Текст книги "П.С.И.Х.0 Том 3 (СИ)"
Автор книги: Никита Клеванский
Жанр:
РеалРПГ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Глава 13
– Расскажи еще раз. Подробно. – попросил я, когда все взрослые собрались на улице. Костер давно потух, в небе ярко светили безучастные звезды, а учителя и родители зябко ежились, выдыхая облачка невесомого пара. – Что значит «пропала»?
– Мы с девочками уже легли, а ей приспичило… ну… сами понимаете. – повторила историю Варя, теребя край куртки и глядя себе под ноги. – Сказала, одна сходит. Быстренько. А ее все нет и нет, нет и нет… Роман Дмитриевич, как же теперь?
Паника – вероятность 34%. Подавляется. Нарастает.
– Варя, успокойся. – мгновенно отреагировал я. – Возьми себя в руки. Ты же староста.
– Да. Да. Хорошо, Роман Дмитриевич.
– Когда это было?
– Полчаса назад.
– Почему сразу не сказали? – вклинился в разговор Егор Игнатьевич.
– Мы сначала с Даной сами искали. Думали, она по ошибке в другой лагерь ушла.
– Ну и где тогда Смирнова?
– В палатке. Плачет.
На поляну опустилась глухая тишина. Глубокая. Давящая. Такая бывает только ночью в лесу, когда не слышно шума дороги, и ты остаешься один на один с первозданной природой.
Один.
Даже если рядом есть еще кто-то.
А рядом с Адой сейчас нет никого вообще.
[ Новое задание: «Найти Аду и вернуть в лагерь». Категория: срочное. Время: до рассвета. Прогнозируемая награда: 40 ОА. При использовании системных подсказок награда будет уменьшена вдвое.]
– До рассвета – это до скольки?
[ Восход солнца 4 октября – 07:23. Осталось 6 часов 55 минут.]
Меньше семи часов. Психо не уточнил, на сколько из них хватит десятиклассницы в осеннем лесу при плюс четырех, а спрашивать я не собирался. Бесплатно он бы все равно не ответил.
– Я, если честно, даже не удивлена. – Инна Робертовна стояла ближе всех к черному пятну кострища, скрестив руки под грудью и подобрав губы так, что они почти исчезли с лица. Она топала ножкой в некогда белом кроссовке и смотрела мне в переносицу. – Не удивлена, что это случилось именно у вас, Роман Дмитриевич. Именно у вас. Меня ведь Галина Сергеевна предупреждала. Еще перед отъездом. Прямо так и сказала.
Наверное, удивление у нее просто закончилось раньше, чем у остальных. Бывает. У кого-то первым заканчивается терпение, у русички вот – удивление. Обсуждать это сейчас я не стал. Что бы там ни говорила ей Галина Сергеевна перед отъездом, момент для пересказа она выбрала, мягко говоря, не самый подходящий. Я поставил себе в памяти галочку и отвернулся.
– Инна Робертовна. – Кирилл даже не повысил голоса, только шагнул ближе. – Давайте потом, а? Все, что вы хотите сказать Роману Дмитриевичу, подождет до завтра. А лучше до понедельника. В учительской. Хоть с завучем, хоть без. А сейчас у нас потерялся ребенок.
– Я только имела в виду, что…
– Ребенок. В лесу. Один.
Русичка закрыла рот, и надула щеки, немного напомнив карпа в пруду. Только без пруда. И без пузыриков. Спорить с информатиком ей, видимо, было не о чем.
Чья-то мама в розовой шапке уже тыкала пальцем в телефон. Потом подняла его над головой, отошла к самому краю поляны, повертелась в разные стороны и вернулась.
– Ничего. – она показала нам экран, будто мы могли что-то прочитать с пяти метров. – Вызов не идет. Вообще никуда.
– У меня тоже. – Кожемяко опустил трубку. – Ни одной палочки.
– И у меня.
– Так и днем не ловило. – напомнил Игорь Витаутасович. Он единственный из всех успел не только натянуть куртку, но и застегнуть ее до горла. – Тут вышка одна на все Лемболово, и та за озером. Наверняка у организаторов рация есть. Спутниковая или какая, не знаю. Они-то со спасателями точно связаться смогут.
– Погодите вы с рацией. – Егор Игнатьевич убрал телефон во внутренний карман и застегнул его на молнию. Аккуратно, без спешки. – Давайте не будем пороть горячку. Два года назад точно такая же история случилась. Один в один. Тоже девочка ночью вышла пописать и не вернулась. Я тогда без своего класса ездил, помню прекрасно.
– И что? – спросил я.
– И ничего. К утру нашлась. Сама. Заплутала, покружила, вышла на дорогу, дошла до станции, а оттуда уже рукой подать. Обошлось. И спасателей никто не вызывал, и по лесу с фонарями не бегали. Я к тому, что…
– А если не вернется? – перебила мама в розовой шапке. Голос у нее звенел, как сосулька на морозе. – Вы что, предлагаете сесть и ждать? У меня самой дочь вон в той палатке!
– Надо искать! – решительно заявил Каунис, хлопнув кулаком по натруженной ладони. Кожемяко почему-то отступил на полшага назад. – Прямо сейчас. Через час будет еще холоднее.
– И чтобы к утру весь турслет знал, что у нашей школы дети по лесу разбегаются. – Инна Робертовна снова открыла рот, на этот раз со звуком. – Прекрасный штрих к репутации. Замечательный просто.
– Я не говорю не искать. – историк поднял обе ладони, показывая, что его неправильно поняли. – Я говорю, что не нужно паники. Это, извините, разные вещи.
– Разные. – согласился Кирилл. – Только время-то все равно идет.
Я обвел взглядом поляну.
У мамы в розовой шапке дрожали руки, и она прятала их в рукава. Кожемяко теребил молнию кармана, где лежал бесполезный телефон. Кирилл переминался с ноги на ногу, будто ему было холодно, хотя я прекрасно знал, что надеть свой свитер с оленями он не забыл. У Инны Робертовны на шее, над воротником, билась жилка, и я видел ее даже отсюда. Все говорили быстрее, чем днем, а глазами рыскали, будто попавшиеся воришки.
У меня же не дрожало ничего. Пульс я на всякий случай проверил, прижав два пальца к запястью. Шестьдесят четыре. Как после завтрака.
Со стороны это, наверное, могло сойти за выдержку. А по факту у меня просто не работало то, что у всех остальных сейчас тарабанило на полную катушку. Сломанный датчик – пожара не боится. Ему нечем. Как и мне.
Я же псих.
– Полчаса ее уже нет. – спокойно произнес я, глядя прямо перед собой. – Плюс пока мы тут стоим. Время, как верно заметил Кирилл Андреевич, ждать не станет. Так что будем искать.
– Кто вас, простите, поставил командовать? – Инна Робертовна развернулась ко мне всем корпусом. Голос у нее сел, а слова вылетали с промежутками, будто она их экономила. – У нас, между прочим, есть старшие по возрасту. И по стажу. А вы у нас… сколько? Три недели?
Злость – вероятность 61%. Паника – вероятность 79%. Вторая маскируется первой.
Зачем что-либо маскировать, осталось для меня загадкой. По мне, так злилась она вполне искренне, и как раз на меня. Не самый удобный момент, чтобы меня не любить, но, в конце концов, ее право.
– Инна Робертовна, вы бы шли к девочкам. – тихо сказал, стряхнув с рукава налипший сор. – Там Смирнова ревет. Ей нужен взрослый.
– Классный руководитель у нас, кажется, Роман Дмитриевич.
– Классный руководитель у нас сейчас пойдет в лес. – отрезал Кожемяко, и русичка захлопнулась, не получив поддержки. – Это его класс и его ответственность. Пусть командует. Хоть кто-то должен. Роман Дмитриевич, что делаем?
Вопросов больше не последовало.
– В лагере остаются Инна Робертовна, Аркадий Борисович, две мамы и кто-нибудь из пап. – я ткнул пальцем в того, кто стоял ближе. – Дети спят, так что на кучку закрытых палаток этого хватит. Разведите костер. Большой. Чтобы издалека было видно. Если Ада увидит огонь, она выйдет на него.
– Так дрова разобрали. – проронил Аркадий Борисович.
– Соберите обратно.
– Логично. – он покивал, и я не понял, всерьез он это или нет.
– Кто-то один пусть сходит к организаторам. Нужно поставить в известность: пропала ученица, ищем, нужна связь. Игорь Витаутасович, сходите?
– Схожу.
– Двое пройдутся по чужим лагерям. Надо проверить палатки, костры, спрашивать у дежурных. Она, может, лагерем промахнулась и решила остаться там до рассвета. Сидит в ста метрах от нас, а мы уже президенту звоним.
– Хорошо если так. – шмыгнула носом мама в шапке.
– Остальные парами в лес. Фонарь, телефон, звать по имени, слушать. Это все, что мы можем. Вопросы, возражения?
Никто ничего не спросил. Но люди как-то приосанились, а в глазах появился блеск.
Конечно. Гораздо удобнее жить, когда кто-то взял на себя ответственность. Но, как верно заметил историк, я – классный руководитель, и ответственность за детей – это часть моей работы.
– Алена, вы, наверное, тоже оставайтесь в лагере. – предложил Кожемяко, поправляя налобный фонарик.
– Нет.
– Но там девочки…
– С ними останется Инна Робертовна. – отрезала Алена, резким движением застегнув куртку до самого подбородка. – А я иду искать! У меня три сезона полевой практики, и в лесу я ориентируюсь получше половины здесь присутствующих. При всем уважении к возрасту и стажу.
Бросив последнюю фразу, она посмотрела на русичку, но та лишь фыркнула. Меня же Алена по-прежнему игнорировала. За всю неделю она ни разу не обратилась ко мне напрямую, и, судя по всему, менять эту традицию не собиралась.
– Я тоже пойду! – заявила Варя.
Я обернулся. Она стояла чуть поодаль и почему-то наводила на мысли о цепи, крохотной будке и хозяине, уходящем на работу рано утром, забыв позвать своего лучшего друга с собой.
– Нет. – запретил я без тени сомнений.
– Роман Дмитриевич, я знаю, куда она пошла. Ну примерно. Мы с ней…
– Варя, нет. Жди в палатке.
– Я же староста! Я за нее…
– Варя. – голоса я не повышал. Хотя и умел. Натренировался уже. Но сейчас этого определенно не требовалось. Так что я просто повторил еще раз, но с нажимом. – Иди в палатку. Это не просьба.
Она не сдвинулась. Стояла, переступая с ноги на ногу, и дышала ртом, коротко и часто. Подбородок опущен вниз. Что называется – насупилась.
– Варь. – Алена подошла и взяла старосту за локоть. – Если Ада вернется сама, она первым делом полезет к вам в палатку. Ей будет холодно и страшно. Понимаешь? И там ее должна третить ты, а не пустой спальник. Ей нужна будет подруга, а не мы с фонарями.
Варя посмотрела на Алену. Потом на меня. Плечи у нее опустились.
– Ладно.
Она развернулась, сделала три шага к палатке, остановилась и обернулась еще раз.
– Найдите ее, Роман Дмитриевич. Пожалуйста.
Вера – вероятность 88%. Надежда – вероятность 91%.
Интересно, эти эмоции всегда в паре ходят? Или к ним иногда еще кто-то присоединяется?
Конечно, мы ее найдем. О чем речь?
– Иди спать. – ответил я.
Вжикнула молния палатки. Изнутри что-то всхлипнуло, и Варин голос произнес:
– Дан, все нормально. Ее уже ищут. Все будет хорошо.
Дальше я не слушал. Кирилл уже стоял на краю поляны с фонарем и светил мне под ноги, как билетер в кинозале. Искать мы отправились в паре с информатиком и его верными оленями.
[ До рассвета: 6 часов 43 минуты.]
Лес начинался сразу за волчатником последнего лагеря. Днем здесь была просто опушка и натоптанная тропа, по которой классы носились от станции к станции. Теперь же тропы хватало ровно настолько, сколько выхватывал свет фонарей, а дальше начиналась темнота. Плотная, как крышка канализационного люка. И такая же тяжелая.
– Ада! – крикнул Кирилл и посветил влево.
– Ада! – крикнул я и посветил вправо.
С разных сторон доносились такие же крики, порожденные разными голосами. Какие-то громче, какие-то тише. Мужские, женские. Каунис шел в сторону палаток организаторов, и его фонарь еще мелькал между стволами. За спиной, в лагере, разводили костер. Вернее, я так думал. Но на Аркадия Борисовича с его стажем турслетов точно можно положиться.
Кирилл шел чуть слева от меня и через каждые полсотни шагов поднимал телефон. Не над головой, как та мама на поляне, а просто перед собой, на уровне глаз, будто читал с него что-то важное. Потом опускал.
– Ну? – спросил я на третий раз.
– Нифига. – он сунул трубку в карман. – Нет, ну это же надо, а? Двадцать шестой год. У меня дома чайник по вайфаю работает. Чайник! А тут в сорока километрах от города – полный ноль. Я вот не понимаю, кому надо позвонить, чтобы это починили.
– Наверное, тому, у кого есть связь.
– Смешно. – он не засмеялся. – Ада!
Тишина.
Под ногами пружинил мох. Едва влажный, плотный, он проседал под кроссовком и с небольшой задержкой поднимался обратно, как один из наиболее новых матов в школьном спортзале. Пахло хвоей, корой и почему-то грибами, хотя грибов мы сейчас не собирали. Но запах я все равно запомнил.
Луч фонаря выхватывал стволы сосен, рыжие снизу и серые выше, и всякий раз мне казалось, что за ними кто-то стоит. Всякий раз это оказывалась следующая сосна.
Ночной лес сильно отличался от дневного. Днем ты видишь далеко вперед, можешь выбрать оптимальный путь среди деревьев, обогнуть пень или камень. А ночью… ночью ты будто попадаешь в совершенно другой мир, где даже привычный маршрут до любимого кустика становится полным приключений путешествием.
Ведь ты видишь только то, что выхватывает цепкий луч фонаря.
Обломок ствола, ветку с обвисшими иглами, покрытую каплями воды паутину между деревьев, острый сук, собирающийся выколоть тебе глаз. Все остальное же тонет в чернильной мгле, плотной будто на самом дне закрытого шкафа. И где-то там, в тридцати метрах или трех километрах, блуждала Ада, и наши крики доходили до нее с эффективностью сотовой связи. Очевидно, с нулевой.
– Ада!
– Ада-а!
– Ада, это Кирилл Андреевич! Иди на голос!
Голоса раздавались с разных сторон и постепенно отдалялись. Один я узнал – чья-то мама в розовой шапке. Другие мамы, значит, остались в лагере. Кожемяко я не услышал. Он, наверное, искал молча.
Мы прошли, по моим прикидкам, метров триста. Потом еще сто. В темноте расстояния врали: днем до любой станции отсюда было пять минут прогулочным шагом, а сейчас каждую сосну приходилось обходить отдельно, чтобы тут же упереться в следующую. Кирилл перестал мучить телефон и просто светил вперед, водя лучом слева направо, будто бесконтактным пылесосом.
– А если она к путям пошла? – он ткнул фонариком вправо, где, по идее, в километре от нас проходила железная дорога. – Днем электрички каждые полчаса грохотали. Пошла на звук, вышла на насыпь, а там уже до платформы…
– Ночью ходят реже.
– Ну да. Ночью реже. – он помолчал. – А куда тогда?
– Куда угодно.
– Исчерпывающе.
– Ада!
– Слушай. – он вдруг остановился. – А ты когда-нибудь терял кого-то? Ну, из детей.
– Нет.
– И я нет. Седьмой год работаю. – Кирилл потер лоб краем ладони. – Всякое бывало. Ключи от кабинета в унитаз роняли. Проектор летящим рюкзаком сбили. Один раз двое придурков в серверной закрылись и заснули. Переполох был знатный. Но чтобы вот так, в лесу…
– Найдем.
– Ага. – он снова пошел. – Найдем. Ада!
Лес ответил тем же, чем и раньше. Ничем.
Я посмотрел на экран мобилы. Назначенные мной же полчаса вышли, и по-хорошему следовало разворачиваться и менять маршрут. За нами, в той стороне, где должен был оставаться лагерь, костер так и не развели. То ли Аркадий Борисович еще не справился с дровами, то ли деревья стояли слишком плотно.
– Кирилл, костер видишь?
Он не ответил.
– Кирилл.
Я обернулся.
Слева от меня никого не было. Луч фонаря тоже пропал. Только сосны, темнота между ними и мой собственный круг света на мху.
– Кирилл Андреевич!
Я посветил туда, где он только что шел. Вернулся на десяток шагов назад, по следам. Если это в сама деле были наши следы. Посветил между стволов. Крикнул еще раз, громче.
Никто не откликнулся. Ни он, ни чья-то мама, ни те двое, что кричали справа. Не хрустнула ни одна ветка. Пропали вообще все звуки.
Я стоял с фонарем и медленно осознавал произошедшее.
Я остался в лесу один.
Глава 14
– Кирилл! – снова попытал удачу я.
Все так же безрезультатно.
Я вернулся еще шагов на десять назад, водя лучом то на уровне человеческой головы, то ниже, на случай если он просто упал.
– Кирилл Андреевич! Егор Игнатьевич! Игорь Витаутасович! Алена Евгеньевна!
Тишина.
Между сосен никого не оказалось. Ни сидящего, ни лежащего, ни хотя бы куртки, зацепившейся за сук. Не хрустнула ветка, не мелькнул чужой фонарь, не прозвучал голос, зовущий Аду. Хотя звать уже можно было бы и меня. Информатик просто иссяк так же, как телефонная связь. Внезапно и без объявления войны.
Я выключил фонарь и постоял в темноте, чтобы глаза привыкли и чужой свет стало легче заметить.
Минута. Две.
Ничего не поменялось.
Тогда я стал слушать.
Ни зовущих Аду голосов, ни гомона до сих пор не отошедших ко сну лагерей, ни раций или мегафонов организаторов. Ничего. Зарево большого костра тоже отсутствовало, хотя к этому моменту его всяко должны были уже развести. Я, конечно, мог слегка потерять направление, но не настолько же!
А еще я сообразил, что давненько не громыхала электричка.
Понятно, что днем она ходит чаще, чем ночью, но зато в ночной тиши ее должно быть слышно отчетливее. И на многие сотни метров вокруг. Она же не будет красться на цыпочках из-за того, что кто-то пытается заснуть в своей стылой палатке. Фиг там плавал.
Так, когда я последний раз слышал проходящий мимо поезд?
Вспомнить я не смог.
Может, окно в расписании. Или ремонт путей. Или я забрел в какую-нибудь низину, и насыпь заслонили холмы.
Я включил фонарь и огляделся.
Лес вокруг меня изменился.
Не сказать, чтобы до этого он был мне знакомым, но там, где мы шли с Кириллом, под ногами пружинил мох, торчал подлесок, и сосны стояли не толще фонарного столба.
Здесь мха не было вовсе. Земля лежала твердая и голая, укрытая слоем старой хвои, а стволы попадались такие, что вдвоем не обхватить. И между ними не росло ничего. Ни кустов, ни молодняка, ни вереска. Даже поваленных деревьев не валялось. Только колонны, уходившие вверх, и слой хвои, глушивший шаги лучше любого ковролина.
Пахло тоже иначе. Нагретой смолой и чем-то сладковатым, вроде прелых яблок. Хотя откуда бы взяться в лесу яблокам?
Я задрал голову. Кроны сходились высоко над головой, и в узкую щель между ними, в самую середину, словно в прицел, попала одинокая яркая звезда. Одна на весь лес. Я простоял так, наверное, с полминуты, и никак не мог отвести взгляд.
Потом опустил фонарь и подумал, что, видимо, устал сильнее, чем мне казалось. День выдался длинный, ночь холодная, пенка тонкая. Мозг с семью строчками в диагнозе имеет полное право воспринимать сосны крупнее, чем они есть.
– Психо, где я?
[ Данные о геопозиции носителя отсутствуют.]
– Хотя бы направление. Откуда я пришел?
[ Опции геопозиционирования и построения маршрутов в мой функционал не входит. Я не навигатор.]
– То есть ты не ЖПС.
[ И даже не GPS .]
Я замолчал и подумал. Потом сделал то, чего обычно старался избегать. Из-за жадности.
– Хорошо. Давай подсказку по последнему заданию. Минус двадцать очков я как-нибудь потерплю.
[ Подсказки по текущему заданию недоступны.]
– В смысле? Ты же сам их предлагал. Недавно.
[ Предлагал. Но на текущий момент они недоступны.]
– Почему?
[ До рассвета: 6 часов 4 минуты.]
Это, видимо, следовало считать ответом. Нейросеть знала время восхода солнца с точностью до минуты и не могла подсказать, в какую сторону идти. Замечательный инструмент. Как швейцарский нож с одним штопором. И то с гнутым.
Я остался сам по себе.
Развернуться и пойти обратно, туда, где по моим прикидкам находился лагерь? Это было бы, наверное, разумно. Но в подписанных мною в сентябре бумагах значилось «классный руководитель десятого класса», и других самоопределений у меня до сих пор не нашлось. Ни в школе, ни на улице, ни в музее с Аленой, ни в магазине с Сергеем Сергеевичем.
Классный руководитель.
А классный руководитель, у которого в лесу пропала ученица, обратно один не возвращается!
Ладно. Куда она могла отправиться?
Я пошел вперед по той простой причине, что, куда ни пойди, там в любом случае будет перёд. Если, конечно, не идти задом наперед. Или приставными шагами, как на физкультуре. Но делать так ночью посреди леса не будет даже псих вроде меня. Наверное.
Ладно. Прикинем снова: куда могла деться Ада? Вышла из палатки, прогулялась подальше ото всех, сделала то, зачем выходила, и на обратном пути перепутала лагеря. Их на турслете, как блох на Бобике, а с непривычки все палатки одинаковые. Значит, могла лечь у чужих, и сейчас спокойно спит в двадцати метрах от нас, а Смирнова ревет зря.
Или подвернула ногу в темноте, сидит где-нибудь под сосной и не может докричаться.
Или, как предположил Кирилл, услышала электричку, пошла на звук, к насыпи, а оттуда к платформе, и тогда ее сейчас ищут совсем не там. Но оттуда она могла дойти и сама.
Или просто села отдохнуть, привалилась к стволу и заснула. Гусев вон заснул же после ужина, и его даже хор под гитару не разбудил. Значит, могла и Ада.
Четыре версии. Все скучные, все возможные, и ни одна не объясняла, куда делся Кирилл.
Я шел и звал потеряшек через каждые двенадцать шагов. Голос растворялся в ночи и осыпался в хвою, будто я кричал в подушку.
– Ада!
– Кирилл!
– Ада, это Роман Дмитриевич!
Тишина.
А я все шел.
Сосны кончились внезапно, словно их обрезали. Просто луч фонаря соскользнул с очередного ствола и провалился в пустоту, выхватив из тьмы гладкую водную поверхность.
Озеро.
Не то большое, которое мы видели из окна автобуса, проезжая мимо, а маленькое, шагов сорок в поперечнике. То ли пруд, то ли просто очень большая лужа, разлившаяся после продолжительных сентябрьских дождей. Черная неподвижная вода, низкий берег, усыпанный все той же старой хвоей, и полоска осоки у самой кромки. Надрываясь, квакали лягушки. Звонко, звучно и с таким усердием, будто им платили за децибелы.
Я выключил фонарь.
Из-за крон, с той стороны, откуда я его совершенно не ждал, выглянул месяц. Тонкий и кривой, как обрезок ногтя. Он свалился с неба и упал на воду, но не утонул, а остался лежать на поверхности, легкий, словно перышко. Завораживающее зрелище.
Ноги сами вынесли меня к берегу, будто к холодильнику посреди ночи. Свою тягу к воде я знал уже давно, а после недавно разблокированного воспоминания выяснил и причину. Регата, ветер, брызги и чистый незамутненный восторг от единства со стихией. Однако объяснение не отменяло привычку.
Я опустился на колени, зачерпнул обеими ладонями и слегка пригубил. Вода оказалась холодной. Не как в роднике, где сводит зубы, но довольно близко. С привкусом железа и хвои. Я зачерпнул еще раз, плеснул в лицо, обтер лоб, щеки, затылок, и мокрый ворот куртки сразу прилип к шее.
Сонливость уступила место бодрости.
Круги от ладоней расходились по воде, ломая месяц на куски, и постепенно успокаиваясь. Вода возвращалась к своему привычному гладкому состоянию. Куски сползались обратно. А напротив меня на поверхности проступало лицо.
Мое.
С мокрой челкой, с прядью седины и с моим обычным выражением, которым Лена просила не пугать людей.
Ничего нового.
Я хотел уже подниматься, но вода окончательно успокоилась, и лицо принялось меняться.
Кожа на лбу собралась в складки, покрылась морщинами и испещрилась глубокими бороздами, будто ее вспахали плугом. Щеки обвисли. Из подбородка полезла борода. Сперва редкая, а затем все гуще, пока не коснулась поверхности озера. Прядь седины расползлась по всей голове, и волосы стали серыми, как пепел от кострища. Глаза потускнели и ввалились вглубь, будто их вдавили пальцем.
Казалось бы, что на этом можно остановиться, но отражение только вошло во вкус.
В бороде что-то зашевелилось. Черное и продолговатое. Пиявки. Две, три, а потом я перестал считать. Между ними ползали жуки с рыжими спинами. Кожа на щеках пошла коростой, затем потрескалась, и из трещин проступили струпья. И все это – морщины, борода, пиявки, струпья – смотрело на меня моими же тусклыми глазами с расстояния в полметра.

Я подождал, будут ли показывать еще что-нибудь.
Шоу закончилось.
– Паршивый, как пес. – бросил я и хлопнул ладонью по воде.
Вода не расплескалась.
Вместо этого из нее выскочила рука и схватила меня за запястье.
Рука оказалась холодной, мокрой, зеленоватой и с перепонками между пальцев, натянутыми, словно на утиной лапе. Только пальцев было пять и заканчивались они грязными изогнутыми когтями.
Рука потянула вниз. Ровно и уверенно, будто в танце, который мы сто раз репетировали.
Я не поддался и уперся второй ладонью в берег.
Озеро вспухло и разошлось, а из него, роняя с плеч тину, поднялся старик. Обрюзглый, с животом, вздутым, как у утопленника, и с опухшим лицом почти без черт. Борода спутанная и зеленая от тины, а в ней копошились все те же жучки и пиявки, только теперь уже настоящие. Кожа лоснилась, и по ней, не переставая, текла вода, хотя, казалось бы, откуда ей там браться. Глаза большие, желтые, навыкате. А за спиной, чуть в стороне, из воды выглянул и без единого плеска исчез широкий рыбий хвост.
Водяной.
Без вариантов и без тени сомнений.
Причем натуральный, в естественной среде обитания, а не с должностью в ЖКХ и без попытки сойти за пенсионера с удочкой. Первая встреченная мной сущность, которая даже не пыталась притворяться.
– Ты чего руки распускаешь? – голос водяного булькал болотными пузырями. – Как посмел вообще⁈ Пришел, пьешь мою воду, морду свою в ней полощешь, а потом еще и бьешь! Совсем приличия не знаешь?
Он продолжал тянуть. Я продолжал упираться. Запястье уже ничего не чувствовало, но зато плечо работало за двоих.
– Девочку тут не видел? – поинтересовался я. – Шестнадцать лет, синяя куртка. Ушла из лагеря около полуночи.
Пауза. Водяной перестал тянуть, хотя руку не отпустил.
– Чего?
– Ученица моя. Пропала. Я ее ищу.
– Ты… – он засопел, и вода с его лица потекла быстрее. – Ты меня обозвал, а теперь про девочку спрашиваешь?
– Да. – просто ответил я и кое-как поднялся на ноги.
Водяной застыл. А потом растянул рот, и оттуда вырвалось что-то булькающее, похожее на звук сливного бачка.
Кажется, он смеялся.
– Может, и видел. – пробулькала сущность. – А может, и себе забрал. Тут все мое, что в лес зашло. А теперь и тебя заберу, раз уж сам приперся. Вода холодная, зато компания приятная.
– Отдай ее.
– Ага. Сейчас.
– Тебе нельзя топить без причины. – напомнил я. – За тобой придут.
– Без причины? – булькнул он. – Ты мне по лицу съездил!
– По отражению.
– Это одно и то же!
Повелитель лужи снова потянул. И где-то на краю сознания, пока плечо трещало, а пятки упирались в хвою, я успел подумать, что вот из-за таких случаев, видимо, и создавался ДРС. И что толк в нем, возможно, все-таки есть.
Ни один из нас не собирался сдаваться. Противостояние, похоже, заходило в тупик, но тут водяной свободной рукой ударил по воде. И озеро ему ответило.
Верная своему владыке, поверхность воды вспучилась и поднялась ровной черной стеной высотой выше моего роста. Замерев лишь на мгновение, она дрогнула и устремилась ко мне, намереваясь слизнуть меня с берега, словно корова языком.
Время на размышления закончилось, но я уже и не думал, а действовал на одних всплывших откуда-то из глубин памяти рефлексах. Свободная рука сама прыгнула вверх и вытянулась вперед, ладонью к угрозе. В тот же миг позади лопаток собралось что-то плотное и упругое и, прокатившись по спине, рвануло в бой.
Ветер.
Он ударил в стену воды и пробил в ней сквозную дыру, с головы до ног обдав меня мелкими брызгами. Пласт рухнул обратно в озеро.
Я ничего не решал. Руки сделали все сами, и магия вырвалась раньше, чем я успел бы прикинуть возможные последствия. Чистый рефлекс, отточенный, видимо, в скрытой от меня пеленой забвения жизни. В магической школе, похоже, учили неплохо. Ну или в лаборатории родителей.
Водяной дернул меня за запястье. Я дернул в ответ. И мы оба остались там же, где стояли: он по пояс в воде, а я на берегу с рукой в руке. Ни туда, ни сюда.
Он тяжело булькал. Я тяжело дышал. Мы смотрели друг на друга не мигая, и в этом смысле, надо признать, у него передо мной имелось некоторое преимущество. Век у него я так и не разглядел.
Ладно. Сила не помогла. Это не со спины досками по тыкве настучать. Но зря я, что ли, столько часов в интернетах провел? Что там при встрече с водяным полагалось делать?
Ответ напрашивался только один. Подношение. Водяного задабривают подношением, я это читал раз двадцать в разных вариантах, и сам говорил вслух в музее, на публику, с видом разбирающегося в вопросе человека.
В разных источниках упоминали хлеб, зерно, черного петуха, табак, масло, сало, монету, черную свинью, а порой и даже коня. Но, как я уже выяснил на личном опыте, работало только то, что принято в данном конкретном месте.
Я мысленно прошелся по содержимому карманов. Телефон без связи, фонарь, ключи от квартиры Вороновых, скомканная салфетка и коробок спичек. Ни хлеба, ни табака, ни монеты. Коня там тоже не завалялось. Даже шахматного.
Что принято в этом месте, я не знал. Да и выбор, по сути, разнообразием не блистал. Разве что…
Медленно, не переставая тянуть на себя, я снова опустился на колени, уперся в землю и пошарил рукой в осоке. Наткнулся на что-то прохладное, скользкое и дергающееся.
Лучше, чем ничего.
Я протянул водяному лягушку.
– Прими, хозяин, не побрезгуй. – произнес я формулу с какого-то форума. Кажется, даже с правильной интонацией. – Чем богаты, тем и рады.
Раздражение – вероятность 84%.
Водяной смотрел на лягушку. Лягушка смотрела на водяного. Кто из них меньше обрадовался встрече, я определить не смог.
– Это что? – спросил он наконец.
– Подношение.
– Лягушка.
– Да.
– Ты мне лягушку… из моего же озера… – водяной засопел так, что пиявки в бороде колыхнулись. – Ты, парень, вообще нормальный?
– Нет. – честно признался я.
Тут он почему-то замолчал.
Задумался.
А потом все-таки выхватил из моего кулака лягушку, оглядел ее, словно сдачу, и сунул куда-то в бороду. Лягушка не возражала.
После этого запястье мое он все-таки отпустил, чего я даже не сразу заметил. Рука не чувствовала ничего, кроме собственной тяжести.
– Так бы тебя и прибил! – булькнул водяной, глядя куда-то мимо меня. – Прямо сейчас. На месте. Если бы не метка.
Какая метка, где, откуда – ничего из этого я не знал. Но виду не подал. Наверное, оно и к лучшему: когда не понимаешь, о чем идет речь, проще контролировать мимику. В этом я был сильнее большинства.
– Не в метке дело. – ответил я, поднимаясь и отряхиваясь. – Я сам отбился. Своими руками и своей магией.
– Магией… – водяной покачал головой, и вода с нее полилась в озеро сразу с двух сторон. – Магия тоже, само собой. Куда без нее. Только странная она у тебя. Неправильная какая-то.
– Что значит «неправильная»?
– То и значит. – он поскреб бороду, и оттуда посыпалась всякая живность. – Ты сам не в курсе, что ли?
– Нет.
– Ну, значит, тебе и не надо! А я тут, между прочим, триста лет сижу.
При чем тут основание Питера, уточнять я не стал. Имелся вопрос куда более важный.
– Верни девочку. – напомнил я. – Без нее не уйду.
– Какую девочку, парень? – водяной вздохнул. В его носу надулся и лопнул пузырь. – Послушай вот что. Последняя девчонка мне досталась лет пятнадцать назад. Купаться полезла. Одна. Ночью. Пьяная. Хочешь, отдам? Скелет. По частям, потому что целиком он уже не держится. Другой у меня нет.




























