Текст книги "Код доступа - любовь (СИ)"

Автор книги: Ника Орлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 20

Павел

Припарковавшись, глушу мотор и смотрю вверх, на седьмой этаж. В её окнах горит свет. Значит, дома.

Хорошо. Или нет. Пока не знаю.

Закуриваю прямо в машине, давая себе последние минуты перед атакой. Штурм бывшей жены, которая имеет все права захлопнуть дверь перед носом.

Зачем я лезу? Потому что не могу иначе.

После Новосибирска сам не свой. Было хр*ново, а теперь еще хуже. Мне просто нужно с ней поговорить. Даже, если просто ни о чем. Нужно посмотреть ей в глаза и сказать… что?

Извиниться? Да я уже тысячу раз это делал.

Объяснить? Объяснений у меня нет, только кишки, вывернутые наизнанку от тоски.

Просто увидеть. Увидеть и понять, живёт ли там ещё хоть какое-то чувство, способное меня простить. Не любовь, она призналась, что любит. То, что сможет переступить гордость и обиду.

Бросаю бычок в снег, выхожу. Мороз бьёт по лицу, отрезвляя от надежд. Не верю, что даже впустит.

Подъезд, лифт. Зеркальная кабина безжалостно отражает моё отражение. Помятое и уставшее, с тенью на щеках. Все эти ночи плохо сплю. Похож на потерянного ублюдка, которым и являюсь. И всё же поднимаюсь.

Этаж. Знакомая дверь. Моё сердце набирает оборотов.

Вдох-выдох. Поднимаю руку, звоню.

Внутри шаги. Быстрые, лёгкие. Не её обычная неторопливая походка. Она куда-то спешит.

Дверь распахивается. И я застываю.

Она стоит в прихожей, одетая, как на праздник. В том леопардовом платье, в котором была на дне рождения у Кости. Оно облегает каждый изгиб, похудевшей, соблазнительной фигуры. Сверху наброшена шуба, ещё не застёгнутая. Волосы уложены идеально. Макияж, яркий, дерзкий, от которого сжимается всё внутри. Её Кельвин Кляйн пахнет на всю прихожую.

– Привет, – прохожусь взглядом сверху вниз.

Она босая, в углу стоят замшевые полусапожки.

– Привет… – смотрит на меня с непониманием. Непониманием, что делать с моим появлением, у неё явно были другие планы, в которые я не входил.

– Ты куда-то собралась? – чувствую, как кровь вспенивается и начинает стучать по вискам.

– На свидание, – убивает ответом.

Как пощёчина. Холодная, точная, без колебаний. В ушах начинает звенеть, а в груди вспыхивает первобытный огонь, который я так старательно заглушил в себе перед разговором. Злость, ревность и что-то глубже. Право собственности.

– На свидание… – повторяю, чтобы ощутить масштаб пизд*ца, который отчетливо обрушивается на мою голову.

Не просто на встречу, а на свидание.

Делаю шаг через порог. Лена инстинктивно отступает. Захлопываю дверь с таким грохотом, что вздрагивает зеркало в прихожей.

– Паша… – в её голосе появляются тревожные нотки. Я наверное, выгляжу, как псих.

– А ты ему сказала, что ты любишь меня? Его устраивает такой расклад?

– Я не хочу сейчас об этом говорить, – видя мой напор, всё же пытается от меня отделаться. Или я уже завёлся и мне так кажется.

– Не хочешь? Хорошо, не будем о нём, давай поговорим о нас.

– Паша, мне нужно идти, меня ждут! – делает попытку обойти меня и добраться до обуви. Но нет, не сегодня, я уже вошёл.

– Подождут, – припечатываю её к двери, нависая. – Заодно и узнаешь, чего стоит твой Ольховский. Нужна ты ему, и будет дальше настаивать или решит, что это того не стоит, раз не пришла.

На секунду в глазах Лены оторопь, не понимает откуда я знаю его фамилию, но она быстро приходит в себя.

– А ты решил устроить ему бег с препятствиями? Или проводишь кастинг, чтобы подобрать мне любовника получше?

– Бл*дь, Лена! Это запрещённый приём! – гремлю на всю прихожую, вулкан разбужен.

– Да что ты! Я свободная женщина и хочу устроить свою жизнь! – кажется, моя ненаглядная вкусила кайф от того, как я бешусь, и просто таки наслаждается.

– Тебе кажется, что ты с ним можешь устроить жизнь? С ним⁈ – выдвигаю возмущенно, переходя на крик.

– А что в нем не так⁈ Да, я не люблю его, но толку, что тебя любила! Я изо всех сил хотела помочь тебе, склеивала обломки, которые отваливались от нашего брака, а ты не нашёл другого выхода, как трахать на стороне мою студентку! А потом стал с ней жить! Тоже ведь хотел построить отношения, любя меня, а не её? Ты ей говорил, что любишь меня⁈ – Ленка тоже идет в разнос, крик звучит эхом по квартире.

– Говорил! И строить с ней ничего не собирался! Подвернулась, после того, как ты меня послала, мне пох*р было кого трахать! И знаешь, это провальная идея строить что-то, не понимая зачем! Зачем он тебе⁈ Меня позлить⁈ Залатать дыру? Так это не надолго! Я проходил, могу рассказать, как оно!

Я не отпускаю её, не даю ни сантиметра пространства. Мы оба задыхаемся, от ярости и боли, от этой невыносимой близости. От понимания, что мы загнали друг друга в угол, из которого нет цивилизованного выхода. Есть только взрыв. Или полное уничтожение того, что осталось.

– Ты его не любишь! Зачем ты тратишь на него своё время? – говорю уже менее агрессивно и без крика, чтобы вложить в её голову истину, которую она и сама понимает, но прячется от неё в каких-то иллюзорных надеждах на спасение.

Её бравада иссякает, трещит по швам и находит выход в слезах. Она смотрит на меня, глаза наполняются влагой, и из них катятся слёзы.

Крупные и кристальные. Загнанная в ловушку и ментально и физически, она не двигается, смотрит с безысходностью, откинув голову на полотно двери. Молчит, аргументов нет, крыть нечем.

– Я тебя не отпущу, Лен… просто не выпущу из квартиры… – говорю уже ровным голосом, видя, что она сдалась.

– Зачем ты пришёл, Одинцов? – шелестит обречённо, сквозь слёзы глядя на меня.

– Сказать тебе, что я тебя очень люблю и хочу, чтобы ты дала мне шанс.

Просовываю руки между ней и дверью, притягиваю к себе. Склоняюсь и захватываю губы. Сначала просто прижимаюсь к ним, ощущая знакомый, идеальный изгиб. Тихонько покусываю нижнюю, заставляя её вздрогнуть. А потом – врываюсь напролом. Не резко, но властно и уверенно, как имеющий право. Имеющий право на эту территорию, на этот вкус, свой, родной, несмотря на горечь и ложь, желанный до боли.

Целую, сметая всё на своём пути. Её притворное равнодушие, её попытку протеста, даже её злость. Наши языки переплетаются, и это возвращение домой, очередное падение в пропасть, где нет дна, только безумие. Её губы разжимаются и постепенно откликаются. В этом отклике вся наша боль, вся тоска этих месяцев разлуки. Она ненавидит это, её реакцию на меня, но её тело помнит.

Хрипло стону, чувствуя, как она цепляется за мои плечи, не отталкивая, а впиваясь, как будто боится упасть. Её дыхание срывается, становится рваным и горячим у меня на губах.

Отрываюсь от рта на секунду, чтобы перевести дух, стаскиваю на пол шубу и тут же обрушиваюсь поцелуями на шею. Туда, где бьётся жилка. Знаю каждую её реакцию. Знаю, что от моего прикосновения там её колени подкосятся.

Так и происходит. Она издаёт сдавленный звук, приподнимаю её, легко, как пёрышко, прислоняю спиной к двери, Лена обвивает меня ногами. А я продолжаю свой путь ниже, к ключице, зубами оттягиваю край платья.

– Паша… – выдыхает она моё имя, и в нём больше нет протеста. Только потерянность, слабость и та же жгучая необходимость, что движет мной.

Её тело отзывается на каждое прикосновение. Мурашками по коже, податливым прогибом в спине, тихими стонами. Она уже не думает о свидании. Не думает ни о чём. Есть только эта дверь за её спиной, мои руки на её бёдрах и этот поцелуй, который не отпускает, не даёт опомниться, затягивая обратно в омут, из которого мы оба так и не смогли выбраться.

Глава 21

Лена

Выходя из сна, первое, что я услышала, еще не открыв глаза – запах Паши. Лениво разлепив веки, обнаруживаю, что одна. Подушка пахнет его Диор Фаренгейт и чем-то исключительно его.

Ушёл? Сажусь в кровати, на пуфике небрежно кинут его свитер, в окне тихо идёт лапатый снег. Любуюсь,проваливаясь в воспоминания ночи.

Сначала он принёс меня в спальню, раздевая, целовал и шептал, как хочет и как любит, какая я красивая и родная… а потом… потом я перестала соображать. Помню только его сбитое дыхание у виска, свои пальцы, вцепившиеся в его спину, и то, как мир уплыл за пределы нашего здравого смысла. Не помню даже, во сколько мы уснули.

Встаю с кровати, и тело отзывается привычной, сладкой болью.

Тянет поясницу. Внизу живота чувствуется лёгкая, пульсирующая истома. Бёдра помнят силу его ладоней, шея жадные губы.

Иду в душ.

Горячая вода обрушивается на плечи, стекает по спине, размывая запах ночи, но не может смыть ощущение его с моей кожи. Закрываю глаза, и память услужливо подсовывает кадры.

Его руки на моей талии. Его хриплое «Лена»… Внутри разливается что-то тёплое и тягучее, как растопленный мёд.

Провожу ладонями по животу, по бёдрам. Кожа всё ещё чувствительная, гипертрофированно острая к прикосновениям. Как будто за ночь с меня содрали слой брони, под которым обнажилась суть, жаждущая, ненасытная, уставшая притворяться равнодушной.

Что ты делаешь, Лена?

Голос разума звучит тихо, почти извиняюще. Он не требует ответа. Потому что ответа нет. Вернее, он есть, но такой неправильный, такой неудобный, что я не позволяю себе оформить его в слова.

Он предал тебя.

Да.

Ты ему больше не веришь.

Не верю.

Тогда почему он сейчас в твоей квартире?

Потому что я тоже его не отпустила.

Потому что все эти месяцы я не ненавидела его, я ненавидела себя за то, что продолжаю любить. Только что с этим делать, у меня нет на это однозначного ответа.

Закрываю воду,вытираюсь и накидываю длинный, махровый халат, над которым Паша потешался, называя его домашней шубой, потому что зимой я всегда мёрзну, даже в квартире. Провожу рукой по зеркалу, стирая запотевший след, и смотрю на своё отражение.

Изумрудные, яркие глаза. Не те потухшие, какими были ещё месяц назад. Под глазами тени, но не от усталости. От бессонной ночи, которая стоила месяцев терапии. На шее засос, придётся носить водолазку, но мне, как никогда, плевать.

Я не знаю, что будет через час. Через день. Через год.

Знаю только, что сейчас он где-то там, за дверью, и сердце трепещет так, будто мне двадцать, и я жду его на свидание.

Выхожу в коридор. Из кухни доносятся звуки. Шипение масла на сковороде. Звяканье ножа о разделочную доску. Иду туда.

Одинцов стоит у плиты, босиком, в тех же джинсах, в которых был вчера, массивный, голый торс закрывает плиту, и я только по запаху узнаю, что готовит.

На сковороде шипит яичница. Рядом, на тарелке, уже лежит поджаренный бекон, идеально, до хруста. Паша всегда умел жарить бекон. Я вечно его сжигала.

– Доброе утро, – мой голос звучит неожиданно.

Он поворачивается.

– Привет.

Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на шее, там, где засос. В его глазах мелькает тёмное удовлетворение. Зверь пометил территорию и ни капли не жалеет.

– Увидел в холодильнике тёщину аджику, – говорит он, кивая на открытую банку. – Так захотелось яичницу с беконом.

Выключает газ, проворачивая вентиль на плите.

– Тебе накладывать?

Смотрит выжидающе, и в этом взгляде немой вопрос о другом. Про то, что я позволяю ему здесь быть. Про то, что не выставила его вчера. Что стою сейчас в халате и с мокрыми волосами, а он жарит мне яичницу, как делал сотни раз до того, как всё сломалось.

– Угу, – усаживаюсь за стол, позволяя ему танцы с бубном.

Он ставит на стол тарелки, возвращается включить кофемашину, и поставив на поддон чашки, выбирает режим. Американо льётся, наполняя обе сразу, а Паша, прихватив соусницу с аджикой, садится на своё место, где он обычно сидел, спиной к окну.

– Приятного аппетита.

– Спасибо, и тебе.

Едим молча, его молчание выжидающее и осторожное, как у сапёра, который разминирует поле и боится лишний раз вздохнуть.

Он поглядывает на меня, я на него не смотрю. Доев свою порцию, встаю отнести тарелку в мойку и взять кофе и, даже не знаю, как получается, зацепляю соусницу и она летит ему на штаны,. Часть содержимого остается на нем, а белый фарфор разбивается вдребезги о плитку. Оранжево-красное пятно расползается по светлому дениму, прямо по бедру, жирное, ядрёное, въедливое.

– Чёрт! – замираю, распахнув глаза. – Извини…

Он смотрит вниз, на свою многострадальную штанину, потом на меня. В голубых глазах смесь трагизма и едва сдерживаемого смеха.

– Оружие массового поражения, – констатирует буднично. – Это тёща меня вспоминает.

Прыскаю, прикрыв рот рукой.

– Давай я постираю. Пока не впиталось!

Он поднимает на меня глаза. В них пляшут бесенята.

– Сказала бы просто, Паша, раздевайся, а то окольными путями. Я ж не против.

– Одинцов! – улыбаюсь возмущённо.

– Ладно-ладно, – поднимает он руки в примирительном жесте. – Я сам. Ты лучше осколки прибери.

Уходит в ванную, на ходу расстёгивая пуговицу, и я отворачиваюсь, потому что смотреть, как он стягивает джинсы посреди коридора слишком… как будто в прошлом, как будто всё у нас хорошо.

Убрав последствия маленькой катастрофы, беру кофе, добавляю ложку сахара, Пашке ставлю на его сторону.

На его сторону… у него снова появилась сторона на моем столе?…

Делаю глоток, пытаясь сосредоточиться на мыслях, пока осталась одна. А что дальше? Так и будем делать вид, что у нас обычное утро?

Через пять минут дверь ванной открывается, и у меня чашка замирает на полпути ко рту.

Паша выходит в коридор.

На нём только полотенце. Бёдра обмотаны небрежно, край заткнут так, что, кажется, держится на честном слове. Мокрые волосы взлохмачены, с груди всё ещё стекают капли, и одна ползёт по прессу, срывается вниз, исчезая за кромкой махровой ткани.

В руке джинсы

– На батарее быстрее высохнет? спрашивает деловито, проходя на кухню.

– Ага, —выдавливаю хрипло и отворачиваюсь к окну. – Там регулятор на двойке, открути на полную.

Он расправляет джинсы на сушке, прижимает к тёплым рёбрам радиатора. Разгибается и поворачивается ко мне.

– Ну всё, – в голосе проскальзывают знакомые, хулиганские нотки. – До полного высыхания я в заложниках.

Я усмехаюсь в чашку.

– А ты и рад стараться.

– Даже не представляешь, насколько рад…

Голос становится тише, серьёзнее. Он делает шаг ближе. Отодвигает рядом стоящий стул в торце стола и садится, задевая мои колени, лица на уровне, но я не поднимаю глаз.

– Лена, посмотри на меня.

Подчиняюсь.

Он смотрит уже не шутливо. Взгляд тяжёлый, пронзительный, без привычной циничной полуухмылки, и я вижу, как напряжены желваки.

– Я всё понимаю, – говорит негромко. – Понимаю, что одним завтраком ничего не исправить. Что я тебе должен… не знаю, год извинений. Десять лет. Всю жизнь, наверное.

Я молчу. Пальцы сжимают тёплую чашку. Я чувствую тепло его кожи, смешанное с запахом геля для душа. Свежий, чистый, мой. Так пахло от него каждое утро пять лет подряд.

– И если ты дашь мне шанс… он сглатывает. Кадык дёргается. – Если дашь, я не прое*у его. Слово офицера.

Слово офицера.

Фраза, которую он никогда не использовал всуе. Которую я слышала от него всего дважды. В день свадьбы. И когда он узнал, что у нас не получается с детьми, и пообещал, что мы справимся. Справимся вместе.

Смотрю на него и понимаю: это не манипуляция. Не попытка надавить на жалость. Не игра в раскаяние, чтобы снова получить доступ к моему телу и привычной жизни.

Но я не готова простить!

– Паш… – голос срывается.

В горле ком, горячий и колючий. Я не знаю, как объяснить, чтобы он понял.

Он ждёт. Не дышит почти.

Я открываю рот…

Но в повисшую тишину врывается звонок в дверь.

Резкий, требовательный, дробный. Сначала один долгий, потом ещё два коротких. Так звонят свои.

– Ты кого-то ждёшь? – голос севший, будто его только что вырвали из глубокого омута.

– Нет, но звонок наш… Открою, – говорю, вставая.

Смотрю в глазок и обмираю. Папа. Стоит в своём видавшем виды старом пуховике, ушанке и с баулом.

– Дочь, открывай, свои, – глухо доносится из-за двери.

Папа изредка любит порыбачить, и в выходные, когда едет мимо, потому что ему по пути, мама вечно ему нагружает для меня сумку.

Проворачиваю замок, сердечный ритм подпрыгивает, вместе с температурой тела, аж в жар бросило. Как первоклассницу, блин.

– Привет, спасибо, – улыбаюсь, принимая баул. – Тяжёлый какой. Кто тут у нас?

– Сёмга, – отец перешагивает порог, – и там ещё всякой дребедени. Как ты тут?, – подхватывает из моих рук поклажу и сам несёт на кухню.

Иду за ним. Обнаруживаю, что нет ни Паши, ни штанов, ни кофе на поддоне. Сигареты, лежавшие на микроволновке и те исчезли. Разведчик стёр следы пребывания.

Папа останавливается в дверях, ставит сумку на пол.

– Ты не одна?

– Нет.

Окидывает взглядом стол. Две тарелки. Недоеденная яичница на одной, бекон на другой. Открытая банка аджики. Кофемашина ещё тёплая.

– Бекон с хрустящей корочкой, – впивается в меня взглядом, констатируя. Пауза. – Одинцов?

– Да. Чай будешь? – спрашиваю, вдруг становясь невозмутимой. Я в конце концов, взрослая женщина, сплю с кем хочу.

– Буду, – садится отец за стол, вопросительно глядя на меня в ожидании пояснений.

Собираю тарелки со стола, сгребаю в мусорное ведро обличающие улики.

– Вы что, помирились? – напрягает он.

– Нет, – щёлкаю кнопкой чайника. – В гости зашёл.

– Прямо с утра? – даёт понять, что не вчерашний.

– С вечера, пап. Тебе к чаю что-нибудь приготовить?

– Я не голодный, поел перед выездом. Так, а где новый бойфренд, прячется что-ли? – говорит нарочито громко, вызывая у Пашки реакцию.

Тот заходит.

– Доброе утро, покурить выходил на балкон, – складывает руки на груди упираясь плечом о дверной косяк с невозмутимым видом.

Папу сложно чем-то смутить, но я вижу на лице тень растерянности, когда он видит Одинцова в полотенце.

– Может, ты мне объяснишь, Павел, как это – не помирились, но ночуете вместе? Я без нотаций, люди взрослые. Понять только хочу, мне вас прикрывать, тайных любовников или говорить всем, что сошлись? – дискутирует с сарказмом.

– Мы, когда разберёмся между собой, Сергей Петрович, сообщим вам, – с долей дерзости и тоном «не лезь не в своё дело» отвечает Паша.

– Ты мне тут не дерзи, я тебе не Лена!

– Я говорю, как есть, – Одинцов невозмутим.

– А как есть? – отец прищуривается. – Побегаешь чуток, а там смотри, и примет обратно, как нашкодившего кота? Погладила и живи дальше?

– Пап, – вклиниваюсь, перебор уже, – давай не будем…

– Подожди, Лена, – он поднимает руку, не глядя на меня. – Я с ним разговариваю.

– Я сама разберусь со своим мужчиной! – вскипаю. Есть у родителей черта всегда вставать на мою сторону, а кто на другой – автоматически враг. И это бесит.

– А что же ты не разбиралась с ним, когда кредит нужно было погасить⁈ – поворачивается он ко мне. Если он твой мужчина, на кой ты продолжаешь ему жизнь облегчать? Не намаялась с ним ещё? Он и это не оценит!

– Я не просил её закрывать кредит! – Паша не выдерживает. В голосе глухая, рвущаяся ярость.

Папе не нравится, что он повысил голос, редко встаёт со стула.

– Паша! – делаю к шаг и встаю между ними. Не хватало ещё разборок двух медведей на моей кухне.

Они смотрят друг на друга пепелящим взглядом, там не ненависть, но сиюминутная злость и ничего хорошего.

Но Одинцов всё же младше, про субординацию и статусы даже в такие моменты не забывает. Сопит со злостью, не давая чувствам выйти наружу.

– Ты деньги на кредит у отца взяла? – недовольно спрашивает у меня.

– Да.

Он резко поворачивается и идет на лоджию, успеваю только кинуть на папу быстрый укорительный взгляд. Иду за ним.

Он стянул с батареи в гостиной свои мокрые джинсы и натягивает.

– Они же мокрые, – говорю растерянно.

– До машины не замёрзну.

Застегнув ширинку, проходит мимо меня и идет в спальню. И сразу же выходя обратно и натягивая на ходу свитер, проходит в прихожую и обувается.

Представляю, как для него унизительно сейчас всё, что происходит. Мало того, что я закрыла этот чёртов кредит, ещё и папа выставил его Альфонсом. У отца вечно крайности.

– Паш…

– Я позвоню.

Выходит, даже не попрощавшись. Дверь закрывается и я стою у двери, как будто в чем-то виновата.

А следом вскидываю голову и иду на кухню. Достали, блин! Папе не так, Одинцову не так! Оставьте все меня в покое!

– Обязательно было об этом упоминать? – сверлю отца взглядом.

– А ты хотела что? Чтобы он тайком приходил за удовольствиями и никто никому не должен? Что у вас, у молодежи, за блажь такая – гостевые браки, бюджеты раздельные? Мужик должен обеспечивать свою женщину! И законом закрепить свои отношения. А то удобно устроился! В разводе, холостой, при деньгах. И Лена, дурочка, теперь ни жена, ни любовница, – рубит, как топор, не жалея.

Собственно, он всегда таким был, если только свернёшь с правильной по его меркам дороги.

Молчу, больше не хочу препираться, любые доводы сейчас мимо, я его с малолетства знаю, не переспоришь. Зачем тратить нервы?

На папин телефон приходит смс. Он неспешно достаёт его из кармана, отодвигая экран подальше, потому что без очков, вглядывается в экран.

– О, какие мы гордые! – поднимает на меня глаза. – Деньги за кредит перечислил.

Узнаю Одинцова. Задели эго, разбудили спящий вулкан. Представляю, как он там рвёт и мечет.

– Теперь у тебя нет вопросов, пап? – хочу поскорее закрыть эту тему, но просто не получится. Точно знаю, он не всё ещё сказал, вижу по выражению лица.

– Есть вопросы. К тебе в первую очередь. Ты его простила?

– Нет.

– Тогда зачем принимаешь? Побегает ещё, попользуется, а потом женится на своей молодухе, и останешься у разбитого корыта. А время ушло. Устраивай свою жизнь, разбитая чашка, как ни склей, непригодна.

Сглатываю, молчу. Что тут скажешь. В чем-то он прав.

Папа встаёт из-за стола.

– Я ж тебе чай не сделала, – спохватываюсь.

– Не нужно. Поеду. Матери пока не буду говорить, что у вас тут черти что творится…

Выходит, молча провожаю его до двери, прощаемся. Закрываюсь на оба замка. Не знаю зачем, какая-то защитная реакция.

Набираю Одинцова.

– Алло, – берет трубку сразу же.

– Паш… не приходи пока. Дай мне время во всём разобраться. В себе в первую очередь.

– Хорошо…

Молчит в трубку.

Больше не нахожусь, что сказать, отключаюсь. Сердце предательски ноет. Нужно позвонить администратору Вадима. У меня на конец недели назначен сеанс, было бы хорошо перенести его пораньше.