Текст книги "Код доступа - любовь (СИ)"
Автор книги: Ника Орлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Глава 24
Павел
В салоне тепло, печка работает на полную, но меня пробирает холод. Смотрю на часы. Пятнадцать минут. Пятнадцать гребанных минут прошло с тех пор, как написал ей смс, что я на месте, но оно не прочитано. Никогда не верил в предчувствия, учили работать с фактами, с оперативной информацией. А тут просто кожей чувствую – что-то не так.
Затягиваюсь. Выдыхаю дым в приоткрытое окно. Снег залетает внутрь, попадая на руку и лицо. Лена не любит, когда я курю в машине, но сейчас не вариант на улице, зажигалку не зажжешь даже.
Ну где же ты, Солнечный мой?
Телефон молчит. Набрать самому? Не хочу доставать. Сказала же экзамен, потом зачётки, ведомости.
Входная дверь здания распахивается. Резко, наотмашь. Я даже выпрямляюсь в кресле, выбрасываю недокуренную сигарету в снег.
На крыльцо выбегает женщина в синем халате. Уборщица, растерянная, бледная, крутит головой по сторонам. Увидев мою машину, срывается прямо ко мне, размахивая руками, скользя по наледи.
Я опускаю его.
– Мужчина! Пожалуйста, помогите! – голос срывается на визг, глаза круглые, испуганные. – Там женщина упала! На лестнице! Скорую надо, быстрее! Или может, в больницу её!
В груди всё обрывается. Беззвучно. Резко. Как будто кто-то перерезал струну.
Я уже не слышу, что она говорит дальше. Не спрашиваю, какая женщина. Не уточняю, где упала.
Я просто знаю.
Дверь машины летит в сторону, даже не закрываю. Ботинки скользят по снегу, лечу к крыльцу, сшибая плечом дверь. Вестибюль пустой, только вахтёрша охает, глядя на меня. Не вижу её. Лестница. Туда, налево, к цокольному этажу.
И там, на холодном кафельном полу, у подножия лестницы она.
– Лена!
Мой крик разрывает тишину. Падаю рядом на колени, даже не чувствуя, как бетон врезается в кости. Руки трясутся, когда я тянусь к ней. Трогать нельзя, нельзя двигать, но я не могу не трогать. Она лежит неестественно, рука вывернута, нога подогнута.
Лицо…
Господи!
Щека разодрана в кровь. На скуле, прямо на глазах, расползается синюшный, страшный кровоподтёк. Губа разбита. Ресницы не дрожат. Она не открывает глаза.
– Лена! Лена, бл*дь, очнись! – голос хрипит, срывается, я сам себя не узнаю.
Осторожно, безумно осторожно провожу пальцами по её виску, убирая волосы с лица. Она такая холодная. Такая бледная. И только огромный синяк на скуле наливается цветом, становясь всё ярче, всё страшнее.
Из её груди вырывается тихий, сдавленный стон.
Аккуратно, как только могу, поднимаю её с пола и несу на улицу к машине.
– Какая тут больница поблизости? Спрашиваю у уборщицы следующей за нами с причитаниями, женщина плачет.
– Я сейчас расскажу, как проехать, тут рядом, минут семь.
На улице веки у Лены чуть вздрагивают, реагируя на смену температуры, но не открываются. Она стонет снова, тихо, жалобно, и этот звук разрывает меня изнутри на куски.
– Скорая скоро приедет! – кричит вахтёрша с крыльца вдогонку. – Я вызвала, сказали, выезжают!
– Не нужно скорую, сами доедем! – отвечаю, не поворачиваясь.
Уборщица на автомате открывает мне пассажирскую дверь, усаживаю Лену, кнопкой медленно откидываю спинку сидения, пристёгиваю ремнём.
Наклоняюсь к самому уху, шепчу, срывая голос:
– Сейчас, моя хорошая, тебе помогут. Только живи, слышишь? Солнечный мой, пожалуйста…
Забираю её сумку, которую мне тычет женщина, видать подобрала. Благодарю, сажусь за руль и молюсь всем богам, в которых никогда не верил, только бы она открыла глаза. Только бы все было хорошо.
Час спустя. Городская больница.
Лена
Сначала просто понимаю, что я есть. Потом, что мне больно. Голова гудит, каждое биение сердца отдаётся в висках тупым, пульсирующим молотом.
Пытаюсь разлепить глаза. Тусклый свет бьёт по зрачкам, заставляя зажмуриваться. Но я успеваю понять – я в больничной палате. Боже, я падала. Со ступенек.
На фоне окна расплывается, а потом приобретает чёткие очертания мужской силуэт.
Паша.
Он стоит у подоконника, спиной ко мне, и смотрит куда-то в серое, снежное небо. Плечи напряжены, руки скрещены на груди. Знаю этот жест. Думает.
Шум в голове на секунду стихает, и я слышу, как тихо в палате. Только писк кардиомонитора где-то слева и его тяжёлое, едва уловимое дыхание.
Он чувствует мой взгляд. Резко оборачивается, будто я позвала его вслух. Взгляд голубых напряжённых глаз останавливается на моем лице. И в ту же секунду меняется, становится мягче, хотя тревога никуда не уходит.
– Лена…
Он у кровати раньше, чем успеваю моргнуть. Садится на стул, придвинутый почти вплотную, берёт мою руку. Ладонь у него горячая, шершавая, родная.
– Напугала меня. Как ты? – голос севший, всё ещё тревожный. Что болит?
– Всё… – чувствую, что лицо распухло, говорить даже больно.
– Ты сама упала?
– Паш… Я… не помню. Только падение. Лестница. Удар… – морщусь, потому что картинка вспышкой пронзает мозг: бетонные ступени, летящие навстречу, хруст, боль. – А дальше… пустота.
Он сжимает мои пальцы. Осторожно, будто боится раздавить.
– Ты упала с лестницы в университете. Я как раз приехал за тобой… У тебя сильное сотрясение, и думаю, переломы. Но окончательно скажет врач. Он скоро придёт, – добавляет тише. – Пока ты была без сознания, сделали полную диагностику. КТ, рентген, всё посмотрели. Жду, когда вынесет вердикт.
Я киваю и тут же зажмуриваюсь от резкой боли, прострелившей затылок.
– Не двигайся резко, Лена, – он кладёт свободную руку мне на плечо, придерживая. – Сказали, придёшь в себя, вколют обезболивающее. Полежи, я позову медсестру.
Он выходит, а я пытаюсь воспроизвести, что же произошло, как я так неосторожно. Поскользнулась, что ли? Я шла по ступенькам вниз, а потом?
Стоп! Меня толкнули!
Ксюша, подруга Бакумовой, это была её куртка. Синяя, но блестящая, как лакированная, она слишком узнаваемая, чтобы сомневаться. Зачем это ей?
Паша заходит с медсестрой. Она спрашивает про моё состояние, делает укол, сообщает, что врач сейчас описывает мою историю болезни, делает назначение и сразу к нам.
Паша гладит по голове, чувствую где-то на затылке слипшиеся волосы, наверное кровь.
– Я ужасно выгляжу? – смотрю на него с надеждой, что опровергнет мои подозрения.
– Как после полёта со ступенек. Главное, внутренние органы целы, а остальное пустяки.
– Откуда ты знаешь, что целы?
– Если бы что-то было повреждено, уже давно бы в операционную определили.
Ну с логикой у Одинцова всё в порядке, предпочитаю ему верить.
Дверь открывается, и в палату заходит невысокий мужчина в очках и белом халате с папкой в руках.
– Мне сказали, пациентка пришла в себя. Очень-очень хорошо. Как себя чувствуете? – спрашивает буднично, подходя к койке.
– Не очень.
Он берёт мою руку, считает пульс, заглядывает в глаза фонариком. Морщусь, свет режет, хотя и не яркий.
– Реакция зрачков нормальная, – бормочет себе под нос.
Паша стоит за его спиной, как изваяние. Руки снова скрещены на груди, челюсть сжата. Ждёт.
– Ну что, Елена Сергеевна – он поднимает на меня глаза поверх очков. – Диагноз следующий: сотрясение головного мозга средней степени тяжести. Трещина на переносице, смещения нет, срастётся само, но поначалу будет больно дышать, вероятен отёк. Курс лечения я расписал, наблюдение, полный покой минимум три недели.
Киваю. Осторожно.
– Дальше, – он открывает папку и достаёт оттуда снимок. – Перелом седьмого ребра справа, – неосложнённый. Гипс не наложишь, но дышать глубоко первое время будет больно.
Я слушаю и понимаю – всё не так страшно. Больно, да. Но жить буду.
Врач переворачивает ещё один лист. Смотрит на меня. И вдруг на его лице появляется что-то, похожее на тёплую, усталую улыбку.
– А в остальном, – говорит он, и голос становится мягче, – можно сказать, повезло. Очень повезло. Скажите спасибо, что были в шубе. Внутренние органы целы, кровоизлияний нет. Всё заживёт, куда денется. И самое главное, – мужчина переводит взгляд с меня на Пашу и обратно. – Ребёнок цел. Все показатели в норме, сердцебиение хорошее, угрозы выкидыша нет.
Тишина. Резкая.
Звенящая тишина, в которой я слышу только один звук – собственное сердце, которое сначала замирает, а потом начинает колотиться, отдаваясь в висках.
– Какой ребёнок? – спрашиваю, не веря собственным ушам. Может, он что-то напутал?
Одинцов переводит взгляд на меня, потом впивается глазами в доктора.
– Вы не знали про беременность? – улыбается он, – Допускаю. Срок около трёх недель.
Шок от услышанного перебивает даже боль. Мозг отказывается складывать цифры в хоть сколько-нибудь понятную картину.
Врач смотрит на меня с понимающей, чуть уставшей улыбкой.
– Вот видите, не всё и плохо. Подарочек мужу к Новому году, – зыркает на Пашу, тот в полном афиге.
Он закрывает папку, собираясь уходить. У двери оборачивается:
– Сейчас главное покой. Полный. Никаких стрессов, никакой физической нагрузки. Препараты, которые я назначил, совместимы с беременностью, не переживайте. Завтра ещё раз посмотрим динамику. Если всё будет хорошо – через несколько дней выпишем домой. Но, под вашу ответственность!
Киваю, в голове хаос. Шок, неверие, и дикая, первобытная радость, и страх, что это сон.
Дверь щёлкает, и мы остаёмся вдвоём в этой внезапно ставшей какой-то другой тишине.
– Это мой ребёнок? – вопрос с изучающе въедливым взглядом голубых глаз просто убивает наповал.
Боль в сломанном ребре, пульсирующая на скуле гематома, разодранная щека – всё это меркнет перед ледяной волной возмущения, которая накрывает мгновенно.
– Ты в своём уме? – мой голос звучит дрожа, но внутри звенит сталь, которую не сломать никакими переломами.
Он не отводит взгляда. Молчит. Сканирует.
И я понимаю, что его мозг, как грёбанный аналитический аппарат, лихорадочно прикидывает варианты. Три недели назад я могла быть с Димой. Он не спрашивал до какой черты дошли наши отношения, я не говорила.
– У тебя было что-то с Ольховским? – уточняет он. Спокойно, ровно, без эмоций. Как на допросе. Только желваки на скулах ходят ходуном, выдавая напряжение.
В груди горит такой пожар, что, кажется, сейчас сожжёт всё вокруг.
– Одинцов, – говорю, глядя ему прямо в глаза, – каждый судит в меру своей распущенности. Я сейчас очень сильно обижусь. И на этот раз навсегда.
Пауза. В глубине его зрачков происходит эта чёртова работа. Он не просто слушает мои слова. Он считывает микродвижения губ, расширение зрачков, пульс на шее, который, уверена, сейчас зашкаливает, но не от лжи, а от бешенства. Анализирует тембр голоса, интонацию, паузы. Включил своего внутреннего «детектора лжи» на полную мощность.
И меня это бесит. До скрежета зубов, до дрожи в руках, которую я не могу сдержать.
– Прости, – наконец, выдыхает севшим голосом. Садится рядом со мной на койку. – Прости, Лен. Я…
– Ты допустил мысль, что я спала с Ольховским, а на следующий день полетела к тебе в Новосибирск?
– Я имею право спросить?
– Ты меня проверяешь! Не веришь, как любимой женщине, а проверяешь!
– Скажи тогда, почему ты ко мне пришла в бар?
– Это было задание психолога, – выпаливаю зло, а у него на лице полная растерянность.
– Психолога? – смотрит в непонимании.
– Да. Я брала несколько сеансов у психолога, не справлялась. Это он предложил эксперимент.
Он хмыкает. А потом начинает смеяться.
Я умолкаю, глядя на этот перепад настроения. Только что он был скованный и настороженный, а сейчас его прорвало на какую-то нервную, почти истеричную реакцию.
Он качает головой, пытаясь успокоиться, трёт лицо ладонями. Сквозь смех пробивается что-то другое – облегчение? Или просто разрядка после адреналина?
– Это ж надо столько времени обивать пороги репродуктивных клиник, а потом зачать ребёнка в эксперименте от психолога, – он кладёт руку на лоб и смеётся так заразительно, что тоже начинаю улыбаться.
– Знаешь, почему так получилось? – говорю, когда он затихает. Паша вопросительно кивает, все ещё с улыбкой на лице. – Потому что я отпустила этот страх бесплодия, оно тогда не имело уже значения, я не зацикливалась, не думала, и организм отпустил этот блок.
Он вдруг становится серьёзным.
– Знаешь… я думаю, что у меня тоже был такой блок, и неизвестно ещё, у кого из нас не получалось… – выдвигает он предположение, которого я никогда раньше от него не слышала.
Смотрю на него не дыша, кажется, не у одной меня за это время произошла переоценка и переосмысление всего.
– Потеря смыслов, страх, что потерял высокооплачиваемую работу, постоянные мысли о том, как я буду содержать семью, сложно ведь перестроиться на обычную зарплату. Я лишний раз в кабаке экономил, когда бухали с Резником. С коньяка на водку перешёл. А когда он понял почему, так стыдно было…
Но ведь у меня стала хорошая зарплата, хочется сказать, но тут же гашу этот порыв. Больная тема, до сих пор больная, даже по тону слышу.
– Но сейчас то все наладилось. И работа, и зарплата, – пытаюсь поддержать и направить разговор в другое русло.
– Наладилось. Почти всё, не считая того, что у нас есть всё, о чём мечтали, но доверия больше нет…
Он сидит совсем близко. Смотрю снизу вверх. В глазах напротив такая тоска, что душа начинает скулить от жалости.
– Лен… – он кладёт руку мне на живот. Даже через одеяло чувствую тепло, или это подсознательное включилось.
– Прости меня… если бы можно было вернуться и всё исправить, я бы всё отдал и вернулся.
Сглатываю, язык онемел, не знаю, что отвечать.
– Я хочу воспитывать ребёнка вместе. Если сможешь простить и дать мне шанс… Я знаю, что доверие не возвращается по щелчку, что нужно время. Я всё исправлю, обещаю. У меня только и остался в жизни стимул – ты и теперь вон маленькое чудо, – чувствую, как чуть плотнее ладонь прижимается к животу.
– Скажи, неужели какая-то работа правда настолько важна, что можно дойти вот до такого саморазрушения, Паш? – задаю вопрос, который меня всё это время мучил, но я не задавала, потому что он не хотел говорить о службе.
Он вздыхает. Тяжело, выпустив громко воздух из лёгких.
– Ты не всё знаешь…
– Так расскажи, чего я не знаю. Если хочешь начать заново, давай не оставлять за кадром ничего.
Пауза. Он собирается с мыслями.
– После моего ухода, на моё место назначили одного… Березанова. Родственник большого человека из верхов. Моего возраста, без опыта, без мозгов, но с хорошими связями. Мне уже было это понятно, когда сдавал ему дела. Он толком ничего не понимал, только ходил с важный видом.
– Помнишь, я тебе рассказывал про операцию, из-за которой у меня случился конфликт?
– Помню, – тихо отвечаю. – Ты говорил, что не захотел отправлять людей на верную смерть.
Он кивает.
– Так вот, через полгода после того, как я ушёл, эту операцию всё-таки провели. Только Березанов, умник, перекроил её по-своему. Изменил состав группы, маршруты и другие нюансы. Хотел въехать на должность на белом коне. Но случился провал, вопиющий и катастрофический. Люди погибли, то чего я боялся даже по своему плану. Но там был шанс успеха, а тут просто днище… И знаешь, что самое страшное? – он поворачивается к окну, где всё никак не прекращается тотальный снегопад. В глазах выжженная пустота, которую я видела в нём после ухода. – В рапорте Березанов написал, что операция разрабатывалась под моим руководством и вина полностью на мне, а он всего лишь доверился опытному специалисту. Что это я автор провала и моя стратегия привела к гибели людей.
– Сказать, что я в шоке – ничего не сказать. Он же точно не один это придумал?
– Конечно, не один. Наше руководство подмахнуло. Зачем им пачкаться, если есть козёл отпущения. Эту информацию Резник мне принёс, когда я как раз в агентстве стал набирать обороты. Серега ходил наверх, пытался достучаться и просил разобраться, но куда там. Потом твой отец ходил. Знаешь, что ему сказали?
– Что?
– Что я бросил операцию на произвол, ушёл, выбрав свои амбиции. А нужно было остаться и доказать свою компетентность, а не после боя теперь оправдываться.
– Красиво подставили… Но ведь оно же не вяжется, столько лет работал безупречно, а тут вдруг наворотил? Неужели не нашлось тех, кто просто рассуждает здраво? Понятно же, что пришёл новый человек и всё пошло не так.
– Лена, – он смотрит на меня устало, как на ребёнка, который не понимает очевидных вещей. – Там всё устроено не так, как тебе видится. За провал отвечают все – от исполнителей до высшего звена. Кому из сидящих в высоких кабинетах нужна эта правда, если они получат за неё по шапке? Легче уничтожить репутацию одного и закрыть дело на бумаге, мотивируя всё тем, что Одинцов один из лучших был. Кто мог усомниться в его разработке? Но вот подвёл, потому и ушёл. Там плевать на винтик в системе, репутацию которого уничтожили навсегда.
Боже, так страшно становится. Раз и нет человека. Офицер, который столько лет пахал на разведку, превратился в изгоя в один день…
– Паш… – тянусь к нему, беру за руку. – Я понимаю, Это сложно принять и простить… но время лечит. У тебя новое дело, ты ведь нашёл себя в жизни. Пусть сложно, но выплыл…
Так жаль его сейчас. Я помню момент, когда казалось, всё налаживается, а он резко переменился и стал ещё более отрешённый и замкнутый. Ходил, как зомби, снова пропадал вечерами то у Резника, то в какой-нибудь пивнухе.
– Ты не понимаешь, – он осторожно сжимает мои пальцы, – Эти документы хранятся в архивах. У них нет срока давности. И когда-нибудь мой сын захочет пойти по моим стопам, выберет службу. А ему вытащат эту папку и скажут: «Твой отец, подполковник Одинцов, хр*новый разведчик, который погубил два десятка человек, бездарно отправил ребят на смерть». В разведшколах будут изучать мою операцию, как пример того, как нельзя делать. Как образец преступной халатности и непрофессионализма. Моё имя станет нарицательным, синонимом провала. Это не просто время лечит, это история страны, Лена.
Каждое слово вонзается в сердце калёными иглами, хочется плакать. Представляю, что было у него на душе. А он молчал… А я пыталась вытащить, не понимая из какой пропасти.
– Почему ты не рассказал?..
– Во первых, это секретная информация, ты прекрасно это понимаешь, я не имею права её выносить. А во вторых – что бы это изменило? Только твоё отношение ко мне, – открываю рот возразить, но он не даёт. – Да, Лен. Ещё больше жалости в глазах и попытки внушить, что жизнь продолжается. А она тогда, мне казалось, закончилась. Было на всё плевать, запустился процесс саморазрушения. И тебе лишних нервов стоило бы. Я все это время чувствовал свою вину, в том, что ты не можешь забеременеть, потому что в состоянии стресса. Куда ещё добавлять?
– Но, если бы сказал, возможно, не было бы Бакумовой…
– Не было бы… – он отпускает мою руку, переводя взгляд в окно, а потом возвращается снова. – Лен… я никогда и никого не любил в этой жизни по-настоящему, только тебя вот так… до дрожи. Просто в тот период всё настолько обесценилось, казалось и тебя тяну ко дну, и не нужен я тебе такой…
Он замолкает. В палате повисает тишина, такая густая, что, кажется, её можно потрогать. Смотрю на него и вижу то, чего не замечала раньше. Не просто усталого мужчину с грузом вины за измену. А человека, которого система перемолола, пережевала и выплюнула. Который остался один на один с руинами своей репутации и пытался выживать, как умел. Молча, по-дурацки. В одиночку.
– Ты мне нужен любой. Я так и не научилась жить без тебя, – смотрю в небесные глаза. В них такая бездна из любви и нежности, что хочется провалиться и не выныривать.
Он убирает прилипшую к распухшей щеке прядь.
– Дашь мне возможность всё исправить?
Киваю, он сглатывает, по лицу пробегает целая гамма эмоций. На глазах выступает влага, он не может с ней справиться. Придвигается ближе и утыкается носом мне в висок.
– Клянусь, сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела о своём решении, – шепчет и я чувствую, горячую слезу в уголке его глаза. Мой несгибаемый, железный подполковник плачет.
Кладу руку ему на затылок, перебираю короткие жёсткие волосы. Так, как делала тысячи раз.
– Я люблю тебя, Паш… – шепчу в ответ.
За окном всё так же сыплет снег. Белый, чистый, словно сама природа даёт нам шанс начать заново.
С чистого листа. Но тут вдруг вспоминаю одну неприятную деталь.
– Знаешь, что я вспомнила? – мой голос меняется на менее романтичный.
Он отстраняется.
– Что?
– Когда летела вниз по ступенькам, я заметила куртку наверху. Там девушка была, она меня столкнула и исчезла из виду. Это была Куртка Ксюши, Янкиной подружки.
Глаза Одинцова вмиг становятся стальными.
– Я её порву!
Таким тоном, что я аж вздрагиваю.
– Только без глупостей, Паша, – прошу с мольбой.
– Больше не будет глупостей, не переживай. Разберусь без последствий для себя. У меня теперь есть ради чего жить и думать головой. Но кто бы это ни был, я точно знаю, без Бакумовой не обошлось. Все получат по заслугам.
– Слушай, родителям нужно позвонить, – вспоминаю, что обещала маме сегодня в гости приехать. Придётся расстроить. Но заодно и обрадую.
– Хорошо, сейчас выйду, куплю тебе что-нибудь поесть, а ты позвонишь как раз.
Его рука ложится на одеяло, туда, где под рёбрами, под синяками и болью, прячется крошечная жизнь. Ладонь тёплая, тяжёлая, родная.
Целует меня. Осторожно, невесомо, едва касаясь разбитых губ. Боится сделать больно. А мне не смотря на боль, тепло и спокойно. Впервые за долгое время.
Больничный двор всё так же заметает снегом. Крупным, пушистым, новогодним. А у меня под сердцем теперь свой маленький Новый год. Новое начало. Новая жизнь. И теперь я знаю, что нет ничего невозможного, и дети даются нам Богом. Именно тогда, когда мы к этому действительно готовы.
