Текст книги "Кара для мажора. Поспорить на любовь (СИ)"
Автор книги: Ника Оболенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
30. Бес. Горячо!
В паху все сводит от болезненной пульсации крови.
Пиздец, как хочу ее трахнуть!
Одной рукой продолжаю фиксировать тонкие девичьи запастья, другой скольжу вниз по ее боку, чувствуя под тонкой тканью все изгибы тела.
Цепляю подол проклятого платья. Рву вверх, оголяя гладкую кожу бедра. Ладонь впивается в упругую, сочную задницу, сжимает с грубой силой.
С каждой секундой – завожусь все сильнее. Кровь стучит в висках барабанами.
Закидываю ее ножку себе на пояс, раскрывая еще шире. Ее бедро дрожит.
Давай, детка, мне нужен полный доступ!
Карина стонет мне прямо рот – глухой, вибрирующий звук. Все ее тело напрягается, мелко трясется, прижимаясь еще ближе.
Схожу с ума!
Тискаю сквозь ткань платья ее небольшие, но охуительные сиськи. Как поехавший трусь членом о ее промежность и мечтаю уже, блять, зайти на огонек!
Усиливаю напор. Сосемся с ней. Грубо. Жадно. Языком имитирую трах.
Кудряха дышит часто, поверхностно. Я вообще, блять, не дышу! Воздуха не хватает, только ее вкус на языке.
Отпускаю ее руки.
Мне срочно понадобилась вторая ладонь, чтобы продолжить мять сиськи-антистресс…
…пока другая проворно ползет к цели. Внутренняя поверхность бедра. Дальше-дальше. Граница трусиков. Стоп.
Замираю на секунду и накрываю пальцами тонкую – уже, мать твою, влажную! – полоску белья.
Блять! Да ты течешь!
Меня сейчас просто переебет током!
Волна темной, животной энергии бежит по венам.
Кудряха конвульсивно дергается, будто тоже получила разряд. Впивается ногтями мне в плечи. Стон застревает в ее горле, запертый моим поцелуем.
Сейчас… потерпи, малая. Пару сек, и будет заебись!
Ее бедра инстинктивно сжимаются, пытаясь преградить путь, закрыться.
Напрасное усилие.
Я нахально подцепляю пальцем перешеек трусиков. Сдвигаю в сторону и погружаюсь в раскаленную, тугую, невероятно влажную плоть.
Горячо. Шелково. Охуенно!
Башню сносит к хуям! Мир сужается до этой точки тепла и влаги на пальцах.
Отрываюсь от рта Кудряхи, давая ей кислород.
– Алекс, нет… – сдавленно выдыхает она. Прерывисто, хрипло. Совсем не так, когда требуют остановиться. Звук такой слабый, что в нем легко слышится «да, продолжай».
Толкаюсь пальцами в нее.
Ее ногти больно впиваются мне в трапецию, и вдруг – Кара с силой отпихивает меня.
– Нет! Хватит, Алекс! – кричит сорванным голосом. В нем ужас и стыд.
Вырывается, продолжая кричать.
Отшатываюсь, неверяще гляжу на нее.
Внутри закипает ярость. На нее? На себя?
– Ты же хочешь! – рычу я, ловя ее испуганный взгляд. А там слезы стоят – целые, матьвашу, озера!
Пиздец! Меня разматывает. Ору на нее, не контролируя себя:
– Тогда какого хуя сосалась со мной как в последний раз? Стонала!.. Всем шлюхам на зависть!
– Я… – начинает, но мне похуй, что она сейчас скажет.
Ярость сменяется омерзением и гадливой усталостью.
– Гребаные целки... – выдыхаю я, отворачиваясь, чувствуя привкус горечи во рту. – Одни проблемы с ва…
Оглушительная пощечина прилетает по лицу. Щека вспыхивает огнем, губа ноет, на языке – теплый, металлический вкус крови.
Хороший удар. Заслужил.
Кара толкает меня в грудь со всей силы.
– Ненавижу!
Ее голос звенит от слез. Она брезгливо, яростно вытирает рот тыльной стороной ладони.
– Ненавижу тебя! – срывается на крик. Она дергает дверь и выбегает в темный коридор.
Полный пиздец!
Словно в ледяную воду нырнул. Трезвею за секунду. Там, в груди, где все горело и плавилось – сосущая пустота.
Эта картинка – ее сведенные ноги, мертвые глаза, брезгливость на лице... – клеймом отпечаталась в мозгу.
Пиздец. Полный.
Черт, что я натворил?! Я же не хотел так!..
– Кара! – рявкаю и вылетаю в коридор, еще пахнущий ее духами.
Внезапно из тени вырастает мощная фигура Севы.
Друг мгновенно хватает меня за грудки и швыряет к стене. Ощутимо прикладываюсь затылком.
Его лицо, обычно непроницаемое, искажено холодной яростью.
– Какого хуя ты творишь?! – Он трясет меня как грушу.
– Все норм. – Пытаюсь разжать его хватку. Хер там! Как в тисках. Сиплю: – Я все объясню…
– Норм? Норм, блять?! – Севу взрывает. Вижу на его лице отвращение. – Ты совсем охуел, Лекс?! Это так ты играешь?.. Девка пронеслась мимо вся в крови.
В крови…
Так, стоп. Что, блять?
31. Бес. Ты заигрался, Лекс!
– Ты думаешь, я ее… – хватаю ртом воздух.
От возмущения в организме разворачиваются скрытые резервы ахуя.
– Ты ебу дал, Сев?! – сипло гаркаю. – Да пусти уже…
– Это ты мне говоришь?! – шипит он, вжимая меня сильнее в стенку. – У тебя хуй вместо мозга теперь думает?! А если эта дура малахольная сейчас что-то с собой сделает?..
Забота Панченко о Кудряхе, чужой по сути девчонке, подрывает во мне новую волну злости. Я дергаюсь, пытаясь вырваться из его хватки.
– Отъебись! – рычу и, получив свободу, показываю разрезанную стеклом ладонь: – Вот! Не ее это кровь. Доволен?
Сева только хмуро качает головой:
– Ты заигрался, Лекс. Завязывай с этой хуйней… и извинись перед Столицей. Девка выглядела так, будто щас умрет.
Меня бомбит от этих слов.
– Порешаю! – выплевываю сквозь зубы. – А что насчет тебя?
Оглядываю друга с ног до головы.
– До сих пор как сопливый еблуша ноешь, что батя с дедом насильно женить тебя собираются! А сказать прямо, что тебе это нахуй надо – яиц не хватает? А может, ты тупо ссышь, что у твоей невесты хуй больше твоего?!
У Севы рожа каменеет, желваки играют так, будто зубы сейчас в крошево сточит.
– Раньше я тебя жалел, Бессонов, потому что у тебя мать умерла, – произносит он холодным, мертвым голосом. – Оправдывал твои закидоны… А теперь понял, что ты просто ущербное говно. Таким родился… – добивает Сева, прожигая во мне дыру.
Застыв друг напротив друга, мы метаем убийственные взгляды. Как два врага, готовые зубами рвать глотки.
Вот так вот. Был друг – и нету. Конец, блять, нашей дружбе.
Кривая ухмылка сама ползет на лицо.
– На свадьбу можешь не приглашать. Бывай.
Отворачиваюсь от – выходит, бывшего? – друга и спешу прочь.
Неожиданно натыкаюсь на Тима. Сисястой блондинки рядом нет. Зато нос у него разбит в хлам. Ухмыляется пьяно, зажимая его рукой.
– Твоя Овца... – машет рукой в сторону выхода, едва удерживая себя прямо, —...ливнула. Вся в слезах-соплях… Че, первый раз хуево вышел?
Друг ржет как отбитый. Бегу дальше.
Движок колотится, выдавая высокие обороты. Вырываюсь из духоты на холодный ночной воздух парковки. Свет фонарей режет глаза.
Кручу головой и ловлю на периферии зрения белое пятно. Сгорбленная фигурка застыла рядом с какой-то тачкой.
– Кара! – кричу, и она тут же оборачивается.
Лицо – зареванное, растерянное. Жалкая. Испуганная. В порванном и уляпанном моей кровью платье.
У меня от этого вида внутри все кислотой разжигает.
Блять. Блять! Блять!!!
Я не хотел так!
Сбегаю по ступенькам. Кудряха тянет дверь на себя. Еще секунда, и она просто уедет!
Я уже рядом. Упираюсь ладонью в капот, блокируя ее попытку спрятаться от меня в салоне такси.
– Кара, нам надо… – начинаю я, и… меня сносит с ног.
32. Бес. Обезьянник
– Кара! – зову я, и… меня сносит с ног.
БАМ!
Что-то тяжелое, тупое врезается мне в лицо. Под веками вспыхивают звезды, и мир опрокидывается.
Падаю затылком на асфальт. Голова тут же взрывается новой порцией боли.
Следом наваливается туша, и я получаю смазанный удар в скулу.
Тело реагирует на автомате – ставлю блок.
Чума орет что-то бессвязное, пытаясь пробить мне по роже. Лупит кулаками по корпусу, по голове.
Вокруг шум, визг.
Пытаюсь перекатом уйти в сторону, но Чума, злой как черт, успевает съездить мне пару раз в солнышко. Дыхалка ломается к хуям.
Следующий хук пропускаю и получаю в бубен. Картинка куда-то едет. Кто-то рядом пронзительно кричит:
– Не надо! Антон, оставь его!
Кара? Она еще здесь?
Последнее, что отпечатывается на плывущей сетчатке – ее лицо. Бледное. Глаза – огромные, полные ужаса.
И мир схлопывается, а я проваливаюсь в темноту.
* * *
Холодно, пиздец!
Все тело затекло. Пытаюсь повернуть голову, и адская боль простреливает от зрачка до очка.
Бля-я-ять!
Эта боль… она, сука, везде. Болит все. Голова гудит, как улей. Слюна вязкая, как смола. Язык противно липнет к нёбу. В носу корка и стойкий запах металла.
Хочется пить так, что горло скребет.
Воды и таблетос обезбола бы щас.
Кажется, я говорю это вслух.
– Очухался? – раздается где-то рядом. Голос знаком, но мои извилины знатно выебаны, и я не могу понять, кто говорит.
С трудом моргаю, пытаясь сфокусировать зрение.
Ну пиздец…
Напротив, прислонившись к стене, сидит Чума. Помятый, злой. Под глазом фонарь, нос разбит в сопли.
Красавец.
– Ну ты и урод, – говорю чистую правду.
Чума молча полосует меня своим фирменным рыбьим взглядом.
– Это от тебя так воняет? – Брезгливо морщу нос и тут же ловлю вспышку боли.
– Ты охуел, щенок? – хрипят сбоку. – Уважение к старшим где?
Только сейчас замечаю, что в углу копошатся еще трое незнакомых рож.
Судя по амбре и бомжеватому виду – этих приняли из какого-нибудь засранного подвала.
– В пизде, – вяло огрызаюсь и оглядываю казенные стены «обезьянника».
Один из бомжей продолжает изрыгать перлы и откровенно нарываться. Чума кипит ненавистью, но не влезает в наш уютный тет-а-тет.
– А ну заткнулись живо, блять! – Перед решеткой появляется мент с заебанным взглядом и кружкой в руках. – По углам рассосались и рты закрыли! И чтобы я до конца дежурства вас не слышал!
– Начальник, – произношу как можно миролюбиво. – Дай позвонить.
Мент молча меня игнорит и возвращается к себе.
– Что, Бессонов? – Чума хрипло цедит, потирая разбитые костяшки. – Домой захотел? Папочку решил вызвонить…
– Завали хлебало, – шлю его и присовокупляю комбинацию из среднего пальца. – Я с тобой позже разберусь…
– Всегда к твоим услугам. Только на этот раз не рассчитывай, что я остановлюсь. – Чума сверлит меня убийственным взглядом и добивает: – Не после того, что ты с ней сделал.
В груди после этих слов ломит так, будто мне снова дыхалку отбили.
Кудряха… Кара. Она ведь была там? Что с ней?
– Не лезь к ней! – обрубаю Чуму, сжимая кулаки в бессильной ярости. Во мне сейчас ресурса – со скамьи себя соскрести. – Еще раз увижу тебя рядом – переломаю хребет.
– Я бы на твоем месте хорошо подумал… – начинает Чума, но я его перебиваю:
– К счастью ты не на моем.
– К счастью, говоришь? – нехорошо как-то усмехается Чума. – Ну да… меня в изнасиловании еще никто не обвинял.
– Ты охуел?! – дергаюсь, чтобы все-таки добраться до урода и придушить, но тело скручивает болезненным узлом.
Блять, он меня пинал, что ли?
– Я чо вам сказал, черти?! – высовывается из кабинета рожа недовольного мента. – Хотите на пятнадцать суток присесть?!
Молча сверлю взглядом Чуму, расчленяя его на куски.
– Ничего не было. – Впервые правда режет стеклом.
– Я. Ее. Видел, – отчеканивает Чума, складывая руки на груди. – Иначе почему она здесь…
Чума кивнул куда-то за решетку.
Шок. Я чувствую ледяной укол прямо в сердце.
Кара? Она здесь?
Мне нужно ее увидеть!
Я пытаюсь вскочить, но лишь загибаюсь от боли. Кое-как добираюсь до решетки, вцепляюсь непосоущнвсм пальцами в прутья. Я вдыхаю помятыми ребрами побольше воздуха…
… и в этот момент где-то с грохает дверь. Слышу топот ног. Кто-то идет сюда быстрым, уверенным шагом.
Мимо проносится бритый мужик с перекошенным лицом в сопровождении еще двоих в погонах.
Дежурный едва из штанов не выпрыгивает, когда выходит к ним.
Все вместе они скрываются из виду.
Мое сердце заходится в нихуевом таком предчувствии.
И оно, сука, не обманывает.
Кара. Она идет рядом с бритым, опустив голову. На плечах его пиджак, белое платье испачкано в бурых разводах. Вид подавленный, разбитый. Будто замороженная.
– Кара! – зову сипло, не контролируя себя, цепляюсь в жесткие прутья решетки.
Она не поворачивается. Идет мимо. Будто не слышит.
Зато бритый меня прекрасно услышал. Он резко останавливается напротив нашей с бомжами камеры. Медленно поворачивает голову в мою сторону.
В момент, когда встречаемся взглядами, понимаю, что мне пизда.
В его глазах – не просто ярость. Там глухая, ледяная ненависть. Под тонкой пленкой спокойствия.
Бритый ничего не говорит. Просто взвешивает меня этим взглядом. Как дерьмо. И отворачивается.
Они двигаются к выходу, а у меня все внутри переворачивается в невообразимое месиво. Высасывается куда-то. И остается только пустота.
33. Бес. Все можно исправить
Пустота.
Я застрял в ней с того самого момента, как обшарпанная дверь с глухим лязгом захлопнулась за Карой и тем мрачным бритоголовым.
В ушах до сих пор стоит противный звон. Звуки проникают как через фильтр. Перед глазами – не грязные стены, а беспощадная нарезка кадров: моя рука, впившаяся в ее тонкие запястья; ее расширенные глаза, залитые ужасом и обидой; ее сгорбленная, будто сломанная пополам фигура в коридоре; пальцы, до побелевших костяшек сжимающие полы пиджака.
Хуёвее ситуации не придумаешь. Дно пробито.
Затылком упираюсь в холодный камень стены. Холод просачивается через поры, но не может пробить оцепенение внутри.
Чувствую взгляд Чумы. Он скипидаром дерет кожу.
Мы молчим. Напряжение в воздухе – натянутая струна, готовая лопнуть и раскроить до крови пальцы.
Даже бомжи присмирели и тупо спят, смердя, как кучи дерьма.
Не знаю, сколько проходит времени – ни часов, ни телефона мне не оставили, – но, когда дверь очередной раз оглушительно хлопает и раздается знакомый голос отца, я весь подбираюсь.
Честно, я думал, увидеть рожу Сафонова или Панченко.
Но никак не ожидал увидеть здесь его.
Тяжелые, мерные шаги останавливаются у решетки.
Лицо – каменное. По сведенным от напрчжения желвакам, побелевшим крыльям носа видно – бешенство кипит в нем.
Каждый раз, когда я вижу его в таком состоянии, во мне просыпается старая, глупая потребность дерзить.
Память тела – странная штука. Помнит самые херовые моменты очень отчетливея
В детстве отец за выходки охаживал меня солдатским ремнем, навешивая на горящую жопу звезды от прапора до генерала. Позже в ход пошли подзатыльники и лещи.
Когда после смерти мамы я узнал, что у отца все это время была вторая семья, я пожелал им всем коллективно сдохнуть.
Тогда он меня впервые ударил. По-взрослому.
Утирая кровавые сопли, я пообещал ему, что это в первый и последний раз. А после побитым щенком приполз на бокс.
Я был злым, обиженным пацаном. И мне хотелось дать сдачи всему миру.
Но мир навалял мне первым: тощий верзила в зале едва не заставил меня сожрать каппу. После унизительного спарринга я сцепился с ним в раздевалке. И он снова меня красиво уделал. Технично и жестко. Еще и добавил, что на эмоциях я далеко не уеду со своими руками-мельницами.
С того времени прошло дохуя лет, и я больше не сопливый пацан, который до усрачки боится отцовского ремня. Но его тяжелый, вколачивающий в землю взгляд до сих пор выкручивает мне жилы.
– Я смотрю, ты спешил, как мог, – едко подмечаю, не сводя с него глаз.
Отец молча стоит, разглядывая меня, как мусор, а потом проходит мимо.
Коротко, сухо общается с дежурным. Тон отца не терпит возражений.
Когда мент отпирает решетку и кивком головы указывает мне проваливать, Чума провожает меня ядовитой ухмылкой.
Плетусь за отцом на выход. Ноги – вата.
Разваливаюсь в отцовской тачке на заднем сидении. Энергия на нуле.
Какое-то время едем молча.
Знаю, что скоро батю прорвет ебаным фонтаном красноречия, и поэтому молчу. Аккумулирую хоть немного сил перед тотальным разносом.
А то, что он будет – понятно без слов.
Воздух в салоне настолько густой от невысказанной ярости, что можно задохнуться.
Покурить бы. Хотя бы глоток никотина, чтобы перебить тошноту.
Вяло хлопаю себя по карманам.
Черт. Сигареты, мобила и ключи так и остались в ментовке, а я даже не вспомнил о них.
Смотрю в затонированное стекло на мелькающие огни витрин, и вдруг – тошнота горячей, неудержимой волной подкатывает к самому горлу. Слюна наполняет рот.
– Останови, – хриплю, сжимаясь и из последних сил сдерживая рвоту.
Батя даже газ не сбрасывает. Уперся взглядом в дорогу.
А я, как Минздрав, предупреждал.
Сгибаюсь пополам, и меня люто выворачивает наизнанку. Кислота жжет горло и нос.
Батя резко лупит по тормозам. Меня швыряет вперед, отбитая Чумой башка тяжело прикладывается о пластик двери.
Блять.
В салоне вонь – ебануться.
– Выродок! – отец брезгливо кривит губы, оглядывая зафаршмаченное заднее сиденье.
– Будто ты сам будешь это оттирать. – Пожимаю плечами, мечтая хоть о глотке воды.
Батю взрывает:
– Я только и делаю, что подтираю за тобой дерьмо, Александр!
– Я не просил тебя лезть… – Меня снова скручивает в очередном болезненном спазме, но блевать уже нечем.
– Не просил! Не просил, блять?! – орет он, сжимая руль так, что тот трещит.
– Ага, – мычу в пустоту. – Сам бы разобрался… как и всегда…
– Ты даже с членом своим разобраться не можешь! Суешь его в каждую дающую дырку! – От гнева на лице старика вздуваются вены. – Я на это закрывал глаза. Но сегодня… мне позвонил Сергей Иваноаич… и сказал, что мой сын… что моего сына подозревают в попытке изнасилования!
– Ничего не было, – выдавливаю сквозь стиснутые зубы.
– Ах не было?!
Отец зло тычет в лицо экраном смартфона с фоткой того самого бритого. Буквы я при всем желании сейчас не прочту.
– Ну тогда это и расскажешь Ларионову Владимиру Викторовичу! Он в разведке и не таких соплежуев размазывал! И он-то уж точно знает, как выбить признание без единого синяка! – заканчивает зло.
– При чем здесь он? – спрашиваю чисто на автопилоте, потому что до меня уже дошло.
Карина Снежина… Или Ларионова?
А кто еще придет за ней и будет расчленять меня взглядом, как не родной отец?
– А при том, что родили тебя идиота! – рявкает старик. – Вот скажи мне, какого хуя ты полез к дочери полковника ГРУ?! Тебе простых шлюх мало? Ты хоть знаешь, что он с тобой теперь сделает?!
Ебаный пиздец.
Выматерившись, он швыряет мне под ноги пачку салфеток:
– Утри сопли и молись, щенок, чтобы это не закончилось уголовкой и сломанной жизнью! Твоей, в первую очередь!
В доме – гробовая тишина.
Отец после словесной порки в машине всю дорогу молчал. А по приезду сразу заперся в кабинете, ебнув дверью так, что стекла задребезжали.
Бреду к себе в комнату и первым делом иду в душ.
Врубаю горячую воду и тут же стискиваю зубы. Больно просто везде, блять.
Тело – один сплошной синяк.
Во рту насрано.
Переключаю на холодную. Запрокидываю лицо под хлещущий поток, жадно глотаю воду.
Вываливаюсь из кабины и кое-как обтираюсь. Физиономия в зеркале – закачаешься! Возвращаюсь в комнату и падаю на кровать, не включая свет.
Дверь тихонько скрипит.
Леська – непривычно тихая, испуганная – садится на край кровати.
Кладет маленькую холодную ладошку мне на затылок.
Всегда так делает, когда мне плохо.
Мне дико хочется скинуть эту руку. Заорать, что не меня надо жалеть! А девчонку, которую я сегодня превратил в тень с пустыми глазами!
– Саш... – шепчет сестра. – Ты опять с кем-то подрался?.. Папа такой злой.
– Нахуевертил делов, Лесь, – выдавливаю я, уткнувшись лицом в подушку.
– Серьезно нахуевертил?
– Мгм, – мычу, сжимая руку в кулак.
Леська молчит. Осторожно кладет свою ладонь поверх моей.
– Все можно исправить, – говорит она с какой-то непоколебимой, детской убежденностью.
Мне горько от ее слов. От этой наивной веры.
Ох, Леська, если бы ты только знала, какое я дерьмо!
Ее я тоже «обижал». Шпынял и ненавидел за то, что ее любили больше.
– Главное, чтобы ты... ну... чтобы… ты же никого не убил? – растерянно тянет она, и в ее голосе прорывается настоящий страх.
Я вдруг вспоминаю лицо Кары там, в участке. Безразличное. Замкнутое. Как у человека, который уже не ждет ничего хорошего. Ни от тебя. Ни от жизни.
Мертвое лицо.
И горечь с удвоенной силой берется разъедать меня изнутри.
Леся уходит, а я остаюсь наедине со своими мыслями. Вопросы теснятся в гудящей от боли голове.
И главный из них – как теперь исправить то, что я натворил?
34. Кара. Никаких больше «Алексов»!
Утро понедельника встречаю без особого энтузиазма. Отказываюсь от завтрака и, взяв ключи от своей Конфетки, еду в универ.
Пока тихонько пробираюсь по пробкам, задаюсь вопросом: «Зачем»?
После событий пятницы у меня нет никакого желания туда возвращаться.
Какая-то часть меня, маленькая и перепуганная, сжимается в комок при мысли о том, что я снова окунусь в этот ад. Косые взгляды, шепотки, откровенное злорадство… и встреча с ним. С Бесом.
Но я – не жертва! Не хочу, не могу ей быть! И потому по-садистски наступаю на горло своему страху, вжимая педаль газа чуть сильнее.
Паркуюсь с другой стороны корпуса. Рядом куча свободных мест – я приехала одной из первых. Глушу двигатель. Откидываю голову на подголовник и устало прикрываю глаза. Впитываю кожей тишину. Дышу
Эти два дня вынужденной «обороны» дома вытянули все силы.
События утра субботы, возвращаются ярким флешбеком:
«В салоне отцовской машины пахло сигаретами, его одеколоном и… яростью. Нет, не так. ЯРОСТЬЮ. Она ощущалась в воздухе, как плотная дымовая завеса.
В участке он еще держался – просто гора в костюме.
Его присутствие заставило замолкнуть того лейтенанта с маслянистыми глазками, который так настойчиво советовал мне «не выгораживать зажравшихся ублюдков», а взгляд его так и норовил соскользнуть к моим голым коленкам.
Мимо камеры, где сидели Бес с Антоном – папа прошел, не дрогнув. Но стоило тронуться с места… и его прорвало.
Поток брани, угрозы содрать семь шкур, переломать кости, придушить собственными руками... Всех «причастных и деепричастных».
Мне удалось его остановить только четкой, как по уставу, фразой:
– Пап, это всё – сплошное недоразумение!
Он резко повернулся, обеспокоенно вглядываясь в мое лицо:
– Риша, тебе точно никто ничего не сделал?
– Нет, – выдохнула я, впиваясь пальцами в полы его пиджака, стараясь звучать твердо.
Усталость и нервы сказывались – в теле не осталось ни одной косточки. Все превратилось в желе.
Как сказать, что когда наглые, горячие губы Беса коснулись моих в том проклятом клубе, я сначала испытала шок... а потом растаяла, как дурацкий фруктовый лед на июльском солнцепеке?
Что его наглые пальцы, проникшие под мокрое белье, были полнейшей неожиданностью?
Но больнее всего было пренебрежение, с которым он приравнял меня к тем, кто раздвигает ноги по первому зову. Вот что вывело меня из оцепенения, заставило оттолкнуть его со всей силы и залепить пощечину.
Внутри меня был коктейль из ненависти, обиды и чего-то еще. Запретного.
– Я правда цела, – добавила тише, уткнувшись лбом в его плечо. Ну, не считая искромсанного самолюбия и испорченного платья.
– Доча, я тебе верю. – Папа зажевал губу, тяжело дыша. – Но если… тебя заставили… запугали… Одно твое слово – и я их придушу! Все кости переломаю! А тот засранец мелкий… еще и смотрел на тебя, будто ты его собственность! Я б сучонка за такие гляделки на «губу» посадил!
Я не сразу поняла, что он уже говорил о Бесе. Но когда дошло – внутри что-то резко щелкнуло.
И вопреки стыду и гневу, я воскликнула:
– Нет! – получилось громче, чем я хотела. – Папа, не трогай его! Все… все совсем не так!..
Почему?
Потому что в тот миг перед глазами встал Антон Чумаков. Его лицо, искаженное слепой яростью. Кулаки, смачно молотящие по уже почти безвольному телу Алекса. Кровь на асфальте.
Я замерла у такси, леденящий ужас сковал тело: «Он же его убьет!»
Этот страх был сильнее всего. Я отпустила дверь машины и бездумно бросилась в драку, пытаясь их растащить.
Антон в ярости был ужасен. Когда его безумный взгляд сфокусировался на мне – на секунду мелькнула мысль, что он ударит и меня.
Все тогда смешалось: крики, сирены полиции, которая мгновенно «упаковала» парней... А меня…
Я была в таком ступоре, что безропотно поехала в участок «для дачи показаний». И все полчаса в душном кабинете, пока ждала папу, я отбивала скользкие намеки того летехи и натягивала подол платья все ниже и ниже.
– Антон и Алекс… они в моей группе. Кажется, давно не ладят. Антон пригласил меня на танец, а Бесу… то есть Алексу это не понравилось. Они еще и пьяные были… Сам знает, как это бывает. Драться начали в клубе, охрана разняла… – как могла связно объясняла я папе, пока он вел машину. – И они продолжили на улице…
– И ты решила влезть, Риша?! – взорвался он. – Я тебя чему всегда учил?!
– Знаю, пап! – примирительно коснулась его плеча. – Я просто испугалась… сглупила… Так вышло.
– Мгм, – хмыкнул он мрачно. – Кровь чья?
– Алекса, – прошептала.
– А-а-алекса, значит? – задумчиво протянул папа, скашивая на меня внимательный взгляд.
Я почувствовала, как краснею.
«Не стоило мне его защищать. Теперь папа еще подумает, что мне нравится Бес» – сердито попеняла себе.
А это совсем не так!
Он наглец, хам и пошляк! Но не насильник. Когда я сказала «нет», Бес не набросился на меня как животное.
«Конечно, нет, Риш. Он просто поставил тебя в один ряд со шлюшками», – негодовало внутри задетое эго.
Я устало потерла ладонями лицо.
– Пап, просто… не вмешивайся. Я сама разберусь.
– Разобралась уже, – проворчал он, паркуясь у дома. А потом отстегнул ремень и притянул меня ближе.
– Ришка, чтобы я рядом с тобой ни одного из них не видел! Долбоебы, блять! Пусть дерутся… хоть переубивают друг друга, а ты – не лезь! Поняла меня?
Я кивнула, мелко и часто, прижимаясь к его плечу сильнее.
– И это… дочь, – прогудел он через паузу. – Никаких больше сомнительных попоек. Ты… наказана. Сидишь тихой мышкой, книжки умные читаешь, комендантский час с десяти вечера. Уговор?
Как в детстве, крепко сжала его протянутую ладонь.
– Спасибо, папочка!
– Эх, сейчас от мамы получим. – Поморщился, оглядывая мой наряд.
И мы получили».
Рядом раздается писк сигнализации, и я открываю глаза.
Анна Павловна бросает на меня короткий взгляд и, поправив прическу, спешит в корпус.
Пора и мне выбираться из своей раковины.
Хочется надеяться, что у всех в пятницу из-за алкоголя приключилась коллективная амнезия, но где ж такое видано?
Наверняка уже не раз в чатиках обсудили все в самых смачных подробностях.
Вздыхаю глубоко и поправляю туго затянутый хвост. В зеркале заднего вида ловлю свой растерянный взгляд.
Внутри – полный раздрай.
Нужно собраться. Решительно толкаю дверь и выхожу из машины.
«Интересно, как там Алекс?» – эта мысль прошивает меня насквозь. Едва не роняю ключи. Сердце отчаянно дергается в груди.
Нет, нет, нет!
Никаких больше «Алексов»!
Отныне это – закрытая территория, с «колючкой» по периметру и огромными сторожевыми псами на привязи.
Никаких больше разговоров с ним. Пусть держится от меня подальше!
А книги… да хоть в зад себе их засунет!
Мне все равно!
Сердито трясу головой. Разглаживаю невидимые складки на одежде и иду навстречу неизбежному.
