Текст книги "Код доступа - любовь (СИ)"
Автор книги: Ника Орлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Глава 25
Павел
Вечер опускается на город тяжёлым, снежным одеялом. За окнами больничной палаты кружит метель, но здесь, за белыми стенами, тихо и тепло. Лена лежит с закрытыми глазами, но вижу, что не спит.
Я сижу на соседней койке и переписываюсь по работе, время от времени поглядывая на неё. Жалко не передать, в голове уже накидал план, как вывести виновных на чистую воду. А как наказать, я решу потом, но жизнь малиной не покажется. Пару часов назад разговаривал по телефону с Резником, он ох*рел от услышанного. Пообещал заманить Ксюху якобы на свидание, а я подъеду и там она у меня заговорит, если что-то знает.
– Паш, – слабо зовёт Лена, открывая глаза. – Сделай мне чаю, пожалуйста.
– Угу, – подрываюсь с места, на тумбочке соседней кровати стоит чайник и одноразовые стаканчики. Мне его любезно одолжили мужики из соседней палаты, пока не привезу из дома свой. Чтобы нам никого не подселяли отвалил заведующему отделением жирный новогодний презент в конверте.
Завариваю пакетик, Лена вымученно улыбается. У нас дома всегда только листовой, она всегда ругалась на эти пакетики. Я перешёл на них, когда съехал, после разрыва, а теперь и она осознает, что это всё ерунда.
Бросаю один кубик рафинада. Размешиваю.
– Есть не хочешь? – подношу ей стаканчик.
– Нет, поела же, Паш.
Улыбаюсь, на ум приходит банальщина по типу – тебе теперь нужно хорошо питаться. Но не озвучиваю.
– Чего ты улыбаешься?
Сажусь рядом, немного поднимая её, вместе с подушками, чтобы удобно было пить.
– Ты не представляешь, как я рад. До сих пор не верится, и внутри как-то все переворачивается, волнительно и ново. Эти ощущения, я ж никогда не мог себе представить, что чувствуют люди, когда ждут ребёнка.
– Я даже уснуть не могу, – признаётся она. – Всё время об этом думаю.
Негромкий стук в дверь прерывает разговор. Дверь приоткрывается и в щелочке показывается лицо тёщи.
– Можно?
– Да, – отвечает Лена.
Нина Степановна заходит в палату. За её спиной возвышается Сергей Петрович. Лица у обоих встревоженные.
– Леночка! Доченька! – приседает тёща на край койки, осторожно обнимает. – Вот же беда!
– А как ты так слетела то? – тесть рассматривает её критическим взглядом, полным жалости. По лицу вижу, что не верит в случайное падение. Если человек падает сам, он летит вниз с меньшей скоростью, может успеть сгруппироваться или зацепиться за что-то. А тут явно стремительное падение.
Он зыркает на меня, но я даю Лене возможность объяснить. Мне ещё предстоит выслушать повторную пилюлю от Сергея Петровича, потому что это всё результат моего загула.
– Пап… я так сказала по телефону, чтобы не переживали сильно… Меня толкнули.
– Кто⁈ – в один голос возмущенно восклицают родители.
– Я не знаю пока… Паша выяснит, – уходит она от прямого ответа.
Тесть переводит тяжелый взгляд с неё на меня. Я забираю у Лены почти пустой стаканчик из рук.
– Вы сможете побыть с Леной пару часов? Мне нужно съездить домой, взять её вещи, кое-какие мелочи. И заехать в одно место. Я быстро.
– Конечно, – отвечает Нина Степановна.
Беру у неё в сумке ключи, моя дублёнка внизу, в гардеробе, кладу телефон в задний карман джинсов и выхожу. Пусть Лена без меня сообщает новости, не хочу под их взглядами слушать вопросы – когда мы успели сделать ребёнка, будучи в разводе.
– Паша! – окликает сзади тесть, когда иду по коридору.
Поворачиваюсь, он догоняет.
– Ты знаешь, кто это сделал? – спрашивает с такой интонацией, что понятно, всё понимает.
– Не точно, но выясню. Сегодня-завтра.
– И кто под подозрением? Не твоя ли очередная любимая?
– Моя любимая лежит в палате за вашей спиной, – парирую недовольно. – Я обязательно докопаюсь до правды, тогда всё скажу. Виновные будут наказаны.
– А что ты недовольный такой? Я вижу, что не в бровь, а в глаз попал. Может, мне тебя расцеловать, что ты выяснишь и накажешь?
– Я вас не прошу петь мне дифирамбы, своей вины не снимаю. И как отца вас прекрасно понимаю. Теперь тем более, моего ребёнка тоже чуть не угробили.
– Что? – смотрит он на меня, как на придурка.
– Лена беременна, она вам сама всё расскажет, мне нужно идти.
Оставляю его с ошарашенным видом посреди больничного коридора и ухожу.
Быстрым шагом направляюсь к машине, в кармане звонит телефон. Достаю – Резник.
– Да, – коротко отвечаю, садясь в Мерс.
– Через полчаса Ксюха будет у меня. Сказал, что соскучился, купилась. – голос Серёги звучит спокойно, но я знаю друга, он тоже на взводе. Когда узнал что и как, матом крыл трёхэтажным. – Ты уже в дороге? – видимо слышно, что я в машине.
– Выезжаю.
Отключаюсь и завожу двигатель. Машина плавно выезжает со стоянки. Снег валит в лобовое, дворники монотонно скребут по стеклу, но я почти не замечаю дороги, мозг уже переключился в режим «работа».
Заезжаю домой, быстро собираю в сумку Ленины вещи – халат, тапочки, зарядку для телефона, косметичку. На мгновение задерживаюсь в спальне, где пахнет ею, перед глазами проносится наша последняя ночь. Глубоко вздыхаю и выхожу.
Ровно через полчаса паркуюсь у дома Резника.
Серёга открывает дверь сразу, будто ждал под дверью.
– Привет.
– Здорово, – жмём руки, переглядываемся, он кивает головой на гостиную, и я иду туда.
Ксюха сидит на диване, нога на ногу, в коротком платье, с бокалом вина. Увидев меня, дёргается, но быстро берёт себя в руки, натягивает улыбку.
– О, Паша! Привет.
– Привет, Ксю, – под видом того, что перечитываю смс, включаю на телефоне диктофон и кладу его обратно в карман. Сажусь в кресло напротив, так, чтобы видеть её лицо. – Давно не виделись.
Резник плюхается рядом с ней, наливает себе виски, пододвигает бутылку мне. Отрицательно качаю головой.
– Я за рулём.
– Как хочешь, – отхлёбывает и с лёгкой улыбкой смотрит на Ксюху. – А ты чего напряглась? Расслабься, все ж свои.
– Я не напряглась, – отвечает она. – Просто собирались провести время вдвоём, – косится на Сергея.
– А что втроём слабо? – включаю стёб, мне нужно её пошвырять по разным состояниям. Она не глупа, но ведомая. Янка ею всегда помыкала, но она удивительно верная в этой дружбе.
– Ты о чём? – улыбается в непонимании, уставившись на меня.
– А ты о чём подумала? – подключается Серый.
– Да ну вас! Хватит прикалываться.
– Хватит, – перехожу на серьёзный тон, чуть повышая голос, чеканя каждое слово. – Поговорим серьезно. Ты сегодня столкнула мою жену с лестницы в университете. Расскажи мне как и зачем?
Ксюха моргает, лицо на секунду становится растерянным, но она быстро совладает с собой.
– Я никого не толкала, что за предъявы?
– То есть, тебя не удивил сам факт, что преподаватель слетела с лестницы? Ты в курсе, да?
– Все в курсе, мы вышли из актового зала, где репетировали студенческий новогодний огонёк, а об этом уже все говорили. Ну… что упала.
Вяжется. Лене звонили коллеги с кафедры и сам декан. Но я вижу, что она нервничает, хоть очень старается этого не показать.
– Тебя видели, Ксюша! Есть свидетели, твою куртку срисовали.
В глазах появляется паника и страх. Но лицо держит.
– Какую куртку? Я вообще в актовом зале была.
– Твою. Синюю, лакированную. Которая сейчас висит в прихожей.
Зрачки расширяются. Даже сквозь тональный крем видно, как кровь приливает к лицу.
– Мало ли у кого какие куртки, говорю же меня там не было. Я вообще сегодня Елену Сергеевну не видела.
– Ксюх, Паша по-хорошему ведь спрашивает, – Серёга кладёт руку ей на плечо. Она дёргается, потому что жест отнюдь не дружелюбный. Больше похож на то, что её пригвоздили к дивану. – Тут не вариант на заднице ездить.
Она отставляет свой бокал.
– Я никого не толкала! Если кто-то такое может подтвердить, пусть мне в лицо это скажет! – выпаливает сорвавшимся голосом.
Броня трещит, мозг начинает работать в режиме нон стоп, выдавая первую защитную реакцию – нападение.
– Я сейчас скажу тебе в лицо, – снижаю громкость, чтобы мои слова точно и чётко попали в цель её восприятия в стрессе. – Тот, кто это сделал, будет наказан. Очень жёстко, по закону, – делаю короткую паузу, уничтожая её взглядом. – Я вижу, что ты знаешь больше, чем говоришь. Сегодня утром на мою жену было совершено покушение. Это статья, серьёзная. Усложняется ещё тем, что Лена беременна. И человек, совершивший это преступление, чуть не убил двоих.
Снова пауза. Лицо девушки меняется на глазах. Она больше не в силах скрывать эмоции, парализующий страх сковывает её намертво. Но я добиваю.
– Есть два варианта – либо ты всё рассказываешь, и идёшь просто свидетелем, либо я подключаю свои связи, ментов, и тогда разговор будет не здесь, а в кабинете следователя. Но ты автоматически становишься соучастницей. Знаешь, почему соучастницей?
Ксюха отрицательно машет головой, не соображая, просто на автомате. Смотрит на меня, и в её глазах плещется ужас. Переводит взгляд на Резника, ищет поддержки. Тот молчит, лицо каменное.
– Потому что я знаю, что это не ты сделала. Это была Яна? Зачем ты покрываешь её?
Она не выдерживает мой взгляд, начинает плакать.
– Я не думала, что она так сделает…
Переглядываемся с Серёгой. Лёд тронулся.
– Рассказывай, – смягчаю голос на полтона.
– Мы репетировали в актовом зале… в перерыве она подошла к окну и замерла. Я пошла глянуть, что там такое. Там стоял твой Мерс. Янка сказала, что хочет выйти поговорить, попросила куртку. Её пуховик остался наверху в аудитории…
– Дальше.
– Она ушла, а через десять минут вернулась, бледная, тряслась вся. Говорит: «Я её толкнула". Когда я поняла кого, начала ругаться с ней. Что совсем с катушек слетела, что это не поможет тебя вернуть, а только усугубит. Она не планировала этого делать, честно… Просто говорит: 'Шла по коридору и увидела Одинцову. А та мол, такая важная, счастливая, цокает каблуками… и в голове что-то щёлкнуло». Это был внезапный порыв, она очень пожалела, сразу же. Потом начала умолять меня никому не говорить.
– Она не пожалела, она испугалась, – жёстко парирует Резник. – Если бы не боялась разоблачения, сидела бы и тихо упивалась результатами своего поступка. И ты рядышком. Получается, ничем не лучше.
– Я не знала, что мне делать! – плачет Ксюша. – Она же моя подруга! Я не думала, что там так всё серьёзно.
– Вытирай сопли, поехали в отделение, – встаю с кресла. Бесит, что строит тут невинную овцу, а на деле запросто бы прикрыла эту мразь.
– В отделение⁈ – замерев смотрит на меня.
– Да.
– Но я же…
– Пойдёшь, как соучастница? – я записал разговор на диктофон. Ну ладно, – сдвигаю плечами. – Как хочешь.
Выхожу в прихожую, слышу, как она выговаривает Резнику, что он её обманул. Пригласил на свидание, а устроил допрос.
– Подрывайся и чеши с Пашкой, иначе я тебе не завидую, – у Серёги разговор короткий.
Ксюша выходит за мной и нехотя натягивает сапоги, шмыгая носом.
Уже в лифте, глядя на меня, как на врага, нарушив тишину, предъявляет мне.
– Не надо было кидать её. Янка такое не прощает.
Ухмыляюсь.
– Я таких, как твоя Янка, три десятка загоню без вести.
– Вот потому всё так. Поигрался и выкинул, она ж не подстилка.
– Она подстилка, и цена ей три копейки. И ты такая же. Скажи мне, кто твой друг…
– Зачем ты так? – смотрит обиженно.
– Как чувствую.
– Ну как я буду давать показания против подруги? – кажется, гнева Бакумовой Ксюха боится не меньше, чем закона.
– Ручкой. На бумаге. Все, не трахай мне мозги, без тебя тошно.
До самого участка не разговариваем. Там у меня знакомый сегодня на смене. Недавно познакомились, обращался к нему по одному объекту несколько раз, и как-то заприятельствовали. Объясняю ему, что к чему, он подключается оперативно. Заявление, протокол допроса, укладываемся в полчаса. Выходим из отделения. Не прощаясь, там и оставляю Ксюху, прямо у двери в метели. Сажусь и еду к Лене.
На следующий день
Наконец, снегопад прекратился. Серое низкое небо висит над городом, навевая легкую грусть. Так хочу сейчас оказаться дома, в нашей квартире. И Лена ноет уже, просит врача выписать её. Новый год на носу, а мы тут застряли. Но пока лучше под наблюдением, я теперь за двоих переживаю.
Солнечный спит. После вчерашнего разговора с родителями она мне твердо заявила, что больше не станет оглядываться в своих решениях и поступках на кого-либо. Потому что сначала была бурная радость, а после вопросы – ах как же так, вы же не жили вместе, что же люди скажут. Я только улыбался, представив свою тёщу – полицию нравов, и её возмущённое лицо.
Телефон вибрирует в который раз за день. Поставлен на беззвучный, чтобы поговорить, выхожу в коридор. Сегодня, как сговорились все, то по работе трезвонят, то Резник, то менты. Прикрыв бесшумно дверь, достаю телефон. Опа – Яна. Уже побывала у следователя, он мне отзвонился час назад.
– Алло, – подхожу к окну и вижу её, стоящую на крыльце больницы. Здорово испугалась, что аж сюда прибежала.
– Паша, привет… Я возле больницы, мне очень нужно поговорить, пожалуйста, – куда и подевался гонор.
– О чем мне с тобой разговаривать?
– Паш, очень тебя прошу, умоляю. Спустись, я всё объясню.
Охр*невшая напрочь, ещё объяснять собирается.
– Пять минут, – иду к лифту, всё же хочется посмотреть в эти конченные глаза.
Пока спускаюсь, внутри поднимается глухая, тяжёлая волна. Не злость даже – омерзение. Решила, что сможет разжалобить? С*ка, удавить хочется.
Выхожу на крыльцо. Останавливаюсь, засунув руки в карманы и смотрю, как она поднимается по ступенькам.
Жалкое зрелище.
На голове шапка, она её сроду не носила, всё красовалась шикарной гривой, лицо бледное, под глазами пролегли круги.
Равняется со мной, взгляд затравленный, глаза красные, ревела.
– Слушаю, у тебя пять минут, – смотрю с ненавистью. Я её действительно, после всего, ненавижу.
Она мнётся, оглядывается. Во дворе никого, только машины, занесённые снегом, да редкие прохожие, идущие по своим делам, им тоже не до нас.
– Паша, я не хотела, это… было что-то сиюминутное, помутнение. Я не думала, не понимала.
– Ты не понимала, когда толкала беременную женщину с лестницы? – мой голос звучит ровно, почти спокойно. Но она вздрагивает, будто я ударил.
– Я не знала, что она беременна…
– Это что-то меняет? В следующий раз, когда бахнет по голове помутнение, иди сама с лестницы спрыгни. А лучше из окна, таким, как ты не место в обществе.
Она закусывает губу, в глазах слёзы.
– Прости… Я просто в последние дни в таком состоянии…
– Угу, аффекта, да? Мне уже следователь сказал по телефону, на что ты бьёшь. Не выйдет, Яна. Я тебя хоть с аффектом, хоть без накажу.
– Паша! Я правда сожалею. Я готова извиниться перед Леной… перед Еленой Сергеевной. Хочешь, на колени встану, только заберите заявление, – заглядывает с мольбой в глаза.
– Нет! – говорю так резко, что она вздрагивает, будто пуля вошла в грудь. – Заявление никто забирать не будет, потому что писали его не мы, а свидетельница, которую ты же и впутала. Так что это теперь не моё дело органы разберутся.
– А если она меня оболгала? Может, это она столкнула? – по Янкиному лицу вдруг пробегает неприязнь. – Вот возьму и изменю показания, пусть эта предательница и отвечает!
– То, что ты мразь, Яна, я и без этого выпада знал.Делай, как знаешь, можешь себе затягивать следствие сколько угодно, итог все равно будет один.
– И ты позволишь, чтобы меня наказали⁈ – выкидывает с обидой. – ты, из-за которого всё и произошло⁈
– Не просто позволю, а очень сильно похлопочу, – кайфую от того, как она сходит с ума от безысходности.
– Но можешь хотя бы вывести на условный срок? Ты же можешь, у тебя связи, – начинает плакать.
– Могу, – подтверждаю спокойно. – И подключу. Все, какие есть. Знаешь, что тебе светит? Статья 111 УК РФ – умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Если докажут, что толкнула со злым умыслом – от двух до восьми лет. А умысел твой, Яна, следователь уже квалифицировал как личную неприязнь и месть. Показания Ксюши это подтверждают. Плюс отягчающее – беременная потерпевшая. Это вообще отдельная песня. Там сроки побольше будут.
Она делает два шага назад и оседает прямо на ступеньках. Садится, не чувствуя холода, обхватив голову руками.
– Я не хочу в тюрьму… – раскачивается, бормочет, как заведённая.
Смотрю на неё сверху вниз и пытаюсь понять, что чувствую.
Ничего.
Только ледяное, спокойное удовлетворение человека, который держит ситуацию под контролем и у которого, наконец, жизнь встала на свои рельсы.
Разворачиваюсь и ухожу, оставляя эту неприятную часть своей жизни навсегда. Выходя из лифта на этаже, с головой ухожу в другие мысли. Нужно будет ещё раз попросить Нину Степановну побыть с Леной, а я отлучусь на день. Клининг в квартиру вызову, ёлку поставлю. Нас выпишут тридцатого, там будет всего день, чтобы купить продукты на новогодний стол. Закажу в ресторане возле дома, но и тёща, знаю, навезёт кучу всего, тем более, что Лена лежачая сейчас.
Захожу в палату, она уже не спит. Улыбается, увидев меня. Тоже расплываюсь в улыбке. Синяки на лице сойдут не скоро, но изумрудные глаза светятся счастьем, и это самое лучшее лекарство.
– Проснулся, Зайчик Солнечный?
– Угу. Хочу кофе.
– Тебе же нельзя кофе.
– Я помню, но хотеть ведь можно?
– Можно, – сажусь рядом, поправляю полу распахнувшегося на груди халата. – Можем заменить зелёным чаем.
– Так себе замена… Но я готова отказаться от кофе даже на всю жизнь. Потому что моя причина стоит любых неудобств.
– Не твоя, а наша.
Наклоняюсь, целую в губы. Нежно, невесомо. Там едва покрылись коркой раны.
– Наша, конечно, – поправляется Лена.
Смотрю в её глаза – лучистые, смотрящие на меня так, как не смотрели уже много месяцев. Без боли. Без обиды. Просто с любовью. И внутри вдруг становится так спокойно и тепло, как не было никогда. Даже в самые лучшие наши дни до всего этого дерьма. Сейчас всё иначе, глубже, осознаннее.
Сижу рядом, держу за руку, чувствую под ладонью тепло её пальцев. Где-то там, под рёбрами, больше не болит. Вообще. Только тихое, огромное, на всю грудину счастье. Потому что она здесь. Потому что мы снова вместе. Потому что внутри неё наша маленькая жизнь. И больше ничего не важно. Ни прошлое, ни обиды, ни проблемы на службе. Всё это пыль. А здесь настоящее. Родное, выстраданное и такое любимое.
Эпилог
Прошло два с половиной года
Лена
Август в этом году выдался на славу – жаркий, щедрый, прямо сейчас пахнущий яблоками и скошенной травой, потому что мы подъезжаем к родительской даче.
Ночью мы вернулись из Сочи, и мама уже с утра оборвала телефон, что они ждут нас на ужин.
Ванька до сих пор пребывает в состоянии тихого восторга, который то и дело прорывается воспоминаниями о море. В прошлом году он был маленький, а сейчас уже куча эмоций.
Паша паркует машину у знакомого до боли штакетника. Ещё не заглушив двигатель, с заднего сиденья слышится нетерпеливое копошение.
– Деда! – Ваня уже ёрзает в своём кресле, пристёгнутый ремнями, и тычет пальцем в окно, увидев распахнутый во дворе гараж.
Оборачиваюсь и улыбаюсь. Сквозь лобовое стекло видно, как папа колдует у старого верстака, я его ещё школьницей помню. В руках у него то ли секатор, то ли какой-то садовый инструмент.
– Отстёгивай уже, – разрешаю я, и Паша, заглушив машину, выходит, чтобы вызволить наследника из плена автокресла.
Он, как маленький ураган несётся в раскинутые руки деда, тот уже вышел на звук подъехавшего Мерса.
– Дедааа! – ноги в сандаликах смешно мелькают, подошвы шлёпают по гравию.
Папа смеясь подхватывает своё мелкое счастье в кепке.
– Это к нам приехал? – голос у отца становится мягким и задорным. Он подхватывает внука, подбрасывает вверх. – Поправился что ли? Закормили тебя морскими сладостями?
Ваня хохочет.
– Нет, дед. В мое всё соёное. И вода и камески.
Мы с Пашей подходим улыбаясь. У него в руках два пакета – гостинцы с моря – гранатовое домашнее вино, персики, миндаль. Подарки, сувениры и всякая всячина типа ракушек и камешков, которые Ваня приволок всем родственникам. Своего часа ждёт ещё пакет для Кати с Русланом и Даньки.
Здороваемся, папа целует меня, жмёт руку зятю и приглашает во двор. Там стол под старой яблоней уже накрыт скатертью, мама и приборы успела разложить.
Она выходит на крыльцо с кувшином компота, видит нас и расплывается в улыбке.
– Ну наконец-то, я уже картошку разогревала. Ванечка! Родной мой! – она подхватывает эстафету, принимая внука из рук деда, сунув кувшин мне. – Загорел-то как! Подрос.
Ванька, не сопротивляясь, чмокает бабушку в щёку и тут же выворачивается, чтобы она опустила его на землю. Дед, пока шли к крыльцу, пообещал ему показать соседских кроликов.
Достаётся и нам поцелуев и объятий от мамы.
– Это вам гостинцы, Нина Степановна, – показывает на пакеты Паша.
– Ой, спасибо, дети. Неси в дом. Леночка, помоги мне. Вот куда они пошли⁈ – возмущается глядя вслед папе с Ваней.
– Смотреть кроликов, – сообщает Паша, обходя её, и идет в дом.
– Ну знает, же, что уже готово, ну! – возмущается она.
– Мам, еду пока вынесем, руки с дороги помоем, успеем, – улыбаюсь на её хлопоты, ей бы быстрее собрать всех в кучу.
– Ладно, ладно. Я пойду духовку выключу, штрудель поди готов.
– Точно готов, – вклинивается в разговор Паша, когда заходим за ним. – Я по запаху слышу.
– Я два сделала, один домой вам завтра заверну. Вы же с ночёвкой? – смотрит на него вопросительно.
– Если не выгоните, – смеётся Одинцов.
– Да хоть на неделю оставайтесь.
– Угу, – киваю, улыбаясь.
Через неделю и щепки полетят. Паша долго мамино гостеприимство не выдерживает. Уже завтра начнёт поучать, как мы живём неправильно, деньги расходуем неправильно. Ваню Пашка слишком муштрует, я рано на работу вышла, могла бы ещё полгодика в декрете посидеть, потому что Ваня, как пошёл в сад по весне, несколько раз уже переболел.
В общем, всё, как всегда, только я теперь другая. Иначе воспринимаю, иначе живу. Родительское мнение слышу, но поступаю, как сама считаю нужным. Мой Одинцов выпивает уже вторую рюмку папиной вишнёвой настойки и веселеет на глазах. Мы всего пару раз себе позволили вина на террасе номера в Сочи, с ребёнком не расслабишься, а сейчас он понимает, что есть бабушка, на которую его можно спихнуть и похоже, решил расслабиться по полной. Подливает и мне вино, когда поглядываю, мол, хватит, шепчет:
– Ты мне сегодня раскованная нужна.
Подкатываю глаза.
– Ничего, что родительская спальня через стену?
– Я тебя ночью к озеру прокачу.
Прокашливаюсь, делаю вид, что будничном шептались. За столом, слава Богу, всё внимание на Ваню.
Павел
Стол под старой яблоней ломится от тёщиных разносолов. Картошка с укропом, малосольные огурцы, которые Нина Степановна солит так, что не оторваться, утка с яблоками и грибы, тушёные в сметане.
Ванька сидит между нами, на детском высоком стуле, у него и тут и в квартире у Лениных родителей полный арсенал, начиная со стула и заканчивая персональной детской посудой. Он активно работает ложкой, умудряясь при этом без умолку тараторить, отвечая на вопросы.
– А рыбок же видел, внучек? – спрашивает Нина Степановна.
– Угу, маеньких и дефинов, бойсых. Они пыгали и мяцьом игаись. Вот так, высоко, – пытается изобразить сын момент из представления в дельфинарии, задирает голову к небу, едва не опрокидывая чашку с компотом.
– Осторожно, Ваня, – Лена подхватывает чашку и ставит подальше. Но сын уже переключился на деда, который уточняет сколько было дельфинов.
Мы уже плотно подкрепились. Я допиваю компот и отставляю стакан. Ваня тем временем добивает свою порцию штруделя, и я замечаю, как его веки тяжелеют. Ночная дорога даёт о себе знать, мало поспал, утром вскочил ни свет, ни заря, и после бабушкиных угощений на свежем воздухе заметно сдаёт позиции
– Что-то наш путешественник носом клюёт, – улыбается Лена, взъерошивая сыну волосы.
– Не клюёт, – возникает он, но трёт глаза.
– А пойдём, покажешь мне ракушки, которые ты нам привёз, – поднимаясь из-за стола, говорит Нина Степановна и тянет к нему руки. – Наберём ванную, насыпем их туда, покажешь мне, как они в море лежат.
– Да, подём! – оживляется Ваня и с удовольствием идёт к ней на руки.
Тёща подмигивает Лене, что мол, я его уложу. Она кивает. И поднимается убрать лишнюю посуду.
Когда уходит в дом, Сергей Петрович предлагает по сигарете. Прикуриваем, он наливает ещё по одной, подставляет рюмку, чокаемся. А выпив, затягивается и медленно выпускает дым.
– Новости знаешь, Паш?
– Если вы про контору, то да.
Резник звонил почти сразу, как мы уехали, сказал, что у них проверки и Березанова отстранили от должности на период служебного расследования.
– Позавчера назначили Чалова. Пока временно исполняющим, но этот останется. Помнишь его?
Помню ли я Чалова? Пересекались. Толковый мужик, старой закалки. С ним мой тесть работал ещё во времена Афгана, когда-то разговорились, рассказывал. Они тогда ещё не были большими начальниками.
– Хороший выбор, – киваю.
Пауза. Тишина нарушается только стрекотом кузнечиков где-то в траве и далёким лаем собаки с соседского участка.
– Я наведался к нему перед выходными, попросил, пока чистки идут, поднять твоё дело. Рассказал, как было.
Я даже дышать перестаю. Сигарета застывает меж пальцев.
– И?
– Звонил сегодня утром. Просит, чтобы ты в понедельник пришёл. Лично. Хочет поговорить.
В груди разливается что-то горячее. Перед глазами картинки моего ухода, деловая, но ничего не смыслящая рожа Березанова, и замаячившая надежда разрастается в желание восстановить справедливость. Это не просто шанс, это реальная возможность.
– Пойду, конечно. Во сколько?
– Он в понедельник, после планёрки скажет время.
– Спасибо, Сергей Петрович.
– Спасибо скажешь, когда эти бумажки липовые признают клеветой и виновные понесут ответственность.
– Ну, если Чалов не изменился, с тех пор, как я с ним пересекался по работе, то уверен, он докопается до истины.
– Докопается. Я как за себя попросил.
– Спасибо, – смотрю с благодарностью.
Он кивает в своей манере. Без пафоса, по-мужски. Как всегда, верный своим принципам и военной выдержке. Не стал звонить по телефону, не стал говорить при женщинах. Как говорится, разведчик должен три раза подумать, прежде чем один раз сказать.
Мы с ним, после нескольких месяцев натянутых отношений, всё-таки нашли общий язык. А окончательно он оттаял, когда родился Ванька. Да и я поводов для сомнений не даю, в корне переоценил многое. С новыми смыслами жизнь бьёт ключом, что ещё нужно?
Делаю последнюю затяжку, затаптываю бычок. Смотрю на крыльцо, как Лена спускается к нам.
– Вы наелись? Можно убирать? – смотрит на остатки настойки в графине, понимая, что мы пили ещё. – Паш! – возмущенно смотрит на меня.
– Лена, – говорит Сергей Петрович, – иди вон Ванькой командуй, ты чего мужику в рот заглядываешь, у нас тут мужской разговор.
Поднимаю брови вверх, мол поняла? Улыбаясь, тяну ее на руки, усаживаю на одно колено.
– Уснул непоседа?
– Еле из ванны вытащили, мама присыпает.
– И я пойду прилягу, – поднимается тесть. – Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – отвечаем почти в один голос.
Лена
Стемнело незаметно, по-августовски мягко. Воздух пропитался вечерней прохладой и запахом ночных фиалок с маминой клумбы. В траве неумолимо стрекочут кузнечики, где-то вдалеке залаяла собака, ей откликнулась другая, и снова тишина, наша особенная, дачная тишина, в которой каждый звук слышен за версту. Я помню её ещё со времён, когда мы переехали в Москву. Родители купили захудалый участок, а со временем папа построил небольшой кирпичный домик.
Встаю с Пашиного колена.
– Поможешь мне убрать со стола?
– Конечно, чем быстрее уберём, тем быстрее ты освободишься.
Ухмыляюсь, вспомнив, что когда-то был такой же случай, когда мы ещё встречались. Папин День рождения отмечали на даче, и мы приехали поздравить. Мама, разумеется, постелила нам в разных комнатах, Паше в гостиной на диване. Когда гости разошлись, мама мыла посуду, а я сносила всё в дом. Одинцов помогал, чтобы побыстрее украсть меня и свалить куда-нибудь подальше, в тёмные места для поцелуев. А потом мы, прихватив плед, пошли на озеро и…
– Ты так улыбаешься, что я понял о чём ты вспомнила, – складывая тарелки в стопочку, говорит он.
– О чём? – поднимаю на него глаза, давя улыбку.
– Как я трахал тебя на озере, а потом по утру ты втирала маме, что мы сидели на лавочке, в центре, возле магазинов.
Смеюсь, словно вчера было.
– Забавно, – говорю, глядя на тусклый свет из окна спальни, где спит моё маленькое чудо. – Тогда я думала, что это самый крутой побег в моей жизни. Украдкой, под покровом ночи, с парнем, от которого бабочки в животе.
– А сейчас? – Паша приостанавливается с грудой посуды, мы уже у крыльца.
– А сейчас мой самый крутой побег – это когда Ванька засыпает, и у нас есть несколько часов тишины и время на себя.
Прохожу в дом, он за мной.
– Тебе не кажется, что у нас кризис?
– Какой кризис? – уточняю с улыбкой. Ставлю посуду в мойку, забираю тарелки из его рук и отправляю туда же.
– Несколько часов тишины, пока Ваня не проснётся – офигеть, романтика.
– Вот такая романтика, – говорю назидательно, мол мы теперь родители, что имеем.
Но Паша, обхватывает мою талию и притягивает в себе.
– Поехали на озеро, Солнечный. В машине есть плед и бутылка вина, – понижает голос, упираясь лбом в мой лоб.
– Вино точно не буду, у меня от гранатового еще в голове шумит.
– Значит, всё остальное будешь? – лыбится Пашка, пьяно облизывая нижнюю губу.
Усмехаюсь, попалась.
– Поехали, сейчас посуду в посудомойку загружу. Возьми из сумки мою ветровку.
* * *
На озере тишина и приятный влажным воздух, Пахнет ряской и хвоей вековых сосен. Над головой ни облачка. Звёзды так низко, что кажется, протяни руку и достанешь.
Я сижу на пледе, расстеленном на берегу, почти у самой воды, Паша улёгся рядом, положив голову мне на ноги. Травинка, зажатая в зубах, лениво перекатывается с одного уголка рта в другой. Глаза уже привыкли к темноте и мне видно каждое его движение в свете луны.
Только что у нас был невероятный секс на свежем воздухе, и я ловлю мега дозу полного релакса.
– Как тут спокойно, – говорю, глядя вдаль.
– Угу, – согласно мычит он, жмурясь от удовольствия, потому что я запуталась пальцами в его волосах и перебираю, чуть массируя кожу.
– Ты не уснул?
– Нет, думаю.
– О чём?
– В конторке проверки, меня вызывают на разговор. Там поставили человека, с которым приятельствует Сергей Петрович, он похлопотал, чтобы подняли моё дело. Предполагаю, что скоро реабилитируюсь.
– Ничего себе! Снова позовут на службу.
– Сто процентов, – как-то очень спокойно говорит он.
– Пойдешь?
– Нет. Дважды в одну реку не входят.
– Это мне говорит человек, который дважды женат на одной женщине? – улыбаюсь.
– Ты – это другое. А на работе… я уже привык, что не надо ни перед кем стоять по стойке смирно, сам себе начальник. Есть время на семью. Захотел себе отпуск в августе – пожалуйста, закапризничала моя жена – повез в Париж.
