Текст книги "Кара для мажора. Поспорить на любовь (СИ)"
Автор книги: Ника Оболенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
71. Бес. Достаточно?
В нетерпении сжимаю оплетку руля и слежу за воротами особняка Лапиных.
Охрана не пустила гелик Чумы внутрь, но это нам только на руку.
Вика появляется спустя десять минут ожидания, и мне хочется втопить гашетку в пол и прокатить сучку на капоте.
– Раньше времени только не спались, – осаждает меня Чума и выходит Вике навстречу.
За глухой тонировкой наблюдаю, как этот рыжий Донжуан вручает шлюшке букет цветов и тащит к машине.
Натягиваю капюшон худи по самые брови.
Парочка усаживается на задний ряд, и я плавно трогаюсь с места.
Лапина воркует, что-то рассказывая своим писклявым голоском, но я нихуя не разбираю, о чем речь. Салон наполняет удушливый запах ее парфюма, а мне мерещится, что пахнет дерьмом. Открываю окно и жадно делаю глотки воздуха.
Ты сука, Лапина! И ты смердишь, как падаль!
Вливаемся в поток машин, до нужной точки добираемся без проблем. От нетерпения я безбожно нарушаю скоростной режим, но парочке на заднем не до меня.
– Остановите здесь, – произносит Чума. – Я на минутку.
Это сигнал.
Торможу и жду, когда он выберется наружу. Склоняется к моему окну и с кривой ухмылкой просит:
– Не угробь только ее… недавно из салона пригнал.
Вжимаю педаль в пол, и машина с визгом срывается вперед.
– Что происходит?! – вопит на заднем Лапина.
Я скидываю капюшон и поворачиваю голову к ней.
– Соскучилась, мразь? Щас покатаемся!
Спустя час я паркуюсь у отделения СК. Я знаю, что Кравцова выдернули из постели посреди ночи, поэтому его осатаневший взгляд встречаю прямо и твердо.
– Думаешь, это смешно, щенок? – рявкает он мне, послав нахуй этикет.
– Думаю, вы сейчас сдохнете от смеха, – спокойно парирую и протягиваю ему флешку.
Все время, пока капитан просматривает запись с регика, стою у окна.
Визги Лапиной режут слух. Поначалу сука возмущалась и угрожала папочкой, потом, когда я разогнал нас под двести и вышел на встречку, орала, как резаная свинья. А после уже каялась и просила ее отпустить.
– Я не знала, что так будет! Я просто хотела ее поставить на место! – разносится по кабинету визгливый голос Лапиной.
Не знала… Лживая сука!
У меня внутри ледяная пустота. И она все ширится, ширится, пока я палюсь на припаркованную тачку.
Удушил бы тварь собственными руками.
Кравцов выключает запись и щелкает зажигалкой. Слежу за его действиями, не спеша уходить.
– Манера вождения у тебя просто ужас, – буднично сообщает, делая затяжку.
В его взгляде впервые не обвиняющий пресс, а что-то человеческое.
Пожимаю плечами:
– Никто не жаловался. Вам достаточно?
– Ты понимаешь, что вот это, – следак подбородком указывает на экран ноута, – не примет ни один суд. Любой адвокат докажет, что признание было получено под давлением…
– Я знаю. – Упираюсь бедром в подоконник, следя за медленно раскачивающейся тачкой.
Снова перевожу взгляд на Кравцова:
– Сколько времени вам нужно, чтобы составить протокол задержания?
– Бессонов, да ты в край охуел! – Он зло тушит сигарету о пепельницу. – Два часа ночи, я по-твоему круглосуточно работаю?!
– Окей, мы подождем.
Я машу рукой и двигаю к выходу.
– Мы? – летит в спину.
– Ага. – Прокручиваю на пальце брелок от гелика. – Я тут подумал, чего зря ментов… э-э-э, в смысле, товарищей полицейских гонять.
Кравцов медленно переводит взгляд с меня за окно. Его седые брови взлетают вверх.
– Ты хочешь сказать, что…
– Подозреваемая доставлена к отделению в целости и сохранности. Мобила ее вот, кстати. – Кидаю ему Лапинский смартфон в стразиках.
– Поправь меня, Бессонов, если я чего не понял, – тихо и с расстановкой произносит Кравцов, и даже его усы топорщатся в явном неодобрении. – Ты похитил подозревае… тьфу ты! гражданку Лапину. Подверг ее жизнь опасности. И после этого насильно удерживаешь ее в автомобиле. Все так?
– С ваших слов звучит так себе, конечно, – хмыкаю. – Но, да.
– Машина чья?
– Друга.
– Еще и по сговору лиц. Ты совсем охуел?
– Ага, вы уже говорили.
72. Бес. Почему так больно?
– Саш, – окликает меня Леся, заглядывая в гараж, где я ковыряю остатки Дьявола. Или лучше сказать – останки.
– Ужинать идешь?
Мотаю головой:
– Позже.
Леська мнется рядом, не уходит. Со вздохом, присаживается рядом.
Мажу по ней взглядом и тут же отвожу.
Ну бля-я-я!
Не выношу эту гребанную жалость. За последние дни у меня на нее развилась стойкая аллергия.
– Норм, – бросаю и тянусь к вискарю.
Сестра опережает меня. Проворно сцапав бутылку, прячет ее за спиной.
– Вижу, как у тебя все «норм»!
– Дай сюда…
– Ты уже неделю тут киснешь!
Раздраженно смахиваю грязь с лица.
– Лесь, вот по-хорошему прошу тебя щас, оставь бухло и отвали.
– У тебя экзамены, вообще-то! – продолжает капать мне на мозг. – А ты в Москву вместо этого вчера сорвался.
– И че?
– И ничего! – дергает она рукой с зажатой в ней бутылкой. Вискарь выплескивается на ее шорты. – Ой!
– Вот тебе и «ой». Иди уже…
Забираю у нее старину Джонни и делаю большой глоток. Пойло, обжигая горло, льется в пустой желудок.
– Как она? – очень вовремя лезет с вопросом сестра.
Давлюсь, выкашливая легкие. Из глаз брызгают слезы.
– Ты у меня спрашиваешь? – выталкиваю сдавленно. – Из нас двоих ты не в блоке у нее.
– Мне как-то неудобно, – Леська мнет пальцы.
– Ну и не лезь тогда!
Кара.
Ее выписали на пятые сутки после случившегося. Я знаю, потому что все эти дни исправно таскался в приемный покой в надежде, что меня пустят к ней.
Чуда не случилось.
Моя девочка наглухо от меня закрылась.
Один раз я попытался пробраться той же схемой, что и Чума, но в коридоре меня ждал батя Кары… и нихуя там не пахло распростертыми объятиями и слезами умиления.
– Не знаю, что еще между вами произошло, – тихо процедил он, играя желваками. – Но моя дочь не хочет тебя видеть. Тебе лучше уйти…
Меня царапнуло тогда от его тона и этого «еще». Будто недостаточно того, что я помог найти настоящую преступницу.
Да уж. Преступницу. Это, конечно, громко сказано. Папаша Лапиной быстро подсуетился и нарисовал дочурке путевку в закрытую ребу. Вика сидит там безвылазно и ожидает решения суда.
Не нужно быть гением, чтобы понять – реальный приговор ей не светит. Но вот организовать ей каникулы в государственной психушке с добрыми и отзывчивыми санитарами – вполне реально.
И судя по настрою полковника – именно этого он и будет добиваться. И руку на пульсе будет держать еще о-о-очень долго.
Я торчал на парковке больницы, когда увидел Кару. Она спускалась по лестнице, крепко держа за руку отца.
Осунувшаяся, грустная, красивая. И такая бесконечно родная, что у меня в груди все сжималось тисками.
Я не помнил, как выбрался из тачки и побежал им наперерез.
– Кара!
На мой оклик она вздрогнула всем телом. Замерла, а потом медленно повернула ко мне голову.
Я будто на полной скорости влетел в бетонный отбойник.
– Кара… – выдохнул непослушными губами. – Прости меня. Я виноват…
– Холодно, пап, – оборвала она меня, мазнув мимо равнодушным взглядом. – Поехали домой.
И все.
Будто нас никогда не было.
– Саш, ты бы перестал пить, – тихо зовет Леська. – Это же не выход.
Внутри неконтролируемо вскипает раздражение и легко ломая барьеры выплескивается наружу.
– Если мне будет нужен твой совет – я спрошу. А сейчас, будь добра, свали отсюда нахрен!
Поджав губы, сестра оставляет меня наедине с грудой металлолома… и чертовыми мыслями.
Они назойливей мух. Роятся в гудящей башке, набитой воспоминаниями, как колючей стекловатой.
В груди болит так, что никакой вискарь не заглушит эту боль.
Только один человек способен мне помочь… и она больше не хочет меня знать.
Пару секунд я просто стою и смотрю на свое отражение в хроме выхлопа… а потом с силой пинаю байк. Он с грохотом летит в стену.
Блядь! Да что же так больно-то?!
Следом туда же отправляется бутылка, разлетаясь фейерверком осколков. Сивушный запах забивает ноздри.
А мне мало!
Я крушу все вокруг, пытаясь хоть так избавиться от разъедающих нутро злости и отчаяния.
Когда я наконец выдыхаюсь, гараж больше напоминает свалку.
Да и пох!
Сажусь прямо на пол, прижимаясь к стене, и трясущимися руками вставляю сигарету в губы.
Черт. Где зажигалка?
Оглядываю бедлам и вдруг начинаю истерично ржать. Не могу остановиться. Смех душит меня точно так же, как душили рыдания, когда умерла мама.
Грудь разрывает на части. Растираю ладонью, размазывая по ребрам этот невыносимый зуд.
Бесполезно.
Задираю голову вверх, закрываю горящее лицо ладонью.
Блядь. Ну почему любить так больно, мам?!
Мне больше не смешно. Опустошение наваливается всем весом, придавливая меня к бетонному полу.
73. Бес. Не плачем!
Не знаю, сколько так сижу, но из транса меня выводят тяжелые шаги отца.
В детстве я, когда слышал их в коридоре, знал, что он идет ко мне в комнату. Все внутри сжималось в ожидании боли.
А теперь… теперь внутри так пусто, что даже хватает сил удивиться этому феномену.
Пусти он меня сейчас на ремни – мне будет глубоко похуй.
Что-то во мне безвозвратно умерло семь дней назад, когда она даже не захотела взглянуть на меня.
– Сын? – Кажется, впервые за долгое время отец обращается ко мне именно так.
Он нависает надо мной. Как всегда, в идеально выглаженной рубашке и брюках со стрелками. И с привычным выражением недовольства на лице.
Криво ухмыляюсь, устало глядя на него.
– Давай отложим нотации на завтра. Я сегодня… – Машу рукой на творящийся вокруг хаос. – … к ним морально не готов.
«Не добивай!» – кричу без слов, и эти слова резонируют в кости, вызывая дрожь.
Но батя, конечно же, меня не слышит. Методично оглядывает весь этот пиздец вокруг.
– Долго еще это будет продолжаться?
– Я только начал…
Морщится. Его темные брови сводятся к переносице, губы неодобрительно поджаты.
– Я не об этом свинарнике. Сколько ты еще будешь упиваться в жалости к себе?
Поначалу я даже поверить не могу, что это слышу.
– Извини, что твой дефектный отпрыск, – язвлю скорее по привычке, – расклеился и размазывает сопли по лицу.
– Ты всегда был другим, – произносит он через равные паузы. – Но мой сын никогда не был трусом.
Отец носком ботинка отпинывает разбитое горлышко бутылки.
– Подбери сопли и веди себя, как настоящий мужчина. Езжай к ней…
Эти слова падают тяжелым железным занавесом, отрезая мои детские обиды от реальности. Реальности, где человек, которого я давно перестал считать своим отцом, впервые на моей стороне.
– Откуда ты?.. – Удивленно смотрю на него.
Отец качает головой.
– Я тоже когда-то был молод и влюблен.
Он разворачивается и уходит, напоследок бросив мне:
– Протрезвей для начала.
Да я как стекло!
* * *
Саундтреки: Xolidayboy – Грустная и красивая, Мотыльки, Романс, Клава Кока, Hensy – Костер
– Ну че, зажжем? – бормочу, паркуя тачку во дворе ее дома. Окно ее спальни погружено во тьму.
Чертыхаясь и путаясь в проводах, настраиваю педаль* и подрубаю ее вместе с гитарой к сабу**. Микрофона у меня нет, так что буду выезжать на харизме.
Когда пальцы подрагивая касаются струн, те отзываются, басовито вибрируя.
Пульс грохочет в ушах, заглушая все звуки. В горле пересохло так, что язык прилипает к нёбу. Сглатываю, настраиваясь на нужную мне волну.
Ну погнали!
– Гру-у-устная, краси-и-ивая, а я потерявший голову пацан…
Что-то болезненно отзывается на эти строчки в груди. Давит, жжет так, что перехватывает дыхание.
Слова рвутся из меня сами. Даже если бы я дал обет молчания, меня бы это не остановило.
Я выдаю на максимум возможного, усиливая саунд сочными риффами.
Успеваю заметить, как в ее окне загорается свет, и отдаю себя всего музыке.
– Нам холодно и больно, но не плачем!
Легкие горят от недостатка кислорода. Струна легко, как масло, режет кожу на пальцах.
Горячо!
Морщусь, сбиваясь и лажая, гитара выдает раздраженно не в лад.
В доме уже куча зажженных окон, слышатся крики и свист.
Плевать. На все сейчас плевать, кроме нее.
В нервном тремоло скольжу пальцами по грифу, пачкая струны кровью. Добавляю педалью дисторшн. Выкладываюсь на все двести процентов.
Мой взгляд прикован только к одному тускло светящемуся прямоугольнику на восьмом этаже.
«Ну же! Подойди к окну!» – заклинаю, слишком стильно зажимая струны.
Сердце лупит на каких-то левых частотах, в горле ком.
Черт!
Бросив играть, складываю ладони рупором и кричу:
– Кара, я виноват! Прости меня! Слышишь?!
Из окна на пару этажей ниже высовывается мужик и орет, чтобы я заткнулся и не мешал людям спать.
Сорян, люди, выспитесь позже. У меня тут пиздец помасштабнее.
– Я не хотел, чтобы все так сложилось! Я люблю тебя!!! – срываю голос и хриплю из последних сил: – Дай мне шанс! Я все объясню!
Ее силуэт появляется в тот момент, когда во двор влетает патруль с включенной люстрой.
Я успеваю положить на капот гитару, как из тачки выбираются двое.
– Ребят, я закончил… – произношу, поднимая вверх ладони.
А следующее мгновение меня кладут мордой в пол, заламывая руки.
– Довыебывался, певун?
Ну, короче, ага.
* – сабвуфер (прим. автора)
** – здесь имеется в виду педаль для электрогитары (прим. автора)
74. Кара. Соловей
Раз за разом смотрю ролик, на заставке которого наше с Мирой фото. Я помню, как его делали тогда, в Ванкувере, сразу после нашей с Марком победы.
Периодически взгляд опускается ниже на громкий заголовок: «ЗАВИСТЬ VS ДРУЖБА. Как Мирослава Малинина устранила соперницу. Вся правда о допинговом скандале с Кариной Снежиной».
Голос Миры вновь и вновь повторяет, что она не хотела, периодически срываясь на крик.
Ну да… так не хотела, что подготовила несколько бутылок с «отравленной» водой на случай, если с первой попытки не выйдет задуманное.
Кто-то смонтировал видеоряд с нашими фото, наложил эту запись и сегодня залил на все платформы.
К вечеру количество просмотров перевалило за миллион, а на мой телефон весь день сыпались звонки и сообщения.
Предложения дать интервью. Призывы прокомментировать. Просто неудобные вопросы.
Столько ненужного внимания, что я не выдержала и просто врубила режим «самолет».
Оставьте меня все в покое!
Возможно, раньше откровения Миры стали бы для меня полной неожиданностью. Но после того, что сделала Лапина – меня трудно удивить.
Больно только осознавать, что та, кого я считала подругой, так легко решилась на предательство.
В комментариях под роликом открылся портал в ад. Лениво скроллю ленту вниз.
Кто-то предлагает «отменить» Малинину. Кто-то сыплет конспирологией и теориями заговора. Есть и такие, кто оправдывают действия Миры, но их сообщения пестрят дизлайками. Особо наивные даже говорят, что мне вернут золото.
Ха-ха. Очень смешно. ВАДА нет дела до этих крысиных игр.
Но тот, кто залил этот ролик, знал, как это важно… для меня.
Ставлю проигрывание на паузу.
Я знаю, что через три секунды услышу до боли знакомый голос, который скажет только одно слово: «Дальше».
Что это? Ошибка монтажа, намек – кому я лично обязана за эту правду? Как он вообще оказался в Москве?!
Вопросы, сплошные вопросы, на которые я пока не хочу знать ответ.
Я сумасшедшая. Помешанная. Я явно не в себе.
Меня надо положить в психушку вместе с идиоткой Лапиной.
На допросе она блеяла о великой любви к Алексу и их предназначении. О том, как я мешалась под ногами и омрачала их будущее счастье. Я слушала, стоя за стеклом в соседней комнате, и поверить не могла, что такие страшные вещи можно делать во имя такого светлого чувства.
Ну хорошо, хорошо… у Лапиной поехала крыша. А что насчет меня?
Все эти дни самозаточения я то проклинала Беса, то плакала, то злилась на него… и бесконечно скучала.
Дура!
Я безнадежно влипла. Влюбилась в парня, который на меня поспорил. Цинично и грубо. Как на какую-то вещь.
Перегруженный мозг кричит о предательстве, генерируя тысячу и один способ отомстить за унижение.
А сердце... сердцу, выходит, плевать.
Оно ноет, добавляя дискомфорта. И я малодушно убеждаю себя, что это болят незажившие ребра.
Ага. Каждый день этим развлекаюсь.
Дважды дура!
А по ночам, устав изображать гордую и независимую ледяную королеву, я тихо плачу в подушку, потому что… Потому что дико скучаю.
По его прикосновениям, его смеху, по тому, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.
Я безумна.
И в моем помешательстве нет никакой логики, только голый, иррациональный факт: я люблю этого невозможного мажора.
Люблю. Вопреки дурацкому спору. Вопреки его вранью. Вопреки всему.
Дура! Трижды дура!
С силой выдыхаю, отбрасывая телефон на одеяло. С меня хватит. Гашу свет и утыкаюсь лицом в подушку, пытаясь заглушить эту дурацкую, неподвластную разуму тоску.
Еще долго сердце выстукивает странный ритм, больше похожий на азбуку Морзе. И я даже умудряюсь разгадать шифр этих длинных тире и точек.
Одно слово.
Алекс. Алекс. Алекс.
Утомленная этим открытием, проваливаюсь в поверхностный сон… из которого меня выдергивает громкий звук за окном.
В первую секунду я не понимаю, в чем дело. Мне показалось или?..
С улицы доносится уверенный перебор гитарных струн.
Я замираю, прислушиваясь. Звук становится громче, а потом к нему прибавляется еще один.
Кто-то поет?
Хмыкнув, накрываю голову подушкой, а через мгновение как ужаленная подскакиваю на кровати.
Сердце уже радостно барабанит в груди, пока до сонного мозга доходит.
Этот хриплый, чуть сорванный голос, который не спутать ни с чьим другим.
Это он! Это Алекс! И он поет для меня.
Я вслушиваюсь в слова песни, в них столько отчаянной, голой правды, что у меня перехватывает дыхание.
Грубоватые рифмы, текст на грани. Алекс поет о своих ошибках, о глупости, о том, что готов на все, лишь бы еще раз увидеть мои глаза. Просто. Без прикрас. Но так, что каждый слог врезается прямо в мою истерзанную сомнениями душу.
Я включаю светильник и, обняв подушку, сижу в постели и слушаю самый родной голос на свете… слушаю, и что-то тает в груди.
Так не просят прощения избалованные мажоры. Так поют те, кто действительно любит.
Мне страшно.
Страшно довериться. Страшно подойти и увидеть его. И я малодушно поддаюсь этому страху – не двигаюсь, не пошевелюсь, боясь спугнуть этот хрупкий момент.
– Ришка, – в дверь заходит папа. Окидывает меня взглядом и сурово сводит брови. – И долго еще мне слушать этот ночной концерт?
– Ты меня спрашиваешь?
– А по чью душу этот ебанный соловей глотку дерет? – Сложив руки на груди, папа ворчливо добавляет: – Жаль, что маминого снотворного не бахнул. Угомони уже своего героя!
– Он не мой, – тихо спорю и, не выдержав, подхожу к окну.
Это действительно Алекс. Будто почувствовав мой взгляд, он поднимает голову вверх. И мне кажется, что смотрит точно на меня.
От его признания во мне все вспыхивает сверхновой.
Он меня любит. Любит!
Я чувствую, как между нами натягиваются нити. Сплетаются в прочный корабельный канат и тянут меня к нему.
– Мой, что ли? – фыркает папа, вставая рядом. – Ты гляди, как подготовился, засранец! Удивительно, что в больнице к тебе в палату не прорвался со всей этой сранью…
– Он приходил?! – Поворачиваюсь к отцу и неверяще смотрю на него.
Алекс снился мне. Один раз даже казалось, что я чувствовала его присутствие рядом, но…
– Ты не говорил мне! – Упрямо поджимаю губы.
– Я решил, что тебе ни к чему лишние волнения. А позже еще и убедился, что поступил правильно. Твой придурковатый певун ведь накосячил…
Папа кивком головы указывает вниз.
– Иначе тогда на кой хер он тут разорался?
Молчу. Не зная, что сказать на это.
– Он правда приходил, пап? – Мой голос звучит сейчас так жалко.
– Каждый гребанный день, – выдыхает устало и неожиданно предлагает: – Может, уже спустишься к нему? Жопой чую, что соседи ментов вызвали.
Качаю головой.
Я не готова. Не сейчас.
Папа одобрительно хмыкает:
– Правильно, доча. Пускай мучается, сволочь…
– Па-а-ап! – укоризненно смотрю на него.
Он пожимает плечами, мол, я такой.
– Ну а чего еще мне ему пожелать? Счастья в личной жизни и детишек послушных? Так это без тебя! Замуж только через мой труп..
– Па-па!
– Он тебе так сильно нравится?
– Очень, – шепчу. – Кажется… я его люблю.
Папа тяжело вздыхает.
– Ой, бля-я-я! Кажется ей. Послал же бог такого долбоеба.
Трет бритый затылок. Будто на что-то решаясь.
– Скажи тогда ему, чтобы уже заткнулся! Пусть как нормальный человек приходит. Мне его поступки больше зашли, чем концерт по заявкам… Миритесь, дружитесь… Это самое – только после свадьбы! И чтобы без глупостей, поняла?!
От переизбытка чувств порывисто обнимаю папу. В ответ он слегка сжимает меня в ответ.
– Э-э-эх, доча, доча. А вот был бы у тебя тихий, интеллигентный мальчик…
– Я бы умерла от скуки!
– С этим долбоебом точно не соскучишься, – ворчит. – О, притих! А вот и менты!..
В шоке смотрю, как Алекса уводят в машину патрульной службы.
– Пап, сделай что-нибудь!
– Господи, за что мне это?! – восклицает в потолок, и в ответ мы получаем возмущенный стук по батарее. – Бедлам! Хорошо, что Яру пушкой не разбудишь.
Он поворачивается к выходу, но у самой двери спрашивает:
– Со мной поедешь?
– И ты еще спрашиваешь!
А-а-а, поверить не могу, что делаю это!
В машине я снова прокручиваю слова папы.
«Цени по поступкам».
Алекс… Его поступки. В самом начале они были ужасны. Он ворвался в мою жизнь, как ураган, грозя сравнять все с землей. А после… он защищал, поддерживал, помогал, восхищал, был рядом и заставлял чувствовать себя живой.
Суди по поступкам.
Этот дурацкий спор. Я выслушаю Алекса. А потом… потом решу, как быть с этой правдой. Но что-то подсказывает мне – мы справимся. Потому что я люблю этого невыносимого и отчаянного мажора.
– Посиди пока в машине, – бросает мне папа, паркуясь у отделения полиции.
Я смотрю, как мой отец идет выручать моего парня, и не могу сдержать улыбку. Видимо, иногда даже у крутых полковников разведки сдают нервы от ночных серенад. И потому что, в конечном счете, он тоже судит людей по поступкам.
