Текст книги "Кара для мажора. Поспорить на любовь (СИ)"

Автор книги: Ника Оболенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

6. Бес. Спорим?

На хате у Сафонова вечный движ и вечная ночь.

От басов содрогается грудная клетка и закладывает уши, неон режет глаза и отпечатывается под веками.

Бросив льда в стакан, наливаю вискаря и делаю глоток. Пью дорогущий алкоголь как воду, уже не чувствуя вкуса.

Батя в своей излюбленной манере приказал явиться домой.

Бля буду, без очередного скандала не обойдется, и я навожу марафет, чтобы оправдать высокое доверие.

Накачиваюсь под завязку.

Ловлю заинтересованный взгляд полуголой кисули, которая вьется под грохочущий кислотный микс в одних стрингах. Оценивающе прохожусь по фигуре.

Мозг заторможенно фиксирует увиденное вспышками стробоскопа: высокая грудь с сосками, вымазанными на кой-то хрен блестками; татушка на половину задницы – то ли розы, то ли еще какая-то ебала, не поймешь; большой алый рот и кудрявые волосы.

Рыжие, мать твою. А надо… надо, чтоб белые…

Член, до этого вяло трепыхающийся в штанах, вообще падает – хитровыебанный мозг уже успел обработать инфу и дать команду «отбой».

Потому что не то… все не то.

Пошатываясь, возвращаюсь на крышу, где у Тима оборудован лаунж.

Здесь тишина, от которой после драм-н-бейса звенит в ушах. Небо на востоке уже посветлело, тянет прохладой и ароматным дымом кальяна.

– Я уж думал, ты труп, – со смешком замечает Камиль и выпускает дым кольцами.

Сева и сидящая на его коленях кисуля фыркают и начинают подъебывать на эту тему.

– Как там твоя невеста поживает? – в упор смотрю на Панченко, и тот мгновенно подбирается. Расфокусированный взгляд трезвеет.

– Умеешь ты кайф обломать, Бес! Свали! – Сева зло спихивает девку, и та обиженно уходит.

– Так что там с невестой? – я падаю на диван и прикрываю на секунду глаза.

Ой, бля-я-я. От вертолетов под веками просыпается тошнота, и я снова их распахиваю.

Панченко злой как черт пыхтит трубкой кальяна.

– Сева-а-а, – зову издевательски.

– Тебе какая печаль? – отбивает и раздраженно вливает в себя стопку текилы.

– Ну я же за тебя переживаю, по-дружески! – кривлю губы, с каким-то мазохистским удовольствием наблюдая, как сатанеет взгляд у всегда сдержанного вне ринга Панченко.

Какая-то часть меня жалеет друга – залететь на договорной брак в двадцать первом веке, это пиздец какой кринж.

А другая часть надеется, что Сева наплюет на свой кодекс джедаев и всечет мне джебом в челюсть, отправив в нокаут.

– Лекс, да отъебись ты от него! – Камиль пихает меня в плечо, и я сползаю еще глубже в диванные подушки.

– Соррян, бро, – поворачиваю голову к Севе.

– Проехали, – цедит он прохладно, а потом невесело хмыкает: – Одна радость, на мой цветочек она может не рассчитывать.

Отбито ржем, когда в лаунж заваливается бухой Тим в обнимку с девахой.

– А вот и мы-ы-ы, – лыбится во все тридцать два и смачно шлепает брюнетку по заднице. – Давай-ка, повторим, что мы с тобой разучили!

– Всем привет, – послушно тянет та, делая ручкой, – я Аня!

Камиль резко подбирается и уже неотрывно смотрит на девчонку.

Прищурившись, тоже оглядываю ее, невольно отмечая сходство с Жучкой – глаза, волосы, даже мордашка отдаленно напоминают преподшу, если бы та вечно не поджимала губы.

Ну пиздец.

– Дальше, детка, – Тим подваливает ко мне и ухмыляется, поглядывая на девку и Хасана.

Аня делает пару шагов и плюхается на колени обалдевшему Камилю, прижимается к нему и выдает с придыханием:

– Я обожаю говорить о социологии и знаю… что у тебя с ней сложности. Готова заняться с тобой… репетиторством.

Хасанов удивленно застывает, а мы с Севой обалдело присвистываем.

Мало того, что внешне эта Аня – копия Жучки, так еще и голос, будто запись с диктофона врубили.

– Что ты сейчас сказала, – хрипит Кам, стискивая бедро девчонки. Его ноздри раздуваются от гнева, а потом Хасана взрывает.

– Ты думаешь, это, блять, смешно?!

Морщусь от децибел. Тим ржет:

– По-моему, очень! Ты на своей Сучке помешался. Остынь, бро… разрядись. Смотри, какой я тебе шикарный нашел варик! Сиськи-письки, все при ней… Аня, детка, сделай нашему другу хорошо!..

Девчонка лезет к ширинке Камиля. Чертыхаясь, он снимает ее с колен и вылетает из лаунжа.

– Борщишь, Тим, – Сева вздыхает и отлипает от стеклянного ограждения. – Я домой, на созвоне.

– Ну и катитесь!.. – Тим швыряет подушку вслед Панченко, а потом переводит злой взгляд на девку. – Че расселась? Съебалась отсюда!

Наблюдаю, как друг пыхтит кальяном.

– Нахрена к Хасану полез?

Тим затягивается и выпускает дым через ноздри:

– Да заебал на нее слюни пускать! Давно бы уже трахнул Жучку и забыл. Бля буду, она в постели бревно еще то!

– Тебе-то какой понт? – вяло ворочаю языком, пытаясь представить Жучку в новом формате, но в голову упорно лезет Кудряшка.

– Ладно, забей. Каждый дрочит, как он хочет. – Тим отпивает прямо из горла, а потом похабно ухмыляется: – Тебя вот тоже вчера знатно подрочили…

– Иди нах! – отмахиваюсь и от него, и от мыслей о зубастой новенькой.

Боевой котенок, бля.

– Стареешь, Лекс! – ржет Тим. – Раньше целки на твой член сами прыгали, а теперь бегут как от огня.

Завожусь, испытывая раздражение от слов друга.

Какая-то выскочка из глухого угла сегодня сделала меня посмешищем… и свалила в закат, сучка.

Я ведь ее караулил после лекции, но девчонка будто сквозь землю провалилась.

– И эта даст, никуда не денется, – осаживаю друга, затягиваясь дымом.

– Ага-ага. Если только она тебя первой не отымеет… – ржет Сафонов.

– Месяц – и эта провинциалочка будет не просто стонать подо мной, но и смотреть в рот влюбленными глазами!

– Да она пошлет тебя еще дальше, чем на лекции Жучки!

– Спорим?! – протягиваю ему ладонь, чувствуя, как учащается пульс. – На моего Дьявола.

– Байк за Провинцию?! По рукам! – Тим азартно разбивает наше рукопожатие и стебется: – Я сверху лям накину, если снимешь с ней хоумвидео. Давай за это!

Принимаю стопку текилы, опрокидываю в себя и заедаю долькой лайма.

Мозг, до этого работавший в автономном режиме, уже долбит идеями, как выиграть спор.

Пока еду в такси, кручу в башке варики, как подкатить к Кудряхе.

Укрощать строптивых всегда в кайф!

Последняя мысль, прежде чем, я падаю лицом в подушку и отключаюсь: «А что до невинности... что ж, эту проблему я с легкостью помогу ей решить».

7. Кара. Ты получишь войну

Полночи ворочаюсь и не могу уснуть. События сегодняшнего дня не отпускают.

Отец снова остался в части, и мы ужинали втроем. Привычная, в общем-то, картина.

Эта квартира служебная, и до нашего переезда в ней никто не жил.

Как я поняла из разговора родителей, предыдущий полковник, присевший на долгий срок, предпочитал служебному жилью личный особняк, построенный на честно награбленные деньги.

На территории части есть дом, но мама отказалась там жить. В основном из-за нас с Ярой – ехать до школы и универа из засекреченной части больше часа. И это без учета пробок и час-пик на дорогах.

Здесь неплохо. Только, как и в любой служебной квартире, неуютно и пусто.

Пялюсь в потолок, расчерченный светом от фонаря на ровные прямоугольники.

Беру в руки телефон и захожу в мессенджер. Там куча непрочитанных сообщений от Миры Малининой. И фото. Много.

Первый порыв – свайпнуть диалог и удалить все к чертям.

Мира из той жизни, где мы были в одной команде. Теперь я вне игры.

На душе сразу становится паршиво, но я безжалостно давлю в себе это чувство и включаю последнее голосовое.

– Как ты там, Снежинка? Освоилась на новом месте? А мне папа купил машинку, сказал, что и права подарит на день рождения!

Я даже в этот момент представила, с каким азартом горят глаза Малининой. Мира грезила тачкой еще в пятнадцать.

– У нас все по-старому. Карга новую пару «катает», поставила моего Сашку с Храмовой, а у меня, сказала, жопа стала толстая. И на диету… сама бы жрала свои тысячу калорий и пахала от зари до зари!

Улыбаюсь, глядя в потолок. Ничего не изменилось за тот год, что я не в спорте.

Каргина наводит свои порядки, следит за весом девчонок и бесит Малинину. Наверняка еще и дерет со всех три шкуры и гоняет программу по сотому кругу. Через три года Игры, и они снова полетят за командным золотом.

Только уже без меня.

Я закусываю губу, запрещая себе расклеиваться.

– … а меня, прикинь, поставила с Марком, – продолжает частить Мира, но я уже не слушаю.

Под ребрами собирается колючий комок. Он мешает дышать.

В голосовом еще целая минута, но я ставлю на паузу.

Позже. Я дослушаю это сообщение позже.

Когда осознание, что меня просто списали со счетов, не будет так сильно дергать нерв.

Не я первая, не я последняя.

Век фигуристов не долог. Когда тебе шесть, и ты впервые встаешь на пьедестал почета, об этом не думаешь.

И когда тебе тринадцать, и ты с легкостью крутишь сразу после каскада четверной тулуп, – тоже.

Но вот тебе восемнадцать.

За плечами опыт, миллион часов на прокат программы, победа на самых престижных соревах мира!.. Впереди контракты, реклама, тренерская работа с подрастающим молодняком. Ты счастлива, а потом проверка выявляет в твоей крови допинг.

И все превращается в ад.

Верчусь на постели, а потом, не выдержав, достаю из-под кровати коробку с наградами.

Смотрюсь в свое отражение на золотом боку Кубка Юниоров. Бледное лицо с лихорадочным румянцем на щеках и карикатурно вытянутым носом.

Жалкое.

Сердито сдуваю непослушную прядь у лица.

На выступления я всегда зачесывала свои буйные кудри в идеальную «шишку» – ни одного волоска не выбивалось.

Я откатывала программу с ледяным спокойствием и лишь потом, вдали от камер и сотен тысяч глаз, позволяла себе предательскую дрожь пальцев.

Мой двойник в отражении печально улыбается.

Вот такая ты теперь, Снежка. Трусиха, которую можно запугать любой фигней..

Как быстро же я забыла, с какой легкостью выдерживала давление финалов Гран-При и рев трибун на Олимпийских играх.

Забыла, с какой стойкостью сносила нападки прессы и массовый хейт после того, как меня обвинили в допинге.

Держалась даже тогда, когда меня лишили первого места и олимпийского золота, стерли все мои заслуги одним росчерком.

Стискивала зубы, лежа на льду после неудачной поддержки и падения.

Вжимала кулаки в матрас больничной койки, слушая свой приговор.

Я все это стерпела, запечатав эмоции в ледяную броню.

А тут… какой-то мажорный выродок в мокрой футболке смог выбить меня из колеи за пять минут?

«Ты больше не на льду, Кара. Здесь нет честных соперников», – напомнила себе. Да и, как оказалось, честность давно не в фаворе, если дело касается высших наград.

А кто есть? Есть хищники.

Беспринципные. Избалованные. Привыкшие к вседозволенности и безнаказанности.

И я растерялась от соприкосновения с этим новым миром.

Как новичок на первом старте – допустила ошибку и показала слабину.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Знакомая боль – яркая, настоящая.

Этот наглый пошляк думает, что одержал победу? Что я – легкая добыча?

Я медленно распрямила плечи. Взгляд двойника из растерянного и злого стал… оценивающим. Холодным. Расчетливым. Как перед сложным прыжком. Как перед выходом на лед в решающем прокате.

Ледяная королева не сбегает. Она возвращается. И наносит ответный удар. Точно. Безжалостно. Элегантно.

Уголки губ сами собой приподнялись в едва уловимой, леденящей улыбке.

– Ты хотел игру? Ты получишь войну. И проиграешь. С треском, – прошептала я и поставила кубок на тумбочку рядом с кроватью.

Утром я иду в универ в боевом настроении, готовая дать отпор любому, кто посмеет меня задеть.

Но, когда я вхожу в аудиторию и бросаю взгляд наверх – боевой запал гаснет.

Наглого хама там нет.

8. Бес. Овечка и пастух

– Саш! – зудит над ухом, голова тут же разрывается фейерверками. – Ну Са-а-аш, вставай уже!

Леська – зараза такая – проходит и распахивает шторы. Солнечный свет гвоздями впивается в веки, едва не вышибая слезу.

Со стоном отворачиваюсь в другую сторону, зарываясь в подушку.

Во рту сушняк, язык распух и прилип к нёбу. Тело – сплошной синяк. Болят даже ебаные ресницы.

– Александр Михайлович! – звонко восклицает сестра.

Запрещенный прием, кстати. Ненавижу это сочетание до сблеву.

– Он сдох, – рычу, мечтая придушить мелкую.

– Саш, отвези меня в школу, – не сдается эта зараза.

Еще и топает как слон.

Сон делает мне ручкой, а вот жесткое похмелье съебаться забыло.

Сука, как болит-то всё.

– М-м-м, – нечленораздельно мычу в подушку.

– Это значит «да»? – тут же с надеждой напоминает о себе Леська.

– Это значит «свали отсюда и закрой дверь с той стороны»! – огрызаюсь и сажусь на кровати.

Ебать. Этот мир явно против меня.

Прижимаю ладонь к гудящему лбу. Чтоб я еще хоть раз выпил у Сафонова что-то крепче пива!

– Ну Са-а-аш, тебе сложно, что ли? – Леська, естественно, никуда не уходит.

Мелкая зараза меня не боится.

– А водители уже как вид вымерли? – спрашиваю, шаря под подушкой в поисках телефона.

– Ты папу, что ли, не знаешь? – фыркает сестра, закатывая глаза. – Сказал, что двоечницу пусть возит общественный транспорт.

– Прямо-таки двоечницу? – не верю сказанному, найдя наконец смартфон.

– Четверки в его системе координат приравниваются к двойкам, – тяжко вздыхает Леська. – Ну так подвезешь?

– Неа, – зеваю. – Я сегодня не планирую слушать лекции с задротами.

Спихиваю одеяло и в одних трусах направляюсь в душ.

Леська прется следом.

– Эй! – Упираю руку в дверной косяк. – Я вообще-то голый…

Мелкая показательно прижимает ладонь к лицу:

– И что я там не видела? Трясетесь над своими крохотными игрушками, будто там из золота все отлито!..

– А ну брысь отсюда! – рычу на нее.

Смеясь, Леська сваливает.

Качаю головой. Видела она, блять! Башку оторву тому, кто посмел ей свои «игрушки» показывать, и в жопу затолкаю.

За сестру я носы ломаю с того, момента, как Леське стукнуло шестнадцать.

Она сводная, вообще-то. Но мы с ней получились удивительно похожими, будто батя умудрился свою ДНК размножить без участия матерей.

Прошел год после смерти мамы, когда они с Ольгой переехали сюда, в дом отца. Леська меня поначалу дико бесила – вечно ноет, жалуется и трогает мои вещи. Мне даже казалось, что я ее ненавидел. Ее-то мама жива. А потом прошло.

Леська нормальная девчонка, с ебанцой, конечно, но своя.

Врубаю тропический душ на максимум, делаю воду похолоднее и пытаюсь изгнать из башки похмелье.

Уже в комнате беру телефон. Куча уведомлений. Смахиваю их не глядя.

Сафонов в сети. Тим будто чует, пишет: «Готовь свой байк».

Следом летят мемасы.

Быстро печатаю ответ: «С хуя ли?»

«Твоя жертвенная овечка тут рядышком пасется…» – прилетает от Тима. – «И даже травку жует».

Тим загружает фотку из столовки, где за дальним столом сидит Кудряха в компании какой-то девчонки. Сидят, лыбятся.

На несколько секунд зависаю взглядом на профиле Кудряхи.

«Ты чего-то попутал», – отбиваю Тиму. – «Готовься потрошить папочкину кредитку».

«Думаешь?» – пишет он. – «А мне кажется, у твоей овечки уже есть пастух».

Следующее фото вызывает во мне прилив бешенства.

9. Бес. Спешу

Ебаный Чума! Стоит рядом с ней и скалится так, что руки сами собой сжимаются в кулаки.

Даже башка проходит.

Совсем охуевший, раз осмелился подкатить свои яйца к моей Кудряхе. Он больше не жилец.

«Скоро буду», – коротко отписываюсь и сворачиваю чат.

В крови кипит коктейль из тестостерона и чистого бешенства. Остатки алкоголя выжигаются моментально.

Одеваюсь, поглядывая то на часы, то в окно. Солнечно, будто и не вчера воды было по самые яйца.

Спускаюсь вниз. На кухне, игнорируя нашего повара, Ольга сама готовит завтрак.

Хмурая Леська сидит тут же и пьет ягодный смузи из высокого стакана. При виде меня в ее глазах вспыхивает надежда, но я показательно поднимаю вверх мотошлем, и сестра тут же сникает.

Батя запрещает Леське гонять со мной на мотике. Категорически. И впервые я с ним солидарен. Моя манера езды травмоопасна. Для тонкой девичьей психики так точно. Обледается еще.

– Доброе утро, Саша, поешь что-нибудь? – Ольга, как всегда, сама доброта.

– Доброе. Спасибо, некогда, – отмахиваюсь и достаю из холодильника энергетик.

Леська, кривляясь, беззвучно повторяет мои слова, а потом показывает мне фак.

И эта туда же?

Отпиваю из банки и молча показываю ладонью: «Борщишь».

«Неа», – качает головой эта зараза и, чмокнув губами воздух, сбегает из кухни, пока не получила поджопник.

Иду следом и на крыльце сталкиваюсь с отцом.

Батя не в духе. Морщится, окатывая меня уже привычной порцией презрения.

С похуизмом выдерживаю его взгляд. У меня противоядие, ага.

– Зайди ко мне в кабинет, – бросает, не потрудившись даже пожелать доброго утра.

Они у него строго дозированы. По пятницам гудморнинги, по субботам пряники, в остальные дни розги и пиздюли.

А сегодня вторник. Смекаете, чем пахнет?

– Я спешу, – сообщаю ему, собираясь свалить, но моего батю отливали на одном заводе вместе с Терминатором.

– В кабинет. Быстро, – роняет веско и скрывается за дверью.

Наплевав на обувь, иду в отцовский кабинет. По пути ловлю в зеркале свое отражение – рожа помятая, щетина вылезла.

Ухмыляюсь. С таким дано только телок охмурять.

Прости, Кудряха, спешу к тебе, как могу. Сейчас опиздюлюсь по-быстрому, на коня – и в путь. А впечатлять буду в другой раз.

10. Бес. Старик

Старик в кабинете уже на своем троне, буравит меня тяжелым взглядом.

Падаю в кресло «унижения». Оно попроще отцовского, и по ощущениям – шутка про пики точеные родилась после того, как жопа юмориста отлепилась от сидушки этого кресла.

– Ознакомься и подпись поставь, – отец двигает в сторону меня какие-то бумаги.

Давлю в себе раздражение и пробегаюсь глазами по строчкам.

Мозг, надроченный за годы тренировок, почти не дает осечек. Если не знать, что у меня с буквами особая, блять, любовь, то читаю я бегло.

Очередной протокол какой-то акционерской мути. У меня в семейном холдинге пакет со скромными десятью процентами… и вечной порнухой с документами.

– Сложно-о-о, – тяну издевательски и толкаю бумаги к отцу. – Давай по-старинке, через рот?

Вижу, как его это калит. Но не могу себе отказать в этом удовольствии, потому что все детство я слушал…

– Имбецил, – режет батя, играя желваками.

И это еще мягко.

– Какая яблонька, такие и яблоки, – развожу руки.

Бумаги летят мне в лицо. Уклоняюсь, лениво смахнув с колена последний лист.

– На следующей неделе голосование акционеров, – отец без лишних слов переходит к сути: – Ты отдашь свой голос за меня.

Хмыкаю и нахально закидываю ноги в кроссах на стол.

– А что мне за это будет? Ламбу вернешь?

– Убер-р-ри ноги, – тут же рычит, брезгливо кривя губы. – Ты не в своем свинарнике. Машину получишь не раньше, чем через месяц.

Все еще помните, что батя и Теминатор братья? Так вот, у бати прошивка кривая. И я знаю, как вывести его из себя.

– Ок. – Тут же покладисто выбираюсь из кресла «унижений» и спешу к двери. – Нет, так нет. Я тогда в свинарник. Увидимся. Не раньше, чем через месяц.

– Александр! – гремит за спиной.

Терпеть не могу свое полное имя. Закатываю глаза, губами суфлируя дальнейшие слова.

– Я еще не закончил!

Все, как всегда.

Сейчас поорет, прочитает мораль и выпнет меня за ворота, как последнего маргинального отброса. До следующего сеанса отцовской любви.

Вот только я не собираюсь облегчать задачу любимому папочке.

Ему нужен голос в совете? Окей. Мне нужна моя тачка.

– Извини, не могу. Нужно еще столько дел переделать…

Например, снять шлюх, закинуться запрещенкой, полирнуть все сверху порцией убойного пойла и подохнуть где-нибудь в подворотне. Но сперва выбить Чуме санфаянс во рту, трахнуть Кудряху и выиграть спор.

Даже не знаю, что, блять, предпочтительнее.

Отец показательно гремит ящиками стола.

Оборачиваюсь и успеваю поймать брелок от машины. Зажимаю ключи в кулаке, не скрывая победной ухмылки.

– Собрание акционеров. Твой голос, – обрубает устало. – Подпиши.

Толкает снова бумаги по крышке стола.

– Поставь за меня крестик.

– Сядь и подпиши!

Тяжелый взгляд отца гвоздит к месту, но у меня уже иммунитет за столько лет выработался. Но сегодня я не настроен на масштабные боевые действия, поэтому возвращаюсь в кресло.

Реально хочу отсюда свалить.

Весь этот напидоренный до блеска дом вызывает у меня рвотный рефлекс.

Музей, блять.

Жалко только Леську. Ей выбора никто не предоставлял.

Батя тычет пальцем в нужные строчки:

– Здесь… и здесь.

– Нахрена я там тебе нужен? – Оставляю автографы. – Или надоело, что дед вечно нагибает тебя?..

– Поговори мне еще! – Батя багровеет от гнева. – Еще не дорос, щенок, чтобы голос иметь. Продолжишь в том же духе и поедешь по плацу маршировать.

– Так я ж не призывной. Учеба, все дела, – напоминаю с приклеенной ухмылкой.

– Ты уже кандидат на вылет, – громыхает в ответ. – Шляешься черте где… Учеба у него!

– Ну я же сдаю сессии… – лениво пожимаю плечами.

– Ты их покупаешь! – он это выплевывает, глядя на меня как на дерьмо, испачкавшее подошву его дорогого ботинка. – А я тебя предупреждал, если за ум не возьмешься – армия ждет не дождется такого бойца. И уж поверь, я похлопочу, чтобы с тебя семь шкур там спустили.

Ебать, его закоротило!