Текст книги "Код доступа - любовь (СИ)"
Автор книги: Ника Орлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Подкатываю глаза. Свояченица в своём репертуаре.
Писать за рулём неудобно, включаю микрофон и говорю голосовым:
«Катя, не буду. У меня на это нет юридических прав, я Паше никто. Но и без этого, не стала бы претендовать, и ты об этом знаешь».
Прочитано. Тут же вижу её «печатает», а через минуту прилетает:
Катя: «Не обижайся, переживаю просто. Ты то не будешь, а эта Яна, откуда она только взялась!».
Не отвечаю, отбрасываю телефон на соседнее сидение. Как всегда, перевела стрелки, осталась хорошей и пушистой. Катя такая Катя.
Значит, Паша летит в Новосибирск… И я знаю, где остановится.
Неподалёку от квартиры свекрови есть мини отель с баром на первом этаже, куда он всегда захаживал, когда бывал в городе. Его школьный друг там хозяин. В последнее время мы останавливались с ним там, в люксе, который единственный на восемь стандартных номеров.
Сама судьба подсовывает шанс. Осмелюсь ли? Вадим прав – я застряла наглухо и нужно выбираться быстрее. Пожалуй, рискну, улыбаюсь, глядя через лобовое стекло. И адреналин, стучащий в висках при одной мысли об этом – первый по-настоящему живой импульс в моём сознании за эти месяцы.
Глава 17
Павел
Аэропорт «Толмачёво» гудит предновогодней суетой. Люди с чемоданами, гирлянды на стойках информации, навязчивая праздничная музыка и большая наряженная ёлка посреди этого улея, хотя до нового года без малого три недели.
Направляюсь к стойке регистрации, по привычке сканирую периметр на предмет чего-то необычного, и в груди, резко и болезненно ёкает.
Я вижу Лену.
Стоит у стойки кафе на островке быстрого питания, держа в руках бумажный стаканчик с кофе. На ней светлое длинное, шерстяное платье, сверху светлое пальто. Она смотрит в окно, на рулёжку самолётов, и в её профиле читается та же знакомая отстранённость, что и в ту ночь, когда она уходила из моего номера.
Секундный адреналиновый вброс сменяется мгновенной решимостью, идеей, закономерно падая в мозг призывом к действию.
Поднимаю глаза на табло вылетов прямо над её головой. Когда я заходил, объявили что заканчивается регистрация на Москву, кроме моего, в ближайшие полтора часа рейсов нет. Стало быть одним летим.
На стойке регистрации Аэрофлота работает моя бывшая одноклассница, резко меняю траекторию и иду туда. Пробираюсь мимо очереди, слава Богу, никто не возмущается.
Таня на своём месте, расплываюсь в самой своей обаятельной улыбке.
– Привет, красавица.
– Одинцов, какими судьбами? Мне сказали, Катя маму забрала в Москву. Ты наверное, к Толику? – имеет в виду моего друга и хозяина отеля, в котором я остановился.
– Толик с семьёй в Таиланде, я по делам приезжал. Квартиру мамину продал.
Она смотрит, умолкая, поняв причину продажи.
– Умерла Тамара Васильевна?.. – говорит совсем тихо.
– Угу, полгода уже.
– Мои соболезнования, Паш.
– Спасибо. Тань, реши один вопрос, – понижаю голос, когда вопросительно кивает. – Оказалось, что я с женой одним рейсом лечу, хотя до этого думали, что разными. Сделай нам посадочные рядом, желательно на первом ряду, мм? Хочу сюрприз сделать.
– Вот баламут, ничего не меняется, – улыбается Таня. – То есть, ей не говорить, что рядом билет Павла Одинцова.
– Естественно! Елена Одинцова, такая красивая, с каре.
– Да видела я её, вы же в прошлом году вместе на встрече выпускников были.
– Точно. Спасибо, Танюш, – кладу паспорт на стойку, она отдаёт мне посадочный, и я спешу ретироваться, пока меня не срисовали.
Лена
Первый ряд эконом-класса у иллюминатора прямо порадовал. На регистрации я встретила Пашину одноклассницу, перекинулись парой слов, она меня узнала, хотя мы виделись с ней всего один раз до этого. Я так понимаю, хорошее место у иллюминатора мне было выдано по блату.
Место рядом пока пустует, то, что у прохода, занял паренёк лет двадцати в огромных наушниках. Он даже не огляделся, едва успев присесть, включил в телефоне плейлист и практически моментально провалился в сон, уронив голову на грудь. Его молодость и способность отключаться в любых условиях вызывают во мне, что-то вроде лёгкой зависти.
Салон суперджета потихоньку наполняется, запах циркулируемого воздуха смешивается с ароматами одежды, проходящих мимо людей, слышны отрывистые команды стюардесс на родном и ломаном английском и щелчки закрывающихся багажных полок. Рядом с иллюминатором относительная тишина и холодок, веющий от стекла. За ним бетонная полоса, уходящая в серую, низкую дымку новосибирского дня.
Усаживаюсь поудобнее и зависаю на незатейливом пейзаже, в очередной раз уходя в воспоминания.
Эта поездка навсегда останется в моей памяти окрашенной в два цвета – свинцовую метель за окном и жаркое золото торшера в его люксе. До сих пор не могу избавиться от образа его ошеломлённости, когда разделась перед ним, его глаз, потемневших от желания. Запаха его виски и моего горящего в каждой клетке стыда.
Вадим говорил: «Посмотрите, что вы почувствуете после».
Третий день, как под микроскопом, я пытаюсь разложить на составляющие ту коктейльную бурю, что осталась внутри.
Что я почувствовала?
Физическую разрядку.
Мучительную и божественную, до дрожи в позвонках. Словно тело, жившее больше двух месяцев в анестезии, вдруг пронзили током под самое запредельное напряжение. Я поняла, что жива. Слишком жива.
Жгучую ностальгию.
Каждый знакомый жест, каждый звук, вкус его кожи и тактильные ощущения подняли на поверхность всё, что я так старательно заталкивала и хоронила навсегда. Это был не просто секс. Это было возвращение в утраченный рай, в тот дом, где когда-то мы говорили на одном языке тел.
И всепоглощающую, раздирающую на куски боль.
Потому что этот рай больше мне не принадлежит. Потому что я сознательно возвела между нами окончательную стену из его измены и своей лжи.
«Чувств больше нет».
Щит, который я выставила перед последней, ещё тлеющей крепостью своих чувств. Если бы я призналась, хоть намекнула, что всё ещё болит, это дало бы ему надежду. А надежда – та дверь, в которую он тут же попытался бы войти, с покаянием, с мольбой и обещаниями.
А я не могу этого допустить. Потому что простить измену – это последнее, что я могу в отношениях. Но и забывать я больше не хочу. Теперь точно знаю, что не хочу.
Это слишком дорого, чтобы отпустить. Это мой багаж. Тяжёлый, колючий, местами ядовитый, но мой. Отрицать это – значит убить часть себя и часть своей жизни. А ведь в ней по большей части приятные воспоминания. Мне ведь было с ним хорошо. И Вадим прав, я хочу научиться жить с этой памятью.
Этот крамольный эксперимент дал толчок к осознанию, что я не готова и, возможно, никогда не буду готова вычеркнуть Павла из своей истории. Не все раны заживают гладким шрамом. Некоторые остаются рубцами, как напоминание, как часть ландшафта души. И самое главное, чем помог мне психолог – это понять и принять. Моя обида не исчезла, она просто приобрела очертания общей трагедии двух не нашедших выхода из кризиса людей. Обидно? Да. Но я теперь понимаю, что Паша предал не только меня, он и себя предал. Потому что той ночью убедилась, что я ему нужна и наша химия всё ещё жива и желанна.
Достаю телефон, чтобы проверить время. До вылета 15 минут. Впереди – три часа полёта, чтобы попытаться отключиться, а если не получится, дать волю мыслям и погрузиться в пучину воспоминаний.
Краем глаза вижу мужчину, подошедшего к моему ряду кресел, он снимает куртку, кладёт её в отделение багажной полки и меня пронзает, словно стрелой.
Запах! До боли знакомый, не спутать.
Поворачиваю голову, поднимаю глаза. Встречаемся взглядами. Я ошалев, он – как будто не удивлён.
Кожа на спине и руках вспыхивает мурашками, в животе сжимается болезненный, сладкий комок. Сердце, только что бившееся ровно и устало, теперь колотится как пойманная птица, ударяя о грудную клетку изнутри. В ушах начинает шуметь кровь.
– Елена? – улыбается Одинцов. – Какая встреча.
Занимает своё место и всё с той же играющей на губах улыбкой, усаживается так, что оказывается ко мне вполоборота.
– Я вспоминал о вас. А вы?
Обалдеть! Смотрю не мигая. Он что, играет дальше?
– Вы так быстро исчезли, после той ночи. Даже телефона не оставили, ранили мне сердце и испарились. Несерьёзно.
Голубые глаза смотрят на меня с азартом и игривостью. Всё-таки, играет. Понимание вводит в смятение. Он… собирается флиртовать? Сейчас? Здесь?
Но мозг, решив за меня раньше, чем я успела решить да или нет, принимает игру.
– У меня не было в планах ранить вам сердце. А телефон незнакомым мужчинам я не оставляю.
– Ну, судьба, видимо, решила, что наша история на этом не закончилась. Раз уж мы оказались в одной железной птице, может познакомимся поближе? И предлагаю перейти на «ты».
Выжидающе сканирует мою реакцию. Меня всегда напрягало, когда в обыденной жизни Паша включал разведчика. Конечно, он всё понимает, что со мной происходит, и решил взять ситуацию в свои руки. И, черт возьми, это у него сейчас получается.
– Хорошо.
Самолёт начинает движение, по салону раздаётся щелчок, и загорается табло «Пристегните ремни». Одновременно на экранах включается трансляция по технике безопасности.
– Как прошла работа с мэром? И где твои сотрудники?
Мы поворачиваем вправо на взлётную полосу.
– Они остались ещё на два дня, а мне нужно быть в Москве – новый проект, начальство требует быть. Пришлось поменять билеты. А ты?
– Справился, тоже нужно быть на работе завтра.
– Чем занимаешься? – гулять, так гулять.
Как хорошо, что парень рядом нас не слышит. Одинцов это тоже просёк. Двое взрослых людей дурачатся, выдавая себя за незнакомых. Но я начинаю понимать, что мне общаться с ним в таком формате намного легче, чем было бы без этой игры. Ведь просто молчать не получилось бы, а три часа некомфортных разговоров…
Он улыбается, понимая, что я окончательно втянулась в его авантюру.
– Охранное агентство. Ничего интересного, рутина, – отвечает небрежно под обращение пилота к пассажирам, раздающегося из колонок. – Расскажи лучше о себе.
Мы разгоняемся, и отрываемся от полосы, стремительно набирая высоту. Но всё происходит фоном.
Облизываю губы, давая себе паузу собраться с мыслями и вижу, как Паша зависает на них.
– Тоже всё банально – работа, родители, подруги.
– А муж? – наступает он на бомбу, становясь серьёзным.
Но она обезврежена, взрыва не будет.
– Разведена.
Он прищуривается, на лице слабое недоумение. Слишком легко мне даётся эта фраза.
– Почему расстались? – взгляд цепкий, распознающий малейшие колебания зрачков.
– Изменил.
Паша складывает губы в тонкую, безрадостную линию. В его глазах на секунду мелькает что-то настоящее – не игра, не азарт, а вспышка секундной боли. Но он тут же гасит её, возвращаясь к роли заинтересованного, но не вовлечённого собеседника.
– Мудак… – в его голосе звучит искреннее презрение, которое заставляет меня внутренне вздрогнуть.
– Не сказала бы так категорично… – говорю, взглянув в окно, где облака уже расступились, открывая бескрайнее, холодное голубое небо. – На это были причины.
– Оправдываешь его? – в его тоне слышится удивление и… что-то ещё. Настороженность.
– Нет. Констатирую факт. Предательство не оправдывается. Но, чтобы его понять… иногда нужно посмотреть на ситуацию с другой стороны. – моё сердце всё ещё бьётся гулко, но голос звучит спокойно.
В этой игре есть своя магия, она даёт возможность говорить не предъявляя сказанное друг другу. – А у тебя? Семья есть?
– Больше нет… Тоже в разводе, – получается у него с сожалением.
– Причина?
– Та же. Я такой же мудак, как и твой бывший.
– Разлюбил?
– Нет. Сотворил самую большую глупость в своей жизни. Загулял с её студенткой.
– Оу! Цинично.
– Говорю же, мудак.
– Зато теперь свобода, можно смело крутить роман со студенткой.
Он цокает языком, мотая при этом отрицательно головой.
– Это было мимолётное увлечение, ничего общего с чувствами или… настоящим желанием быть с кем-то другим. Скорее побегом от реальности, попыткой что-то изменить… Тогда внутри была такая пустота, пытался залить её чем угодно. Алкоголем, поиском себя в новом деле, чужим вниманием. Эта девчонка… она была просто лекарством. Знаешь, когда хватаются за что-то… дурацкий совет полечиться настоем из горькой травы, когда у тебя неоперабельный рак. А вдруг поможет, хуже ведь уже не будет… А потом выпил это пойло, и понимаешь – какое дерьмо, оно не спасёт, это самообман. Но, уже выпил… А тут ещё и любимую женщину этим дерьмом напоил, разрушил всё – пять лет брака вдребезги…
Хриплый голос выдаёт сожаление, каждый его нерв, интонация – настоящую, неприкрытую боль. Он не играет сейчас, он кается. Пусть и в рамках этой странной игры, но слова адресованы мне, настоящей.
Слушаю, затаив дыхание. Внутренности сжимаются в болезненный комок. Вот так нужно было когда-то поговорить, посмотреть на всё сверху, понять причины, понять, что с нами происходит. Но мы молчали, чтобы не ранить друг друга, не выдать свою слабость, не показаться обузой… а в итоге уничтожили всё, что, что дало трещину, доломали, добили.
– А ты, что почувствовала, когда тебя предали? – смотрит Паша с желанием услышать такую же искреннюю речь.
Опускаю глаза на свои руки, на сжатые, белые от напряжения костяшки.
– Сначала ледяной ужас, – начинаю тихо, вытаскивая слова одно за другим, как осколки стекла. – Потому что мир, в котором я жила, вдруг рухнул, на моих глазах, с грохотом и пылью, оставив у моих ног руины. Потом злость. На него, на студентку, на себя, потому что не увидела, не почувствовала, что я больше не единственная. Хотелось крушить, ломать, кричать. А потом… потом пришла пустота. Такая густая, беззвучная, что в ней даже слёз не было. Как будто всё внутри вымерло. И самое страшное было не в том, что он изменил. А в том, что он оказался для меня чужим. Человек, которому я верила больше всех на свете, оказался незнакомцем. Я не смогла дать ему чего-то, чтобы он, будучи рядом, смог быть собой. У него был сложный период, и вместо того, чтобы рассказать, что он чувствует на самом деле, он молчал, ушёл в себя… а я пыталась его вытащить не понимая, вслепую, коряво, как могла. В итоге он нашёл то, что было нужно в другой…
– А сейчас, с этим пониманием, тебе легче?
– Не легче, просто потрясение улеглось, на смену пришло осознание. Раньше для меня это был конец света, а теперь – это просто конец нас. Жизнь продолжается…
– Конец вас или конец чувств? – не отрываясь, улавливает всё. Как сглатываю, как подёргиваются губы, как моргаю, чтобы не расплакаться. Включилось профессиональное, способность отделять правду от лжи по малейшему подёргиванию века.
– Нас…
– То есть, ты всё ещё его любишь?…
Пристальный взгляд голубых глаз держит в фокусе, не оторваться. Какой смысл врать, если он уже знает ответ, видит, как трещит моя броня. Его этому учили. Сначала в стенах новосибирского военного училища, куда он поступил с мечтой о разведке. Потом в Москве, в академии, куда отобрали лучших. И, наконец в конторе, где стирали всё лишнее и встраивали понимание человеческой натуры как сложнейшего механизма. Одинцова невозможно обмануть, если он включён, собран и не хочет, чтобы его обманули.
– Люблю… – срывается с губ тихо, сдавленно, как признание, вырванное под пыткой.
Тишина между нами становится тяжёлой и давящей. Побочными звуками фонит лишь гул самолёта и моё бьющееся в болевом припадке сердце. Признание вырвалось наружу, сломав хрупкий каркас нашей игры и всех наших защит. Теперь мы стоим в своих обломках, два раненых, потерянных человека, которые только что вывернули друг перед другом свои души и поняли, что это ничего не меняет. Любовь есть, а моста через пропасть нет. И по прилёте придется принимать реальность и расходится в разные стороны.
– Мне нужно в туалет, – выдавливаю, чувствуя, как подступают слёзы.
Дрожащими руками отстёгиваю ремень, встаю и, не глядя на него, выхожу в проход. Благо, туалет рядом с первыми рядами. Захожу, но даже развернуться не успеваю, не то, что закрыться изнутри. Одинцов появляется следом, заполняя собой всё тесное пространство кабины. Под моим ошарашенным взглядом закрывает автоматический замок за своей спиной.
Не дав опомниться, кладёт руки на бёдра, сжимает и притягивает к себе. Губами врезается в мои, жёстко, властно, без просьбы, без нежности. Уверенно и дерзко, понимая, что я в ловушке. Не только физически. Прочувствовал момент, я поплыла, приоткрыла дверь. И он не мешкая ворвался. Захват трофея, возвращение в знакомую, не требующую слов территорию.
Я должна бы оттолкнуть, мозг рикошетит пониманием абсурдности места и вообще всего, что происходит. Но тело предательски отзывается на это грубое вторжение, вспыхнув знакомым, запретным жаром. Все отчаянные эмоции моментально преобразовались в один мощный, слепой импульс.
На долю секунды он отрывается от моих губ, дыхание горячее и прерывистое. Разворачивает меня лицом к зеркалу над мизерной раковиной. В отражении вижу, своё потерянное лицо и его, возвышающегося сзади, с глазами, потемневшими до цвета грозового неба. В них бушует смесь отчаянного желания и потребность присвоить хоть не короткое время то, что сейчас снова стало на время своим, но выпорхнуло и тает на глазах.
– Я хочу тебя, – хрипит у виска, руки шарят по животу, вдавливая меня ягодицами в себя.
– Ты с ума сошёл! – вырывается у меня рваным шёпотом, но даже в собственном протесте слышится предательский трепет. – Тебе напомнить, где мы? Все наверняка видели, что зашёл за мной! Пассажиры в первых рядах, стюардесса…
– Ты должна мне, Елена Сергеевна. За ту ночь. Ты пришла за сексом, и я тебе не отказал. Теперь твоя очередь. Не думай о том, что за дверью, это незнакомые люди. Мы тоже незнакомые. Всего лишь ещё одна интрижка. Одна ночь в Новосибирске, один полёт в Москву. Никакой боли, обязательств, претензий, только здесь и сейчас. Расслабься и получай удовольствие.
Он продолжает игру, так легче обоим, так можно позволить себе многое, не оглядываясь на обстоятельства. Горячие губы скользят от виска по скуле, зубы влажно впиваются в венку на шее, вырывая из моих лёгкий сдавленный стон.
Одинцову пополам, он всегда жил и действовал по своей необходимости, а не по чужим правилам. Его никогда не интересовало мнение других о своей персоне. Сейчас тем более. Это я буду сгорать от стыда, выйдя из туалета и поймав на себе осуждающие взгляды. Но сопротивляться не получается, он, как и раньше, подавляет волю и туманит разум просто своим, таким близким присутствием. Руки уверенно двигаются по бёдрам, собирая гармошкой платье и поднимая вверх.
Следом пальцы скользят по колготкам и они трещат, разорванные, открывая доступ к белью. А дальше наша авантюра больше не стесняет меня, потому что одна его рука ныряет в декольте, прямо в чашку лифчика и сжимает грудь, вторая под ластовицу трусиков, туда, где я уже пульсирую влажным теплом. Языком проходится по коже, наклоняю голову вбок, давая ему полный доступ.
– Паша, это безумие… – шепчу, наблюдая в зеркале, как пьянеют мои глаза.
Последняя тень разума пытается протестовать, но тело уже вышло из-под контроля. Ноги подкашиваются, его пальцы начинают безжалостное, виртуозное движение внутри.
– Аааа! – выгибаюсь, громкий звук растворяется в гуле двигателей.
Безумие – всё, что у нас осталось на двоих, – отвечает хрипя от похоти, я чувствую его восставшую эрекцию. В перехваченном в зеркале взгляде – животная, неконтролируемая потребность.
Пальцы, знающие моё тело лучше, чем я, входят в меня глубоко и властно, выписывая внутри знакомые, сводящие с ума пируэты. Впиваюсь ладонями в холодную кромку раковины, чтобы не обрушиться на пол. Зеркало запотевает от нашего дыхания, застилая расплывчатыми пятнами наши отражения – двух, сошедших с ума в туалете самолёта на высоте десяти тысяч метров.
Он рвано дышит мне в ухо, втягивая ртом мочку, а потом язык горячей волной заполняет ушную раковину. Вздрагиваю в унисон каждому его движению, внутри всё сжимается в тугой, огненный узел, готовый вот-вот взорваться с ослепительной вспышкой.
Но он вынимает пальцы. Чувствую холодок на влажной коже, вижу, как расстёгивает ширинку джинсов, а затем его ладонь ложится мне на спину и мягко, но неумолимо наклоняет меня вперёд. Перед глазами белая дверца шкафчика с салфетками. Упираюсь в неё лбом, слышу, как на попе рвётся ткань. Паша не стал церемониться с моими колготками, просто доразорвал их насквозь.
Встречаемся глазами, токовый разряд проходится по позвонкам. Оттянув трусики в сторону, он входит. Долгим, наполняющим до предела, толчком.
Утробный рык мужского удовольствия заполняет кабину.
Дергаюсь в беззвучном крике и замираю, парализованная остротой, грубостью и… божественным, непередаваемым чувством возвращения. Это оно. Та доза, которой так не хватает, которая не отпускает, и это не только о физических ощущениях. Тело подрагивает в предвкушении, а душа заливается блаженством.
Вселенная сузилась до тесного пространства кабины, до жара его тела за моей спиной, до хриплого, влажного дыхания у виска и до его рук, сжимающих мои бёдра так, что будут синяки.
Он начинает двигаться. Не спеша, но мощно и безжалостно. Каждый толчок отдаётся гулким эхом внутри, раскатываясь горячими волнами. Теряю связь с реальностью. Нет стыда, нет страха, что нас услышат. Есть только дикий секс и это безумие, на которое мы оба пошли сознательно.
– Я люблю тебя, Лена. Невозможно люблю, – его голос – хриплый стон, полный той же потери, что и моё сердце. – Скучаю, подыхаю.
Губами прижимаются к моему плечу, к шее, целует и кусает кожу, оставляя засосы, которые потом придётся скрывать под одеждой. Но это будет потом…
Его ритм сбивается, становится неровным, прерывистым. Руки сжимают меня и прижимают меня ещё сильнее. Я чувствую, как он напрягается, как срывается дыхание. Сама уже на краю, внутренняя пружина закручена до предела. Мои приглушённые и глубокие стоны вторят его низким.
В этом сумасшедшем калейдоскопе звуков, в первобытной пляске тел, мы, утонувшие в разврате, отрываемся, наплевав на все приличия, упиваясь в зеркале своим порнофильмом, несёмся в одну точку – к желанной разрядке.
– Господи, Паша!!! – вырывается у меня, когда он просовывает руку между мной и шкафчиком под раковиной и находит клитор. Нажимает, точно зная, как, где и с какой силой. А потом ещё и ещё.
Это последняя капля. Взрываюсь ослепительной, сокрушительной волной. Вжимаюсь в него, мой крик глушит его ладонь, резко прикрывшая мне рот. Спазмы сотрясают с такой силой, что ноги подкашиваются, и только он, держащий меня в железной хватке, не даёт рухнуть. А следом, с подавленным, звериным рычанием, он тоже кончает, глубоко входя в меня в последний раз и замирая, прижавшись лбом к моей спине…
Тишину нарушает только гул самолёта и наше тяжёлое, сбитое дыхание. Паша не двигается несколько секунд, позволяя нам обоим прийти в себя. Потом медленно отпускает меня, застёгивает брюки, поправляет рубашку. Я одёргиваю платье.
– Прости, – говорит он тихо, без интонаций, всё ещё глядя на меня в зеркало. Не за это, а за всё. И я понимаю.
Но, ответить не получается. Слабость в коленях и приятная опустошённость – овладела телом. Я смотрю на него расфокусированным взглядом и понимаю, что не жалею. Возвращается стыд и мысли о том, что о нас сейчас подумают, когда выйдем отсюда. А говорить мне совсем не хочется. Хочется побыть одной. Одинцов понимает.
Его ладонь ложится на ручку двери.
– Спасибо, что не отказала…
Выходит.
Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, оставив меня в крошечной кабинке, пахнущей сексом, его Диор Фаренгейт и полным, оглушающим крахом всех надежд.
Проворачиваю защёлку, чтобы никто не вломился. Опускаюсь на крышку унитаза, обхватив голову руками. Тело сладко ноет, внизу живота пульсирует остаточным удовольствием, но внутри выжженная пустыня.
«Я люблю тебя, Лена. Невозможно люблю».
Не признание, а приговор. Обоим. Потому что этой любви некуда деться. Она, как и мы, застряла в этом самолёте между небом и землёй, между прошлым, которое невозможно вернуть, и будущим, которое невозможно представить.
Снимаю то, что осталось от колготок, выкидываю, всовываю босые ноги обратно в сапожки, хорошо, они до колена. Привожу себя в порядок и выхожу.
Идя на место, не смотрю на пассажиров. Лицо горит, кажется, каждый понимает, что происходило чрез стену. Какой ужас, они же не знают, кто мы друг другу. Выглядит всё так, словно меня просто оттрахали в кабине туалета. Случайный знакомый или даже незнакомый… Да, Лена, дожилась…
Не смотрю и на Одинцова. Занимаю своё место и устроившись поудобнее, закрываю глаза.
Притворяюсь спящей. Но за веками не темнота, а слайды из картинок. Его глаза и лёгкая небрежность в баре, наша страсть на белых простынях отельного номера, наш сдвиг в туалете. И его же предательство, которое лежит между нами непреодолимой пропастью.
Любовь есть, доверия нет. Желание есть, уважения нет. Страсть, оглушительная, всепоглощающая, а будущего ноль.
Самолёт мягко покачивается на струйных течениях. До посадки ещё больше часа. Самый долгий час в моей жизни. Потому, что теперь молчать невыносимо. А говорить, не о чем. Вернее, есть о чём. Но все слова уже сказаны. Остались только раны, которые мы только что снова, с болезненным сладострастием, разбередили друг другу.
И понимание, что, когда шасси коснутся посадочной полосы «Шереметьево», нам придётся встать и разойтись. В разные стороны. С этой любовью и с этой болью.
Он, кажется, тоже закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, но я знаю он не спит. Он, как и я, считает секунды до неизбежного конца этого безумного, отчаянного перелёта.
