоедов явно знал больше, чем хотел рассказывать. Я был для него лишь «мастером по реставрации», и это хорошо. Ему не стоит знать, что я связан с делом. По крайней мере, в ближайшее время пусть это так и остается.

Почему-то после телефонного разговора желание продолжать реставрацию совсем пропало. Возможно, дело было в эмпатии, или в даре считывать энергию, но после общения с деловыми людьми всегда хотелось заниматься не творчеством, а чем-то практичным. Поэтому идею продолжать работать над иконой я оставил. Решил заняться сметой и договором, которые мы обсуждали с Мясоедовым.

Поднялся на второй этаж, осторожно приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Графиня неподвижно сидела за столом, погруженная в чтение. Я сделал несколько шагов, стараясь не нарушать ее покой. Забрал ноутбук, но она словно бы меня не заметила. Или не хотела отрываться от своего занятия.

Оно и к лучшему. Потому что вместо делового настроя я мог поймать жгучее желание остаться и читать детективные истории. А у меня пока не было на это времени. Так что я также тихо и незаметно выскользнул из комнаты.

С ним я отправился в «кабинет» Насти. То есть, в гостиную.

В доме стояла приятная рабочая тишина. Я уселся на диван, поставил по Настиному примеру ноутбук на колени, раскрыл блокнот и… почти сразу понял, что это ужасно некомфортно!

– И как она только так работает, – пробормотал я, пытаясь устроиться поудобнее. – Мрак! Кошмар!

Сосредоточиться не выходило. Быстро вернулось желание вернуться за свой стол. Я отставил ноутбук и задумался. Можно спуститься в мастерскую, там было аж два стола, но я решил побыть немного на месте секретаря, чтобы попробовать понять, в каких условиях ей приходится работать.

Уставился на экран, раскрыл документ. Сначала нужно было расписать материалы: драгоценные камни, их количество, цена, эмаль необходимого оттенка и многое другое. И я принялся вносить в ноутбук информацию. По привычке разбил всё по столбцам. Отдельной строкой прописал возможные дополнительные расходы, если вдруг при более детальном изучении проявятся скрытые дефекты корпуса. Чем четче заказчик представляет, сколько ему потребуется заплатить, тем всем спокойнее. И хоть я был уверен, что Мясоедов оплатил бы любую сумму не глядя, для меня было важно не терять деловой настрой и сохранять профессионализм.

В конце я указал примерные сроки работ. На скорости исполнения он не настаивал, но и я перегибать не хотел, хотя держать шкатулку у себя мне казалось сейчас более чем разумным. Если она хоть как-то, пусть даже очень косвенно, связана со смертью Одинцова, то пусть лучше подольше побудет под моим чутким контролем.

Я закончил работу. Открыл заранее подготовленный Настей шаблон договора, заполнил нужные данные. Пару раз перечитал, поправил некоторые формулировки, и сохранил комплект документов в отдельную папку.

Все было почти готово. Осталось только распечатать и переслать бумаги Мясоедову курьером. Я осмотрел комнату в поисках принтера, который обнаружился на комоде. Усмехнулся: копировальный аппарат смотрелся в гостиной так же неестественно, как гость из будущего на Петровских ассамблеях. Изысканная мебель графини плохо сочеталась с современной техникой, которую сама Татьяна Петровна назвала бы безвкусной. И в чем-то была бы однозначно права. Корпус принтера выпирал, угрожая вот-вот свалиться.

Я нахмурился, раздумывая, куда бы его переставить. И быстро понял, что переставлять его было особо некуда. Столик перед диваном со стеклянными вставками вообще не подходил для этой махины. Тонкие ножки столика просто подломятся под весом копировального аппарата. Если Татьяна Петровна такое увидит, она умрет второй раз. Только уже от возмущения и гнева.

– Нет, так дело не пойдёт, – буркнул я себе под нос.

Я забарабанил пальцами по подлокотнику, раздумывая, куда бы перенести принтер. И через пару секунд мне в голову пришла гениальная, но при этом простая до безобразия идея. Комната-склад с коробками, мягкой мебелью, кучей шкафчиков и предметами искусства простаивает зря. А ведь туда можно отправить Настю, в те часы, когда ей нужно поработать в «офисе». И протянуть еще один кабель и воткнуть телефонный аппарат.

Довольный своей догадливостью, я вынул из кармана мобильный телефон, нашел в списке контактов номер Михаила. Парень ответил почти сразу, словно ждал звонка.

– Слушаю, – раздался из динамика знакомый голос.

– Есть одно дело, – перешел я сразу к сути разговора.

– Слушаю, слушаю… – тут же оживился он. – Только, надеюсь, не в паре с Настей. Хотя…

Парень немного помолчал, а затем обреченно продолжил:

– Можно и с ней. Меня уже ничем не сломить.

– С Настей обещаться не придется, – заверил я. – Просто хочу привести в порядок комнату, которая была отведена под склад.

– И что нужно? – оживился парень.

– Расставить мебель, разложить вещи по шкафам, хотя бы примерно, чтобы всё не валялось кучей, – начал перечислять я. – И обшить одну стену декоративными панелями. Там обои ободраны, вид не самый приятный. Сделаем из этого помещения что-то пригодное для жизни. Ну или, как минимум, для работы.

– О, вот это я люблю, – обрадовался он. – План есть, руки тоже. Завтра можем подъехать тем же составом, что и в прошлый раз. Устроит?

– Вполне, – согласился я. – Тогда жду в первой половине дня. Приезжайте, как будет удобнее.

– С утра и приедем, – заверил Михаил. – Пока голова свежая, и сила в руках есть. А то после обеда я больше по части полежать, думать, чем таскать и двигаться.

Я улыбнулся, осторожно поинтересовался

– Нормально себя ощущаешь… с учётом новой сотрудницы?

Парень хмыкнул.

– Да всё хорошо. Эта Настя же всё равно всего лишь математик, а не реставратор. Технарь, ей никогда не понять творческих людей. Но я торжественно обещаю постараться относиться к ней благосклонно, – поспешно добавил он тоном, будто делал великое одолжение.

Я рассмеялся.

– Рад слышать. Тогда до завтра. Буду благодарен за твою благосклонность, сильные руки и особенно за организаторские способности.

– До завтра, мастер, – отозвался он, и в голосе читались уважение и удовлетворенность тем, что я проявил интерес к состоянию своего сотрудника.

Я завершил вызов и положил телефон на стол. Откинулся на спинку кресла и улыбнулся, довольный тем, что удалось договориться. Про то, что комнату в итоге освобождают для Насти под полноценный кабинет, я пока умолчал. Возможно, это будет для него поводом ещё поворчать, но у меня уже зрела мысль, как сделать так, чтобы никто не ушел обделенным.

Я отправил файл на печать, встал с кресла, подошел к комоду и забрал из лотка принтера распечатанные листы. Проверил документы, собрал их в аккуратную стопку и положил на столик. Сверху приклеил стикер с номером секретаря Мясоедова и заметку о том, кому и когда это нужно отправить на согласование.

Чтобы не терять деловой настрой, решил заодно заняться документами, которые передал мне Николай. Вынул из папки и разложил на столе распечатки звонков, фотографии, отчёты с места смерти антиквара, краткие показания свидетелей. Сел в кресло и задумчиво посмотрел на разложенные документы. В голове мелькнула запоздалая мысль, что стоило заняться этим всё это ещё до звонка Мясоедову. Возможно, зная некоторые факты, я смог бы вести разговор как-то иначе. С другой стороны, беседа и так вышла более натянутой. И если бы я даже зацепился за какие-то детали, это вряд ли бы что-то изменило. Вряд ли Мясоедов стал говорить по душам с малознакомым человеком по телефону. Надавить на него, мне было нечем, а усугублять напряжение первого общения, не хотелось. Тогда бы он совсем закрылся. А так я просто приступил к делу с дотошностью профессионала, а не ищейки.

Снова пробежался взглядом по таблице звонков: в одной графе – номера, рядом стояли пометки и с именами. Фамилия Мясоедова была аккуратно обведена кружками. Столбец звонков покойного с датами и временем недвусмысленно намекал, что уверенная настойчивость Одинцова была непростой. За этим крылся какой-то интерес. Он явно чего-то хотел. Но чего?

Я тяжело вздохнул. Жаль, что считать с распечаток эмоциональный след звонившего, никак не получится. К сожалению, или же, к счастью, я не одаренный интуит и не прозорливый старец.

Отложил лист с распечаткой звонков, взялся за показания свидетелей. Сухие строки протокола, между которыми угадывался день покойного.

Водитель описывал утро Одинцова кратко: выехали рано, в какой-то частный музей на окраине столицы. Название в протоколе значилось, но мне оно ни о чём не говорило. По словам водителя, туда Одинцов зашёл в обычном настроении, разговаривал по телефону, что-то сверял в ежедневнике. А вот вернулся в авто он уже другим. Раздраженным. И всю обратную дорогу только ругался себе под нос, но слов водитель разобрать не смог. Хотя по интонации водитель понимал, что ничего хорошего Одинцов людям из музея в этот день не пожелал.

Работающая на Одинцова экономка смогла поведать мне чуть больше. Утро было обычным: за завтраком хозяин сделал пару замечаний по дому, проверил поступившую корреспонденцию, затем уехал на встречу. Судя по времени, в тот самый музей. Вернулся он мрачным, почти не притронулся к обеду. Заперся в своем кабинете и велел никого к нему не подпускать. Даже чай принести позже. Экономка пару раз подходила к двери, слышала, как он ходит по помещению, перелистывает бумаги, тяжело вздыхает. Упомянула и звонки: «кому-то всё названивал, но поговорить так и не смог».

Соседка из квартиры снизу жаловалась по-своему. Её интересовали не музеи, а то, как «этот антиквар с трудным характером, да примет Творец ее душу», топал. Говорила, что он абсолютно всегда ходил тяжелой поступью, но в тот день делал это особенно шумно. Будто специально вбивал пятками в пол свою злость. Перед самой смертью, по её словам, от его топота у неё в шкафу посуда звенела. А потом утих. Она решила, что успокоился, а он… «упокоился».

Я вернул копии протоколов в папку, взялся за фотографии рабочего стола Одинцова. На первом снимке была старинная лампа с тканым абажуром, позолоченная на вид подставка под перьевую ручку, ещё одна, в форме небольшой вазы с китайским узором, уже под обычные канцелярские принадлежности. На столе царил легкий беспорядок, свойственный всем творческим людям.

На следующем снимке крупным планом были видны разбросанные листы: опись новой коллекции, накладные, какие-то пометки на полях, эскизы, сделанные от руки карандашом.

Я нахмурился и попытался бегло оценить опись предметов новой коллекции. Информации было много, строки сливались: описания предметов, даты создания, реставрации, цены…

Отложил фото и потер ладонями виски, отгоняя внезапный приступ боли. Слишком много информации. Голова начала чуть плыть, словно мозг вежливо намекал, что на сегодня хватит.

«Пора заканчивать работу, – подумал я. – Поужинать, улечься с книжкой. Или попросить в графиню почитать мне этот раз. И лечь спать, пока всё это не смешалось в кашу окончательно».

Собрал распечатки в стопку, слегка выровнял край. Один лист выскользнул и мягко спланировал на пол. Машинально наклонился, поднял его, положил сверху… и уже было встал из-за стола, чтобы выйти в кухню, но замер.

Снова опустился на диван, взгляд упал на распечатку с фото из кабинета Одинцова. На ней был тот же рабочий стол, только с другого ракурса. Рядом с описью новой коллекции было фото, на котором была… шкатулка. Которая в этот момент стояла у меня в подвале-мастерской, ожидающая реставрации…

Глава 24
Реставратор

Это открытие настолько меня поразило, что я некоторое время просто сидел на диване в гостиной, растерянно переводя взгляд с фото на распечатки звонков. Голова уже гудела от информации, в глаза будто насыпали песка от чтения мелких шрифтов и рассматривания мелких деталей. Организм тонко намекнул, что расследования, тайны и старинные предметы, это, конечно, прекрасно, но без ужина далеко не уедешь. Мозгу была нужна подпитка.

Я отправился на кухню, по пути стараясь не засматриваться на тёмный проём в подвал, чтобы не вернуться к изучению шкатулки. Вошел на кухню, открыл холодильник, который встретил меня привычным набором: колбаса, сыр, яйца, немного овощей. Ничего изысканного, но простенький ужин из этого приготовить было можно. Не самый лучший вариант, но я иногда устраивал себе такие эксперименты.

Я вынул колбасу, нарезал ее тонкими ломтиками, быстро покрошил помидор, пару кусочков болгарского перца, взбил яйца с щепоткой соли в миске. Закинул овощи, слегка обжарил, а затем залил это все яичной смесью, накрыл крышкой. Поставил греться чайник, закинул в тостер пару ломтиков хлеба. И принялся ждать, пока омлет не приготовится, параллельно думая о шкатулке.

Одинцов перед смертью сидел за столом, перед ним была опись коллекции, накладные… и фото вещицы, которую он когда-то продал Мясоедову. Он звонил ресторатору в день смерти и за несколько дней до. Либо он хотел выкупить её обратно, либо собирался срочно что-то объяснить или, наоборот, разузнать. Предупредить? Исправить…

Я вздохнул и потер виски. Мысли путались. Снял крышку, коснулся омлета лопаткой. Запах поджаренной колбасы стал еще более манящим. Кусочки поджаренного хлеба выстрелили из тостера с тихим щелчком, я машинально накрыл их ломтиком масла, чтобы оно впиталось, пока хлеб не остыл.

Достал терку, натер сыр. Засыпал им омлет и опять накрыл крышкой.

Если Одинцов перед смертью вспомнил именно о шкатулке, значит, это не просто красивый предмет из длинного списка. А вот дальше варианты напрашивались один другого хуже. Например, покойный антиквар мог понять, что вместе с проданным предметом, Мясоедову уйдёт нечто, о чём тот не знает. Например, след проклятья. Дочь Мясоедова могла быть одержима демоном из шкатулки. Одинцов дозвонился до Мясоедова, упомянул нечто такое, а ресторатор разозлился, решил отомстить нерадивому антиквару. Вот и мотив.

Или все куда прозаичнее… Одинцов продешевил и хотел выкупить ее, прибегая к своим типичным уловкам: манипуляциям, угрозам, шантажу. А Мясоедов оказался не тем человеком, с которым такие методы могут пройти. Он решил прищучить старого антиквара и… перестарался.

Или же Одинцов узнал что-то о шкатулке. После чего решил ее выкупить. Поэтому последовали угрозы, шантаж, манипуляции. И антиквар настолько стал назойлив и неудобен, что…

Я вздохнул, пытаясь прогнать роящиеся в голове навязчивые мысли.

Так я все равно ничего не узнаю. Но теперь уверен, что шкатулка попала ко мне неспроста. Возможно, это Провидение. Или Божественный замысел… Или все-таки судьбоносное стечение обстоятельств для меня или Мясоедова? Не знаю. Но азарт захватил меня, усиливая аппетит.

Я переложил омлет на тарелку, добавил пару ломтиков помидора, поперчил, залил кипятком чай в заварнике. Сел за стол, уставился в расплывающееся над тарелкой облачко пара.

Мясоедов точно знал, что шкатулка может фигурировать в деле как улика. Поэтому временно избавился от нее. И теперь становилось понятно, что непросто так он слишком уж нервно отреагировал на разговоры об Одинцове и слишком поспешно переводил тему в сторону «занимайтесь, я вам доверяю».

И, наверное, поэтому ресторатор передал мне шкатулку через декана, ведь это единственная ниточка между ним и покойным. А я уж точно не откажусь, если вещицу вручит Александр Анатольевич, мой благодетель и давний друг семьи.

Я ковырнул вилкой омлет, отрезал кусочек и отправил в рот. То ли из-за голода, то ли из-за увлечения делом, он показался мне пищей богов. Прикрыл глаза от удовольствия, но размышления все равно не хотели покидать голову.

– Что же ты скрываешь, владелец сети ресторанов? – пробормотал я. – Почему не расскажешь все как есть?

Сделал пару глотков чая, когда пришла ещё одна мысль:

А что если звонки были не просто по поводу сделки? Что если антиквар почувствовал, как вокруг этой конкретной вещи сгущается нечто нехорошее, и поэтому хотел избавиться от неё, но при этом не терять деньги? Тогда его попытки дозвониться Мясоедову могли быть последним шансом совместить жадность и инстинкт самосохранения.

Но не удалось.

Я покончил с омлетом, допил чай, но желания заползти под одеяло и уснуть, все равно не возникло. Шкатулка упорно всплывала в мыслях, как тяжёлый серебряный поплавок, который кто-то пытается удержать под водой, но он всё равно тянется к поверхности.

Потому я взял переданные Николаем документы и отнес в спальню, чтобы полистать перед сном. Все равно о чем-то другом думать уже вряд ли получится. Но сначала нужно принять ванну. Пусть вода очистит не только тело, но и сознание…

* * *

Горячая вода немного меня взбодрила, так что в спальню вернулся готовым продолжать расследование. Но меня ждал тупик. Потому что ничего нового из распечаток я не узнал. Поэтому я вздохнул, отложил бумаги и встал с кровати. Спустился на первый этаж, скрывшись в мастерской.

Очищенная от старого лака икона открылась в своей красочной наготе, предоставляя мне возможность залатать раны, нанесенные временем и неаккуратным отношением.

Я наскоро приготовил состав для залатывания трещин. Можно было купить современные аналоги, они продавались уже замешанными и прекрасно справлялись со своей задачей, но с иконами, которые были старше пятидесяти лет, мне нравилось работать по старинным техникам, используя только натуральные материалы. Почему-то мне казалось, что современные составы оскорбят работу мастеров прошлого.

Старина любит классику. А в сочетании с синтетическими составляющими вещь будто бы утратит часть своей винтажности. По большому счету, конечно, это все глупости, но у всех мастеров свои тараканы. И мои никак не портили мне жизнь.

Так что я осторожно обработал трещины, восполнил слой «подложки» на месте сколов, прошелся самой мелкой наждачной бумагой и приступил к следующему этапу. Взял кусок загрунтованной доски под выкраску для подбора цвета, на которой смогу искать нужные оттенки, и принялся осторожно растирать пигменты.

Мне нравились современные краски, у них было много плюсов. Они были стойкими, выбор палитры широкий. И главное: они в тюбиках, уже «готовы к употреблению». Но икона с историей требовала натуральных пигментов, так что от темперных красок пришлось отказаться.

Мне даже нравился этот медитативный процесс. Я помещал камни в ступку и медленно растирал их до нужной консистенции. Какие-то цвета уже были растерты и хранились в пластиковых баночках, но для этой работы требовалось несколько дополнительных, они у меня закончились еще в семинарии на учебных работах.

Для растирания камня требовались сила и упорство. И как раз в этом дефицита я не испытывал. Но не зря же в моих венах текли не только кровь, но и энергия одаренного, поэтому я усилил процесс, подняв на уровень глаз цилиндр для растирки. Ладонь второй руки поднял на тот же уровень. Пальцы ловко описали витки спирали, и когда концентрация достигла предела, коснулся кончика цилиндра, наделяя его силой.

В итоге я почти не замечал, как пролетало время, пока камни превращались в крошку, а затем в пыль. Это не требовало особой концентрации, так что мысли мои то и дело возвращались к покойному Одинцову, к его психованному преследователю и к владельцу сети ресторанов, который чуть не потерял дочь из-за ее одержимости демоном. Все эти люди были мне по-своему интересны.

Каждого я видел словно персонажем компьютерной игры. У каждого из них имелись свои мотивы, свои сильные и слабые стороны. Каждый чего-то хотел и что-то скрывал. И мне страсть как хотелось до этого докопаться.

Мне удалось прогнать нахлынувшие мысли, после того как цветастая пыль наполнила дно ступки, а камней в очереди на растирку уже не осталось. В семинарии меня научили не только крошить камни, но и замешивать получившееся с яичной эмульсией. Там же научили наносить краску слой за слоем, сохраняя воздушность образа, наполняя его цветом, светом и тенью.

А еще научили отшучиваться, увиливать и говорить «я художник, я так вижу», если вдруг доводилось сболтнуть что-то лишнее про какой-нибудь предмет, который сочился злой энергией. Не зря бытует мнение, что высшее образование необходимо не только для получения нужных знаний и навыков. В основном это нужно для заведения нужных социальных связей, умения договариваться с людьми и выкручиваться. Получить хорошую оценку на экзамене можно не за знания, а за навык налить правильной воды под правильным углом.

С этими мыслями я поднялся с места и подошел к мини-холодильнику, который органично вписался в углу комнаты под стеллажами. Настал момент превратить пигменты в настоящую краску. Я открыл дверцу, вынул пару яиц и бутылку белого вина. Ребята на курсе порой завидовали иконописцам, ведь у них всегда водились пиво или вино для эмульсии и императорская водка для золочения. Такой стратегический запас во время учебы не мог не искушать измученных учебой студентов.

Разбил в стеклянную банку два яйца, отделяя желтки, залил их вином. Смешал не взбалтывая. По комнате разнесся приятный сладковатый запах с нотками кислинки.

Я рассыпал краски по баночкам. В палитре смешал нужные пигменты и залил их эмульсией. Подбор оттенка занял какое-то время, но когда с этим было покончено, опять придвинул икону ближе к себе и принялся восполнять утраченные фрагменты. Это была очень кропотливая, почти медитативная работа. Полупрозрачная краска ложилась на свежий грунт чуть более светлой и менее насыщенной, чем оригинал. Но я знал, что это нормально. При покрытии лаком все сравняется. А если где-то и будет отличие, то все можно исправить магическим плетением, усиливая или приглушая тот или иной цвет.

Так, слой за слоем, восстановленные фрагменты превратились в связующие звенья, оживляющие икону. Она наполнилась Светом и заиграла живостью, будто даже старая краска стала ярче.

Свет начал разливаться уже не только по самой иконе, но и вокруг. Благодать с иконы передавалась и мне, и это воодушевляло, так что работа спорилась. Почти все было выкрашено за каких-то сорок минут. Осталось нанести несколько финальных слоев, а затем пройти белилами, выделяя блики на объемных частях образа.

Эту часть работы я особенно нежно любил. Короткие штрихи белой краской заставляли изображение светиться. Но это было еще не все. После того, как краска закрепится, нужно было еще обновить золочение на сколах. Так что я уже предвкушал, как достану листы золота из пачки.

Замешал белила с эмульсией, добавил чуть-чуть желтого кадмия и прошелся самой тонкой беличьей кистью. Удовлетворенный финальными мазками, промыл кисточки, чтобы не высохли, и отложил в сторону, доставая синтетику.

Белка идеально подходила для краски, синтетика – для всего остального. В данном случае, для золочения. Императорская «Беленькая» в холодильнике ждала своего часа. Я налил в небольшую плошку и поставил перед собой. Вынул из коробки стопку золотых листов. Они были уложены поверх плотного картона, каждый листик был проложен тонкой полупрозрачной бумагой. Вынул один, отложил в сторону.

Обмакнул в жидкость тонкую синтетическую кисть и с ювелирной осторожностью прошелся по местам, где должно было лечь золото. Дальше аккуратно взял лист золота, осторожно отрезал небольшой кусочек и приложил на места, где еще не успела высохнуть водка. Листик «примагнитило» к поверхности. Я прижал его осторожно, боясь дышать. И так продолжал с каждым утраченным кусочком.

Не снимая защитную бумагу, потянулся к висевшему над столом кулону. Клык медведя был подарен мне еще перед поступлением и нес в себе благословение на занятие ремеслом. Большинство ребят использовали для полировки золота агатовые зубки, но раньше в старину у иконописцев очень ценились клыки кабанов и медведей.

Я быстро оценил этот подарок. Вещица действительно была удобна в работе, сияла Светом и в целом выглядела красиво. Агатовый зубок имелся у каждого, а вот огромным гладким медвежьим клыком в серебряной оправе на цепочке тройного плетения, мог похвастаться не каждый.

Я осторожно прошелся им, полируя золото через защитную бумагу. Затем снял листы, довольно взглянул на икону, оценивая труд. И инстинктивно надел клык на шею. Сам не знаю зачем, но с полной уверенностью, что пригодится. С другой стороны, это было еще и красиво. Реставратор я на службе Синода или мышь церковная, в конце концов?

«Право имею», – подумал я и начал прибирать рабочий стол. Оставалось покрыть икону лаком и отложить сушиться в шкаф.

Я достал олифу, она хорошо подходила для таких покрытий. Провел ладонью перед лицом, создавая защитное плетение, которое не даст надышаться парами. Не сказать, что это очень вредно, но я не любил этот запах. Хотя на курсе были ребята, которым он очень нравился.

Теперь нужно было очистить пространство и руки от пыли. Можно было встать и помыть ладони в рукомойнике, но… Одаренный я или нет? Тем более ощущающие плетения это то, на чем собаку съели все семинаристы. Это было очень полезно и в повседневной жизни, и на бесконечных ежедневных послушаниях.

Кто-то дежурил в столовой, кто-то прибирался в классах, кто-то мыл коридоры, кто-то мел листву во дворе. И хоть нам запрещалось отлынивать от ручного труда, который закаляет дух и очищает мозги, к некоторой помощи своего дара мы прибегали. Дежурные священники не это возбраняли, но и злоупотреблять способностями в труде было нельзя.

Я сосредоточил энергию на кончиках пальцев правой руки, вытянул их над иконой и стал наблюдать, как Свет ровной волной расходится сферой, расчищая пространство от песчинок, шерстинок и пыли. Вторую руку также вытянул вперед, пропуская ее внутрь сферы, и с кожи полетели песчинки, пыль и остатки сухой краски.

Я довольно усмехнулся, взял бутылку с янтарной густой жидкостью и стал лить олифу в центр иконы тонкой струйкой, создавая небольшую лужицу. Обмакнул в ней пальцы, провел по иконе, вычерчивая полукруг.

Густая жидкость распространялась и воскрешала былую красоту образа. Когда вся икона была покрыта защитным лаком, я еще раз прошелся по самым выпуклым местам, чтобы защитный слой хорошо впитался. Из-за того, что краска наносилась послойно, от темного цвета к самым светлым оттенкам, изображение становилось слегка объемным. И в самых светлых частях краски было больше всего. Именно по ним я прошелся бережно, но настойчиво, будто втирая лак. Если пропитается плохо, краска будет хрупкой и отколется со временем или при неловком обращении. А я не мог рисковать репутацией.

Закончив с покрытием, поднял икону и встал с рабочего места. Защитная сфера от пыли последовала вслед за мной. Поместил икону в шкаф, закрыл дверцы, и чтобы не тратить много энергии, сжал сферу до размеров иконы и оставил ее защищать отреставрированный образ. Жизнеспособность такого плетения может достигать нескольких дней, но мне так много не было нужно. Олифа схватится быстро, особенно, если я добавлю второй плетение – укоряющее процесс.