Текст книги "П.С.И.Х.0 Том 3 (СИ)"
Автор книги: Никита Клеванский
Жанр:
РеалРПГ
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава 18
Подходя в понедельник к зданию школы, я отметил, что Бор смотрит на меня как-то странно.
Леший мел асфальт у крыльца, шурша метлой по мокрым листьям. Скупые ровные движения опытного дворника, профессионала своего дела. Пар от его дыхания поднимался вверх и растворялся, не долетев до козырька. Обычное осеннее питерское утро, когда фонари еще горят, а к гардеробу сползаются первые заспанные школьники.
Внезапно метла остановилась. Бор поднял голову, и его взгляд прошил меня насквозь, словно я чемодан на рентгеновском досмотре. Он смотрел мне не в лицо и не в глаза, а куда-то глубже…
И где-то такой же взгляд я уже видел. Причем совсем недавно.
Точно! Примерно так же на меня пялился водяной на берегу исчезающего озера. А затем и разгневанный хозяин леса после нашего с ним сражения. Третий раз за три дня.
Может, у меня на лбу что-то написано? Хотя я утром смотрелся в зеркало. Ничего нового. Седая прядь на месте, легкая щетина тоже.
Глубокомыслие – вероятность 74%.
– Это еще что за эмоция такая?
[ Устойчивая сосредоточенность на предмете, не связанном с текущей ситуацией. У людей старше семидесяти встречается часто.]
– Ему за сто пятьдесят.
[ Тем более.]
Ну, допустим. Старики действительно любят задуматься посреди дела. У нас в Нарцесе один пациент мог на полчаса зависнуть с ложкой возле рта, размышляя, выключил ли он утюг. Утюга у него не было уже лет двадцать. Так что, скорее всего, Бор просто прикидывал, мести ли ему листья сейчас или подождать до обеда, когда больше насыпет.
– Доброе утро. – вежливо поздоровался я. – Что-то случилось?
– Ничего не случилось. – метла снова принялась скрести асфальт. – Листья падают, дети орут. Все как всегда.
– Вы на меня так смотрите, будто что-то увидели.
– На небо я смотрю. – он и правда задрал голову к серой пелене над школой, где, честно говоря, смотреть было особо не на что. – К дождю кости ломит и корни зудят. А ты мне свет загораживаешь. Иди давай, звонок скоро.
Свет я ему загораживать никак не мог, потому что нельзя загородить то, чего нет в принципе. Солнце в октябре в Петербурге присутствует исключительно на детских асфальтных рисунках. Да и то только до первого дождя. Ну или до первого недовольного чиновника. Но спорить с лешим о погоде – занятие для тех, у кого нет первого урока. Я кивнул и пошел к крыльцу.
– И руку береги. – донеслось мне в спину.
Головы он при этом не поднял.
Я посмотрел на рукав олимпийки. Бинт из-под него не торчал, рукав не топорщился, и в школе про руку знали только учителя. Да и то не все. Не побежали же они вчера сразу после турслета докладываться дворнику? Как-то сомнительно.
Ладно. Запишем в ту же папку, что и рентген. Папка получалась толстая.
Рамка металлодетектора пискнула на ключи, охранница оторвалась от экрана, окинула меня взглядом таможенника и кивнула. Я кивнул в ответ. Обычное начало обычного дня. Тут ко мне уже все привыкли.
В коридоре первого этажа на меня вылетела стайка шестиклашек. Они мчались, как Джерри от Тома, с расстегнутыми рюкзаками и не видя ничего перед собой. Я едва успел уступить им дорогу, чтобы не превратиться в растоптанный блин. Стая пронеслась мимо, обдав меня запахом жвачки и мокрых курток.
– По коридору не бегать. – заявил я им вслед.
– А мы не бежим, Роман Дмитриевич! – крикнул задний, не оборачиваясь.
– Бегать будете на уроке. У меня. Через час. Шестой «Б», я вас всех запомнил.
Стая притормозила, переглянулась и дальше пошла шагом. Быстрым, но шагом. Педагогика.
На лестнице между первым и вторым этажом я догнал Аркадия Борисовича. Он поднимался медленно, держась за перила деформированными пальцами, и остановился на площадке, будто его там застали неотложные дела.
– А, Роман Дмитриевич! – он обернулся, и я увидел, что химик улыбается. – Первое место! В очередной раз мои поздравления. Я же говорил, что живая музыка решает.
– Решала переправа. И узлы. – поправил его я. – Ну и зарница, конечно.
– Не скажи. Дух! Настрой! А сколько народу к твоему костру подсело? Давненько я такого не видел. – он покачал головой. – Ладно, не буду задерживать. К Галине Сергеевне идешь?
– К ней.
– Ну-ну. – Аркадий Борисович пожевал губами, посмотрел куда-то в сторону и добавил уже тише. – Ты там это. Аккуратнее.
С чем именно аккуратнее, он не пояснил. А я и не спрашивал. Времени до первого урока не так много.
Кабинет завуча располагался в самом конце коридора, куда не дотягивался столовский запах. Табличка на двери сообщала фамилию, инициалы и должность. Ничего лишнего. И никаких изысков.
Я постучал.
– Войдите.
Внутри пахло бумагой. И все. Даже кофе здесь не водился, хотя, по моим наблюдениям, без него не обходилось ни одно школьное помещение с работающей розеткой. Вдоль стены стояли шкафы, и папки в них выстроились корешками по одной линии, словно кто-то специально поправлял с линейкой. Каждая подписана ровным, каллиграфическим почерком с одинаковым наклоном, и я подозревал, что, вынув любую, найду внутри такой же безупречный порядок.
Стол украшали всего три предмета: раскрытая папка, дорогая ручка и настольный календарь без единой пометки. Окно за спиной хозяйки кабинета выходило на школьный двор, но плотно закрытые жалюзи не позволяли увидеть происходящее снаружи.
Вокруг только работа. Ни цветочка в горшке, ни открытки, ни приклеенных за уголки детских рисунков, как в директорской. Ни одного. Даже случайного.
Галина Сергеевна сидела за столом прямо, будто проглотила кочергу. Очки на тонкой цепочке лежали на груди, а ручка на столе расположилась параллельно краю папки. Волосы собраны в тугой пучок, костюм застегнут под самое горло. Когда я вошел, завуч закрыла папку, положила ее точно по центру стола и подняла на меня глаза. Неспешно. Все находилось на своих местах, и она об этом прекрасно знала.

– Здравствуйте, Галина Сергеевна.
– Здравствуйте, Роман Дмитриевич.
Вот так вот? Ни презрительно брошенного «молодой человек», ни взгляда на мои кроссовки, ни паузы с целым абзацем непечатаемых символов. Просто ответ на приветствие, ровный и вежливый, как у кассира в банке.
Собранность – вероятность 84%. Сосредоточенность – вероятность 77%. Серьезность – вероятность 65%.
Я мысленно пробежался по истории нашего знакомства. В первый день, помнится, значилось раздражение вперемешку с неприязнью. Потом, после пары неудач, к ним добавилась ненависть, и показатели эти от встречи к встрече лишь росли. Сегодня же ничего подобного Психо не фиксировал. Ни злобы, ни презрения, ни даже раздражения. Передо мной сидел деловой представитель администрации, готовый вести конструктивный диалог.
Потеплела. Видимо, турслет подействовал и на нее. Первое место среди десятых классов кого угодно смягчит.
– Вы просили зайти. – напомнил я, поскольку стоять в дверях можно было долго, а до звонка оставалось всего ничего.
Сесть мне не предложили. Стул для посетителей возле стола имелся, но Галина Сергеевна на него даже не взглянула. Завуч сложила руки на закрытой папке и произнесла, не повышая голоса:
– Я делаю вам последнее предупреждение, Роман Дмитриевич. Уйдите из школы сами. Своим заявлением. Шутки кончились. Все, что было до этого, можете считать разминкой. А если вы снова меня не послушаете, – она выдержала небольшую, но тяжелую паузу, – пострадает не только ваша карьера. Под откос пойдет вся ваша жизнь. Как у Геннадия Петровича. Или хуже. Я говорю это один раз. И повторять больше не буду. Запомните. Потом будет поздно.
Галина Сергеевна не наклонялась вперед, не сверлила меня взглядом и не стучала ручкой по столу. Просто сообщила. Как расписание автобуса.
Про жизнь я, честно говоря, задумался. Карьеру у меня отнять было несложно, она умещалась в одну строчку трудовой книжки. А вот жизнь состояла из паспорта, выданного НИИНС, диплома Лесгафта, в глаза мной не виденного, и шестнадцати лет, неизвестных никому, включая меня. Если кто-нибудь всерьез начнет под меня копать, то лопата быстро достигнет дна. Так как копать особо нечего.
Вряд ли Влада и его институт напугает завуч обычной школы. Но жизнь она и правда попортить может. Причем не только мне. Кто знает, какие рычаги задействовались. Так что на всякий случай я решил уточнить:
– И каким же образом вы планируете это сделать?
– Узнаете. Но лучше бы вам до этого не доводить.
– Это угроза?
– Это информация к размышлению. – она чуть поправила папку, хотя та и так лежала ровно. – Угрозы вы видели раньше.
– И что изменилось?
– Я перестала тратить время.
Диалог получался коротким. Галина Сергеевна отвечала ровно на поставленный вопрос и не добавляла ни слова больше, а между репликами держала паузу в пару секунд, будто сверялась с внутренним регламентом. Карт она не раскрывала, но, судя по прежним выходкам, блефовать эта женщина не любит.
Тогда я решил зайти с другой стороны.
– Ваше предупреждение как-то связано с проводом в спортзале? Или с музыкой на уроках?
– Музыка на уроке не запрещена. – Галина Сергеевна сняла очки с цепочки, надела их и посмотрела на меня уже сквозь стекла. – Таких нормативных актов не существует. Подключение – другой вопрос. Но документы на линию я нашла в архиве. Акт приемки школьного радиотрансляционного узла от восемьдесят седьмого года и исполнительную схему прокладки к спортзалу. С подписью тогдашнего завхоза. – она сделала паузу. – Зная вас, уверена, что вы их тоже нашли.
– Разумеется. – ответил я. – Первым делом.
Ни в каком архиве я, естественно, не был и узнал о нем только что, из ее же слов. Но не сообщать же ей об этом?
Ведь что произошло? Она учла прошлый опыт и заранее ждала, что я подготовился. Все прошлые разы я оказывался на шаг впереди, и в дураках оставалась именно она. А видео с последней неудачной попытки до сих пор нет-нет да всплывало на телефонах детей.
Прежние победы сделали за меня половину работы. Мне же оставалось лишь не мешать.
Сосредоточенность – вероятность 91%.
Проценты подскочили. Перегруппировывается после удара. Значит, попал.
– Тогда мы друг друга поняли. – Галина Сергеевна сняла очки и вернула их на грудь. – Повторю, чтобы не было разночтений. Уйдите сами, Роман Дмитриевич. Это последнее предупреждение. Потом. Будет. Поздно.
Фраза прозвучала почти слово в слово, но весила теперь почему-то тяжелее. Словно гиря на втором подходе.
Я прикинул. За несколько недель в стенах этого здания я обрел пять эмоций, восстановил часть воспоминаний, достиг вместе с Психо восьмого уровня, мой класс занял первое место в городе, я жил, пусть и временно, за дверью с внутренним замком, и у меня вроде как появилась девушка. Причем такая, которая, выяснив, что мир сложнее, чем кажется, до сих пор со мной здоровается и принимает меня таким, какой я есть.
В Нарцесе за девять лет я не заработал ничего, кроме диагноза и прозвища. Уходить отсюда было все равно что выбросить лотерейный билет в нормальную жизнь, где половина цифр уже совпала с выигрышными.
– Работа в школе соответствует моим целям. – решительно сообщил я. – Я никуда не уйду.
– Я вас услышала.
Больше она ничего не добавила. Опустила взгляд на папку, будто меня в кабинете уже не было, и я понял, что аудиенция окончена. До звонка оставалось шесть минут.
Пятый «А» уже стоял в зале. Хотя вернее было бы сказать присутствовал. Двадцать три человека по списку, двадцать один в наличии, и все они находились в непрерывном движении, словно молекулы газа из учебника физики. Я дунул в свисток, включил колонки, и молекулы кое-как выстроились в шеренгу.
Разминка прошла как обычно. Бег, махи, наклоны, сто двадцать восемь ударов в минуту из четырех углов под потолком, и на восьмой минуте даже явившиеся как на казнь начали попадать в ритм.
Физиология. Ей все равно, хочешь ты или нет.
– Внимание, класс. – я нажал на паузу и хлопнул в ладоши. – Сегодня у нас по плану сдача нормативов по низкому старту. Вы к нему три урока готовились, так что сюрпризов быть не должно. Пятнадцать метров, две попытки, считается лучшая. Бежим по одному, по свистку. Стартуете раньше свистка – попытка сгорает. Вопросы?
Вопросы, естественно, не заставили себя ждать. Если бы хоть раз обошлось без вопросов, я бы уже открыл новую эмоцию. Удивление.
– А если я в первой попытке хорошо пробегу, вторую можно не бежать?
– Можно.
– А если во второй хуже?
– Считается лучшая. Я это только что сказал.
– А если одинаково?
– Стабильность – признак мастерства.
– А что это значит?
– Спросишь потом у Инны Робертовны.
– А когда…
– Сейчас!
Первым по списку шел Абабков, и он, разумеется, сорвался до свистка. Я вернул его на линию. И он снова фальстартнул, причем даже раньше, чем в первый раз.
– Попытка сгорела. – объявил я. – Обе.
– Роман Дмитриевич, ну можно третью? Я просто разогревался!
– Ты разогревался на разминке.
– Ну еще одну! Последнюю-припоследнюю, пожалуйста-припожалуйста!
Кто-то начал хихикать.
– Абабков, правила одинаковы для всех. Садись на скамейку. Пересдашь в другой день после урока. А пока – два.
Парень сел, но через полминуты уже подсказывал следующему, когда стартовать, и делал это с видом главного тренера.
Ну и зачем тут я тогда?
Дальше пошло лучше, и фальстартов почти не было. Вот что двойка животворящая делает.
Где-то на середине списка я подошел показать положение рук девочке, пропустившей пару уроков и упорно ставившей ладони за линию. Я присел и уперся предплечьем в пол. Под рукавом натянулся бинт.
Лена перебинтовала мне руку в воскресенье вечером, промыв все сначала перекисью, а потом чем-то из домашних запасов, от чего щипало сильнее, чем от самих царапин. Три борозды на предплечье оказались куда мельче, чем померещилось Алене в лесу. В темноте, с перепугу и при свете фонарика любая царапина выглядит как рана из военной хроники. При кухонной же лампе и в руках медсестры со стажем она превратилась в три полоски под бинтом.
Рукав олимпийки закрывал все целиком. За полчаса урока никто ничего не заметил, а пятиклассники замечают все, включая новые шнурки.
Я убрал руку с пола и поднялся.
– Вот так. Пальцы перед линией, а не за. Попробуй.
Девочка попробовала, пробежала и показала на две десятых хуже, чем нужно на двойку. Все потому, что до самого финиша она оглядывалась на подружек у стены и половину дистанции преодолела чуть ли не боком. Подружки снимали ее на мобилу.
– Ты куда смотрела?
– Никуда.
– На «никуда» у тебя ушло полторы секунды. Это два. Теперь смотри на стену. Там ничего интересного, зато путь прямее.
Вторая попытка вышла лучше. Не потому, что она послушалась, а потому, что подружки перестали снимать и сами встали в очередь.
Следующего пришлось буквально снимать со старта. Мальчик встал в стойку красиво, как на обложке спортивного журнала: голова опущена, спина ровная, пальцы на линии. Я свистнул. Он остался в стойке.
– Бежим.
– Я бегу.
– Ты стоишь.
– Я собираюсь.
Пришлось свистнуть еще раз, после чего он рванул и, как ни странно, показал время из первой пятерки. Видимо, в стойке накапливалась энергия. На втором заходе сборы со свистком снова не совпали, и улучшить результат не получилось.
Отличник Кузнецов пробежал обе попытки без замечаний, а потом подошел ко мне и попросил показать секундомер.
– Зачем?
– Сверить сотые. Вдруг вы округлили.
– Я записываю до десятых.
– А в нормативах до сотых.
– В нормативах для пятого класса до десятых. Я проверял. Хочешь, покажу таблицу?
Таблицу он прочитал, кивнул и отошел с видом человека, проверившего счет в ресторане: ошибки не нашел, но подозрения остались.
Последней на старт попыталась выйти девочка, весь урок просидевшая на скамейке в тапочках с зайцами.
– Форма где? – осадил ее я.
– Дома. Но тут бежать совсем мало! Вы же сами сказали – пятнадцать метров.
– В тапках и три метра много. Поскользнешься, а мне потом твоей маме объяснять, почему ты в гипсе. Не бежишь. В четверг придешь в кроссовках или кедах и сдашь.
– Это несправедливо!
– Это техника безопасности. Она вообще редко бывает справедливой. Но зато бывает безопасной.
Она надулась, села обратно и до конца урока смотрела на меня как на человека, отобравшего последний кусок торта. Уже облизанного. Прямо изо рта.
К звонку зачет сдали семнадцать человек из двадцати одного. Абабков пообещал, что в четверг «вообще всех порвет», и я не стал рушить его надежды.
На втором уроке шестой «Б» сдавал по той же схеме, разве что с поправкой на возраст: срывались до свистка реже, зато оспаривали каждую десятую с упорством адвокатов. А пятеро моих утренних бегунов честно отбегали лишний круг и на этом успокоились.
В девять сорок звонок выпустил их в раздевалки, и я остался посреди зала со свистком на шее, секундомером в кармане и окном до без пяти одиннадцать. В папке в тренерской лежала кучка грамот и благодарностей с турслета, и им явно не мешало бы переехать в приемную к Анжеле Владленовне. Мне-то они зачем? В рамочку поставить и на стену повесить? Пусть подошьет в личное дело. Добавим к фикции немного реализма.
По дороге в тренерскую я мысленно вернулся в кабинет на втором этаже.
Галина Сергеевна сменила тактику, это факт. Тихий голос, никакой агрессии, документы вместо чужих трусов. Но играла она по-прежнему на моем поле, а я на нем уже дважды выигрывал.
Кто молодец? Я молодец.
Глава 19
В приемной оказалось людно. По местным меркам, естественно. Целых два человека.
Людмила Анатольевна стояла за спиной у секретаря, опершись ладонью на спинку стула, и обе смотрели в один монитор. На экране мелькали фотографии: палатки, мокрые куртки, чья-то нога в кроссовке крупным планом, Варя с грамотой, Антон с грамотой, Гусев с грамотой и с закрытыми глазами. Родительский чат, надо полагать, выдал за выходные все, что накопил. При виде меня обе подняли головы и улыбнулись.
Удовлетворение – вероятность 83%.
Оживление – вероятность 71%.
Первое относилось к директору, второе к Анжеле Владленовне. Улыбались они, разумеется, фотографиям. Я просто вошел в удачный момент, как человек, заглянувший на кухню ровно тогда, когда пирог вынули из духовки.
[ ЧСС 72 → 84.]
– Знаю.
Это уже относилось ко мне. Восточные духи в этом помещении никогда не выветривались до конца, а в понедельник с утра, похоже, обновлялись.
– Роман Дмитриевич! – Людмила Анатольевна выпрямилась и одернула пиджак цвета вывернутого наизнанку льва. – А мы как раз вас вспоминали. Заходите, заходите. Чай не предлагаю, у меня через десять минут РОНО на проводе, так что в другой раз.
– Спасибо. Я ненадолго. – я положил на стол перед Анжелой Владленовной файлик с бумагами. – Грамоты и благодарности с турслета. Организаторы вручили, а мне их девать некуда. У меня даже гвоздя под них нет. Приложите к личному делу, пожалуйста.
– В личном деле им самое то. – кивнула директор и взяла посмотреть. – «Классному руководителю за первое место среди десятых классов Санкт-Петербурга». Вы понимаете, что это? Школа в этом соревновании уже лет десять ничего не занимала. Вообще ничего. Все уже привыкли, что нас туда возят для галочки. А тут первое. Это, между прочим, репутация школы, а не только вашего десятого. Вы отлично справились, Роман Дмитриевич!
– Это все дети. – ответил я, не желая присваивать чужие лавры. – Тихонова с узлами, Каунис на переправе, Сипатко с его заслоном. Я просто рядом постоял.
– Правильно стоять рядом тоже надо уметь. Только не все это понимают. – Людмила Анатольевна положила вынутые из файла бумаги обратно на стол. – Так. Напоминаю, что в конце октября у нас педсовет. Перед родительскими собраниями. Вы в курсе. Готовьтесь, Роман Дмитриевич, вам есть что рассказать. И не вздумайте отделаться пятью минутами, как в прошлый раз Кожемяко.
– Я не умею отделываться пятью минутами. Справлюсь за две.
Директор посмотрела на меня поверх прямоугольных очков и, кажется, решила не выяснять, шучу я или нет.
Правильное решение. Я и сам пока не знал.
– Подошью сегодня же. – Анжела Владленовна собрала стопку и выровняла ее о стол. – И копию сделаю.
– Опять на всякий случай?
– Опять. – она подняла на меня глаза, и в уголке ее рта что-то дрогнуло. – Случаи бывают разные, Роман Дмитриевич.
Людмила Анатольевна взглянула на часы, сказала «все, меня нет» и скрылась за дверью кабинета. Ручка со щелчком встала на место и замерла. Мы с секретарем остались вдвоем, и ее духи, по моим ощущениям, тут же стали гуще.
– А вы загорели. – Анжела Владленовна встала из-за стола и подошла не торопясь, как к витрине. – Два дня в лесу, и уже другой человек. Говорят, вы там героически спасали детей.
– Искал. Спасать не пришлось, девочка спала.
– Скромничаете. – она поправила мне воротник олимпийки, хотя тот в подобном не нуждался. – Мне рассказывали иначе.
[ ЧСС 96. Фиксирую рост вожделения.]
– А я его чувствую! Отстань.
Правила игры с Анжелой Владленовной я усвоил накрепко и после той истории в тренерской ни разу не нарушал. Не отшатываться. Не читать мораль. Не обесценивать. Она делает, я говорю. Если все четыре пункта выполнять одновременно, получается почти нормальный разговор, только с повышенным пульсом.
– Рассказывали, значит, неточно. – произнес я ровным тоном. – Я всего лишь дольше других не спал.
– Это тоже подвиг. – Анжела Владленовна улыбнулась и убрала руку с воротника, но осталась стоять на прежнем расстоянии. Сантиметрах в тридцати. Может, в двадцати пяти.
+1 к Адаптации. Поведенческая модель закреплена.
Прекрасно, когда работа оценивается по достоинству.
– Кстати, о подвигах. – она наклонилась к моему уху, почти как в тот раз в тренерской. – Я слышала, что в лесу вы были не один. С вами ходила…
Дверь приемной распахнулась без стука, и внутрь, с папкой под мышкой и сумкой на плече, ворвалась Алена. И замерла, будто налетев на невидимую стену. Ведь Анжела Владленовна в этот момент находилась от меня на таком расстоянии, что с порога могло показаться, будто…
Опять. Так же, как в тот раз. Кафе, задний двор, Кира, мокрое от ее слез лицо и крик обиженной девушки.
А ведь только все начало налаживаться…
Тогда между ее появлением и уходом прошло секунды две. Как раз хватит, чтобы развернуться и хлопнуть на прощанье дверью.
Прошла секунда. Другая.
Алена сделала шаг вперед.
Решительность – вероятность 86%. Раздражение – вероятность 52%. Ревность – вероятность 94%.
Подбородок у географички дернулся вверх, губы сжались в тонкую линию, а пальцы левой руки стиснули ремешок сумки так, что кожа на костяшках побелела.
Видимо, ей срочно требовалась подпись. Подписи, если их не поставить вовремя, портят людям все настроение.
Пыша жаром, Алена втиснулась между мной и Анжелой Владленовной. Именно между и именно втиснулась. Плечом, корпусом, папкой, сумкой. Настойчиво. Секретарю пришлось отступить назад, чтобы не упасть.
– Анжела Владленовна. – девушка обратилась к собеседнице с убийственной вежливостью и таким холодом, что окна в приемной должны были вот-вот покрыться инеем. Галина Сергеевна могла бы ею гордиться. – График дежурств по этажам на неделю уже готов?
– Готов, Алена Евгеньевна. – ответила секретарь легко, будто ее не пытались четвертовать взглядом. – Еще в пятницу распечатала. Вот, держите. Роман Дмитриевич, вам, кстати, тоже нужно расписаться.
– Но я же в спортзале.
– Все равно нужно.
Секретарь обошла стол, вынула из лотка лист и протянула Алене. Та взяла. Ремешок сумки она при этом так и не выпустила.
Анжела Владленовна посмотрела на Алену. Потом на меня. Потом снова на Алену, и взгляд ее задержался на побелевших костяшках.
– Ой, да бросьте. – она рассмеялась негромко и низко, в своей обычной манере. – Я ни на что не претендую. Вы, кстати, отличная пара.
Смущение – вероятность 94%.
Алена покраснела так быстро, что на ум невольно пришла ассоциация с членистоногими и кипящей водой. Прямо вспыхнула. Целиком. От воротника до корней волос. Будто внутри у нее сорвало клапан.
Девушка схватила график, пискнула «спасибо», развернулась и пулей вылетела из приемной.
Дверь за ней все-таки хлопнула.
– Эх, молодость. – вздохнула Анжела Владленовна, возвращаясь за стол. – Я за своим первым точно так же бегала. Только еще в школе. Ах, какой был мужчина!
Я промолчал. Моей реплики, по-моему, здесь не требовалось.
– Не заставляйте ее ждать, Роман Дмитриевич. – она открыла ксерокс и принялась копировать мои грамоты. Одну за другой. Без спешки. – Мы такие шаги делаем один раз. На второй уже духу не хватает.
– Учту. Всего хорошего.
– И вам не хворать. Ромео.
Роман, а не Ромео. Но кличка, если что, ничего так.
Я пошел дожидаться следующего урока.
Седьмой «А» сдавал низкий старт тем же конвейером, что и пятый с шестым. Свисток, две попытки, секундомер, редкие бессмысленные споры, и к концу урока я мог бы проводить этот зачет во сне. Чем, собственно, и собирался заняться в следующее большое окно.
Спать хотелось не по-человечески. Ночью на турслете толком восстановить силы не удалось по очевидным причинам. Я надеялся наверстать упущенное в квартире у Вороновых, но там сработал совершенно другой фактор. Сестра.
Лена встретила меня в дверях, отобрала рюкзак, усадила за стол и поставила передо мной тарелку с котлетами и пюре еще до того, как я успел снять куртку. Добавку она положила без спроса, пока я жевал первую порцию, а на мою попытку возразить заявила, что в лесу сколько ни ешь – все мало, и ей это прекрасно известно.
А потом она увидела бинт.
– Что с рукой? – тут же приняла стойку сестра.
– На сук напоролся. – как можно небрежнее бросил я. – В темноте.
Лена не ответила. Она принесла из ванной коробку с медикаментами, размотала перевязку Алены, промыла все перекисью, потом чем-то прозрачным и жгучим из собственного флакона без этикетки и перебинтовала заново так быстро и ловко, что я даже не успел напрячься. Руки медсестры знают работу лучше, чем голова.
В процессе Лена долго и внимательно смотрела на три параллельные полоски, оставленные когтями колдовской совы.
– Интересный ты сук нашел, Ром. – сказала она наконец. – Тройной.
Я промолчал. Она не стала повторять вопрос, только прижала край бинта и вполголоса высказала все, что думала про «эту вашу природу». Мол, нормальные люди ездят туда на шашлыки, а не за травмами.
Ни лешего, ни сову, ни ветер я не упомянул. В разговорах с сестрой магия отсутствовала как класс, и я не видел причин менять это правило.
За столом сидели долго. До полуночи. Влад задал много вопросов касательно работы Психо, выслушал итоги турслета в моей редакции, кивнул, поздравил с новой эмоцией и ушел спать. А Лена осталась.
Мы переместились на диван и сидели близко-близко, но ни симпатии, ни вожделения я не испытывал. Для общения с сестрой у меня имелась другая эмоция, полностью захватившая в тот момент мое сознание. Теплая. Уютная. Домашняя. От которой хотелось растечься жижей и забыть о завуче, ДРС, Психо, школьном вредителе и других, мелких и не очень, проблемах.
В общем, я поддался этому желанию, и Лена растеклась вместе со мной. Мы больше молчали, а общение наше проходило на каком-то совершенно другом уровне. Без слов. И лишь редкие реплики прорывались в эфир, чтобы недолго покачаться на волнах ночной тишины и раствориться в ней без следа.
– Сколько вас в палатке спало?
– Никто не спал. По крайней мере, я точно.
– Какие песни пели? Ты пел?
– Все пели. Я в основном слушал.
– Ты не замерз там?
– Нет, костер отлично согревает.
– А Гусев? Расскажи про него. Он мой любимчик.
– Заснул, сидя у сосны.
– Вот умора!
Про Алену сестра спросила трижды, всякий раз по-новому, а я трижды отвечал одно и то же.
– Она за тебя держалась? Всю ночь?
– Всю ночь.
– Ром!.. – Лена порывисто меня обняла, да так и осталась полулежать с головой у меня на плече. – Всю ночь?..
– Я же уже сказал.
– Скажи еще раз… – тихо повторила она, а плечо у меня отчего-то немного промокло.
Зачем ей это требовалось, я не понял. Возможно, собирала данные для отчета в НИИНС. Правда, в тех отчетах графа «держались за руки» мне пока не встречалась, и вряд ли Влад стал бы ее добавлять.
Эмоция «Родственные узы». Фоновая активность. Сильная.
Фоновая. Как холодильник на кухне: не замечаешь, пока не выключится.
Глубоко за полночь, наконец от меня отлипнув, Лена дала мне два указания:
– Своди ее как-нибудь в парк. Просто погулять. Не знаешь, что сказать – молчи. Молчать вдвоем – это тоже разговор.
– Принял. А второе?
– Платишь ты. И не спорь.
Я не спорил. После этого она наконец постелила мне на диване и погасила свет, но еще несколько минут из-за двери доносились звуки, похожие не то на смех в подушку, не то на короткие приступы кашля. Я поставил на кашель.
Спал я, по итогу, часов шесть. За двое суток.
Так что после седьмого «А» я залез на стопку матов в углу зала, лег и отключился с той же скоростью, с какой носятся по школе дети, проспав даже бесплатный школьный обед. К счастью, меня никто так и не потревожил. Главное, чтобы спящий на матах физрук не вошел в норму школьной жизни.
Девятый «А» приплелся последним уроком. Серый и вялый после шести предыдущих, и с неизменными телефонами в руках. Один мальчик так и вовсе взялся сдавать норматив, не выпуская мобилу, потому что «вдруг напишут».
Ему и правда написали. Прямо на финише. Я не знал, с кем он вел настолько важную переписку, но парень все бросил и взялся читать, не добежав до линии. Пришлось задействовать вторую попытку.
Другой уверял, что кроссовки у него второй раз за неделю в стирке, и я предложил ему передать матери мои соболезнования по поводу такой грязной обуви.
Остальные бегали как могли.
Могли они к концу понедельника не очень.
Звонок с седьмого урока девятый «А» встретил как амнистию. Они расходились быстро, на ходу натягивая куртки, и прощались уже из дверей.
– До свидания, Роман Дмитриевич!
– До свидания, Роман Дмитриевич!
– До свидания, Роман Дмитриевич!
– До свидания, Алена Евгеньевна!
– С каких пор меня зовут… – начал я, оборачиваясь, и не закончил.
Алена сидела на скамейке возле входа, положив сумку на колени и барабаня по ней пальцами. С детьми она прощалась вежливыми кивками, но смотрела только на меня.
Я собрал конусы, отнес секундомер и свисток в тренерскую, поправил маты после дневного сна.
Алена ждала.
Нетерпение – вероятность 81%.
Ничего необычного. В понедельник у нее шесть уроков, а значит, ждала она уже не пять минут, а почти целый час. Другой на ее месте давно бы плюнул и свалил домой, но Алена не из таких.
Последний девятиклассник вышел и закрыл за собой дверь. Алена сорвалась с места так, будто у нее за спиной взорвался фугас.
– Рассказывай! – выпалила она с блеском в глазах.
– Скажу честно: с Анжелой Владленовной у меня исключительно рабочие отношения. – принялся оправдываться я, ни капли не покривив душой. – После одной истории в тренерской я выработал…




























