Текст книги "Любовь в Лопухах (СИ)"

Автор книги: Ника Оболенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 61. Вахта кончилась

Демьян

Боль – первое, что приходит в сознание.

Тупая, размазанная по всему телу. Голова гудит, будто в нее залили отработанное масло, и теперь кто-то изнутри черепушки долбит перфоратором.

Глубокий вдох на секунду выносит меня из сознания. Грудную клетку зажало в гигантских тисках, а ребра… ребра точно переехали бульдозером.

Несколько минут лежу неподвижно, гадая, что еще выкинет мое тело.

Последнее, что помню – запах гари, вой сирены, а потом что-то придавило меня к земле, и мир померк.

Черт.

Пытаюсь пошевелиться, и правая нога тут же отзывается резким уколом, а плечо… бля, это вообще отдельная история!

Зажмурившись и сцепив зубы, пытаюсь не завыть во весь голос, а только дышу часто-часто… про ребра помню, ага.

– Живой, богатырь? – раздается хриплый голос.

Приоткрываю один глаз – передо мной маячит мой бригадир, Алексей Михалыч. Лицо, как всегда, будто вырублено топором: морщины глубокие, как трещины на старом асфальте, глаза узкие, прищуренные – привык всматриваться в горизонт, в дождь, в снег… ну и иногда в такой вот пиздец.

– Жив… – выдавливаю из себя.

Получается неразборчиво – язык ватный, липнет к нёбу, связки скрипят, будто я неделю орал в трубу.

– Ну и хуево же ты выглядишь, ядрена кочерыга, – констатирует он, откидываясь на стул. – Хотя могло быть и хуже. За мои тридцать лет вахты, бывало, и не так людей калечило. А нога и ключица, заживет, как на собаке… Матери твоей только что отзвонился, доложил.

Сердце екает. А Люба?! Ей никто не сказал!

Забывшись, пытаюсь приподняться, но тело отвечает резкой болью. Перелом ключицы – это, блядь, как будто тебе в плечо вбили арматурину и теперь каждый вдох, как удар кувалдой.

– Лежи уж, герой, – бурчит Михалыч и протягивает стакан воды. – На-ка, вот, попей.

– Телефон мой дайте, – прошу.

– Да где ж я его сейчас найду, – бригадир разводит руками. – Говорю ж, матери твоей все передал. Что ты в больнице. Что живой. Ну и что покоцанный малёха, а больше-то нихуя и не надо знать. Родня там… ты здесь, нервы одни только. А потом уж доктора все разжуют.

Я закрываю глаза. Представляю мою Любовь – бледную, с трясущимися руками, с глазами, полными страха.

Она была такой, когда провожала меня на тот долбаный рейс.

А я только отмахивался. Ну чего сопли разводить? Все ж хорошо. Работать надо, потому что «проект горит», потому что деньги и «ну еще один вахтовый, и все».

– У меня… там, девушка… переживает, – выдыхаю рвано. – Дай позвонить, Михалыч, ну!..

Бригадир задумчиво смотрит на меня, хмыкает в усы:

– Девушка у него… Ядрена кочерыга, раньше чего молчал?

А потом он достает из кармана телефон и сует мне в здоровую руку.

– Звони. Сейчас. Пока она не поседела вся.

Я набираю номер. Рука дрожит.

Один гудок. Два.

Люба, возьми трубку!

– Алло? – шелестит тихо. Ее голос, срывающийся, хриплый.

– Люба...

Слышу громкие всхлипы, сердце рвется от того, что она сейчас там одна. А так хочется обнять…

– Живой... – шепчет.

– Конечно, живой, – успокаиваю ее. – Ногу сломал, ключицу... балкой придавило.

Люба там ревет.

– Все будет хорошо, – обещаю. – Ты только... береги себя.

– Я беременна.

Замираю. Осознание запаздывает на доли секунд, а потом накрывает.

Пульс подскакивает, сердце ошалело лупит по моим несчастным ребрам, а мне срать. Срать на боль, потому что…

Потому что Люба ждет ребенка! Нашего ребенка!

– Дёма, ты слышишь? У нас будет маленький! Ты… ты рад?

Пересохшие губы трескаются, когда я улыбаюсь. Радость переполняет меня, и я тихо смеюсь.

У нас будет бейбик!

– Рад, любовь моя. Не плачь и береги нашего малыша, – тихо прошу.

Телефон отключается, разрядившись.

Но главное мы с Любой успели друг другу сказать.

Мысленно прошу ее чуть-чуть потерпеть, а сам все еще варюсь в необычных ощущениях.

Эйфория. Счастье. Любовь.

Лежу, счастливый дурак, и улыбаюсь, глядя в потолок.

И люблю. Каждой долбанной клеточкой тела люблю мою Мозгоебовну.

Люблю нашего еще не родившегося человечка.

А самое главное, больше не хочу, чтобы она вот так ждала и плакала.

Из-за меня.

Блять.

Это первое, что приходит в голову, когда понимаю масштаб пиздеца. Не пафосное озарение, не поэтичное прозрение – просто тупое и емкое «блять».

Потому что вот оно – я лежу на койке в больничной палате, нога от паха до самых пальцев в гипсе, ключица сломана, а в голове крутится только одно: «Люба ждет. Люба беременна. Люба двое суток не спала из-за меня».

И самое пиздецовое, знаете что?

Мне страшно.

Не от того, что чуть не сдох. А от того, что мог ее потерять. Мою Любовь.

Вот ирония, да?

Всю жизнь считал, что свобода – это главное. Что не привязан ни к кому, что могу в любой момент сорваться на вахту, в забой, на край света. Что мне не нужны никакие отношения. Они же как цепи, дергают, ограничивают, и нихрена не радуют, даже если из чистого золота.

А теперь лежу и понимаю: самые крепкие цепи – это не драгоценные металл.

Это ее руки, которые так цепко держали меня в аэропорту. Это ее голос в трубке, дрожащий от слез. Это ребенок, которого я еще даже не видел, но уже боюсь потерять.

Казалось, мой кошмар – вот так проснуться однажды и понять, что ты прикован к месту, к человеку, к жизни. А теперь...

Теперь пиздец как страшно, что я однажды проснусь – а ее нет. Любы моей нет.

Свобода? Да хуй с ней, с этой свободой.

Я хочу, чтобы она встречала меня после работы. Чтобы ругала за разбросанные носки. Чтобы будила ночью, потому что «Дём, кажется, он пинается!»

Хочу быть там, где она.

И это – не цепи. Нет. Это мой выбор.

В момент моего просветления в палату возвращается Михалыч.

– Спасибо, – возвращаю телефон.

– Любовь, значит? – потирает задумчиво заросший седой бородой подбородок, а потом его взгляд тяжелеет. – Послушай меня, Демьян. Я тридцать лет на месторождениях. Видел, как пацаны на вахту уезжали, а обратно – в цинке. Видел, как семьи из-за этого разъебывались. Слыхал, чо говорят?.. «Нарушение техники безопасности на производстве…» Да нихуя подобного! Я в профсоюз уже жалобу накатал. Они там, у себя в Москве, на графики свои посмотрели, хуй из руки в руку переложили и решили, что надо мощностей нарастить, а про людей не подумали. А теперь «техника безопасности нарушена». Экономят на нормальном оборудовании и пиздят, как дышат, суки! Срать им на нас с высокой колокольни, ядрена кочерыга!.. Компенсации сейчас семьям в зубы сунут и дальше будут качать. Так что запомни, сынок: самое важное – это не нефть. Не скважины. Не зарплата. А те, кто дома ждет!

Я молчу. В горле ком.

– Башка у тебя варит. Найдешь еще себя в другой профессии. Давай, герой, не разлеживайся тут, в больничке. Поправляйся, ядрена кочерыга! И возвращайся домой, твоя вахта закончилась.

Эпилог. Любовь

Два месяца спустя

Я стою перед зеркалом, разглядывая свое отражение в воздушном платье с высокой талией.

Повернувшись боком, глажу пока еще совсем маленький животик. На лицо лезет улыбка, когда я вспоминаю, как пищала от радости, узнав, что у нас будет девочка.

Вообще-то, я хотела устроить роскошное гендерпати с шариками, тортом и всем, что там для него положено. Но в дело вмешался случай и мое любопытство.

Демьян, перепутав, вскрыл конверт, увидел ту самую бумажку с полом… и расплылся в широкой улыбке.

И ни словечка мне не сказал!

Я пытала его три дня!

Три дня угроз, увещеваний, скандалов и шантажа. И когда у меня уже иссякли все силы, и я просто тихо выла в подушку, Демьян обнял меня и сказал:

– Если будешь так много плакать, дочка родится похожей на пчеловода-неудачника!

И тогда я уже заревела от радости.

– Ты такая красивая, – говорит Демьян с теплотой в голосе.

Обернувшись, вижу его на пороге комнаты, опирающегося на трость. Его обычно суровые глаза сейчас светятся нежностью, а в уголках губ спряталась та самая улыбка, которую я вижу всякий раз, когда он касается ладонью живота.

– Ну, Дема! Ну я же просила не заходить! Невесту нельзя видеть в свадебном платье до церемонии! – я попыталась прикрыться шторой, но поняла, что это бесполезно, и не смогла сдержать улыбку.

– Уже видел, – он сделал неуклюжий шаг вперед и осторожно положил руку на мой едва заметный животик. – Как там наша булочка? Уже пихает мамочку?

Прислушиваюсь к себе и качаю головой:

– Пока нет. Но Лика говорила, что это похоже на пузырьки… и то, что она очень долго путала шевеление с газами.

Прыскаю, а потом спохватываюсь, посмотрев на часы:

– Ой, скоро она с визажистом приедет. Все, кыш-кыш! – касаюсь щеки Демьяна и легонько подталкиваю в спину. – И сделай, пожалуйста, вид, что ты меня не видел!

– Девушка, вы кто?! – притворно поднимает он брови, а потом расплывается в широкой улыбке.

Всего два месяца назад Демьян лежал в больнице после той ужасной аварии, а сегодня мы стоим на пороге новой жизни – уже втроем.

И я до сих пор не могу поверить, что так быстро согласилась на его предложение.

* * *

Это случилось в один из тех тихих вечеров, когда мы, обнявшись, смотрели фильм.

Кингуша тихо сопел у одного бока Демьяна, признав его альфой, я пристроилась с другого.

По старой привычке комментировала все происходящее на экране, предсказывая повороты сюжета, а Демьян грозился на форзацах моих любимых детективов написать развязку и имя убийцы. А я в качестве контрмеры обещала пригласить к нам мою маму. Пожить. На недельку, а то и две!

Но я верила, что Дёма не серьезно. Такими вещами, как концовка книг и мама, не шутят.

– Люб, – вдруг прервал он меня. – Давай поженимся.

– Ты что, мою маму напугался? – попыталась пошутить я, но сердце бешено застучало.

– Нет, – он взял мою руку в свою. – Просто хочу, чтобы у нас все было правильно. Чтобы… черт, – он запнулся, – я хочу, чтобы ты всегда была рядом.

В его глазах я прочитала то, что он не договаривал: страх оставить нас одних, желание защитить, любовь, которую этот грубоватый мужчина так редко умел выражать словами.

* * *

Наша свадьба получилась совсем не такой, как в романтических фильмах.

Не было ни выкупа, ни кортежа с лимузином.

Демьян, обычно ненавидящий костюмы, стоял посреди зала регистрации в отлично скроенном пиджаке и идеально отглаженных брюках, опираясь на трость. Я – в платье, которое Лика выбрала специально, чтобы мягкие складки ткани скрывали мое маленькое чудо.

Наши гости – самые близкие.

Мамы умилялись, папы украдкой вытирали уголки глаз, когда мы обменивались кольцами. Тимка был необычайно серьезен, Лика деловито ловила нас в объектив камеры, пока Герман держал на руках спящую Варю.

– Теперь я официально могу называть тебя муженьком и колотить скалкой, – шепнула я Демьяну, когда мы выходили из загса.

– А я могу называть тебя женушкой и прятать получку, – ответил он и вдруг, забыв про трость, взял меня на руки.

– Осторожно! – вскрикнула я, но он уже целовал меня, ни на что не обращая внимания.

У нас не было пафосного ресторана, салюта и торгов за кусок торта.

Но было что-то более важное. Семья.

В тот момент я поняла: наша история – не про идеальные обстоятельства. Она про то, как в самых обычных, а иногда и трудных моментах, мы выбираем быть вместе.

И я не променяла бы это ни на какую сказку.

Чуть больше года спустя

Я сижу на веранде в своем любимом кресле, укутавшись в плед, и вывожу строчки в блокноте.

В воздухе пахнет озоном и дождем. Гроза, недавно срывающая цвет с деревьев, ушла, где-то на востоке еще огрызаясь зарницами и порыкивая раскатами грома.

Майские жуки деловито жужжат, крутясь вокруг толстенькими бочонками. Соловей в пышной сирени распевается, сменяя громкие посвисты трелями и щелчками.

Темнеет, но мне не хочется включать свет – так уютнее, будто мы с героями моей новой истории остались одни в этом теплом, полумрачном мире.

– Сумерничаешь? – Демьян подходит сзади, обнимает, целует в макушку.

– Ммм… – киваю, не отрываясь от строк. – Так лучше думается. Как Аришка?

– Три сказки, и наше Злолотце спит, как самый настоящий ангел, – муж всегда улыбается, когда говорит о своей принцессе. – Снова пишешь?

– Ага.

– И про кого же? – Он усаживается рядом, подпирает подбородок ладонью. Глаза блестят с хитринкой. – Тройничок, чтобы она заплакала? Грозный босс для секретарши с прицепом? Криминальный авторитет для малолетки с навыками ближнего боя? Или, может, зек с золотым сердцем и большим хреном?

– Не угадал, ни разу, – смеюсь.

– И что же на этот раз приготовила своим читательницам Лола Бесподобная?

Я чувствую, как по щекам разливается густой румянец, когда бормочу:

– Это сказка…

– Что? – он наклоняется ближе, будто не расслышал.

– Сказка, Дём! – отвожу взгляд, но улыбка прорывается сама. – Для детей.

Он замирает, потом медленно расплывается в ухмылке.

– Правда?

– Правда.

– И кто там у тебя? Принцы? Драконы?

– Есть один дракон, – осторожно признаюсь.

– Злой?

– Ну... не совсем. Он больше... ворчливый. Большой такой, с рогами и гребнем, крыльями в полнеба. Красивый. И очень одинокий.

Демьян хмыкает, проводит пальцем по исписанной странице блокнота.

– И кто же его приручит?

Я закрываю текст ладонью, но он уже заглядывает под нее, настойчивый, как всегда.

– Может, какая-нибудь смелая девочка с упрямым характером… в очках и с двумя светлыми косичками?

– Может быть, – смеюсь.

Муж вдруг становится серьезным, берет мои пальцы в свои, шершавые от работы.

– Нашим детям будет что почитать перед сном.

И в его голосе столько гордости, что у меня перехватывает дыхание.

– Детям? – переспрашиваю удивленно.

– Тебе не кажется, что Аришке пора подарить братика или сестричку? – Горячая ладонь касается моего бедра под пледом, ведет выше, и я вспыхиваю от этого прикосновения. – Согласна?

– Я подумаю, – шепчу. – Но сначала я допишу главу, в которой смелая девочка подружилась с самым грозным драконом королевства Лопухляндрия.

А потом Демьян целует меня в лоб, встает и идет варить какао – потому что «сказки нужно писать под что-то теплое».

Три года спустя

Я скролю комментарии, закусив губу.

Очередной эротический роман Лолы Бесподобной «Развод в 65. Седина в голову. Бес в жо…» порвал аудиторию и вылетел в бесты.

ТролльИванна11: «Автор – бездарь! Героиня ведет себя, как дешевая бабко-шлюха, а не сильная независимая женщина! Ужасно! Язык убогий, диалоги пустые, один сплошной секс! Герой арбузер. Автор реально думает, что все бабы мечтают только о члене и унижении? И не надо меня закидывать тапками, я учительница и знаю все о красивой литературе. Автору стоит меня поблагодарить, а не кидать в блок за мое ценное мнение».

Следующий ее комментарий – на мой же роман, но уже под мужским псевдонимом Лопуша Любимова:

«Боже, как же автор проникновенно описывает женскую душу! Каждая строчка – шедевр! Это же надо так тонко чувствовать нас, девочек! Браво! Вы настоящий мастер!»

Я фыркаю, откидываюсь на спинку кресла.

– Ну что, гений, как твои фанаты? – Демьян протягивает мне чашку чая, заглядывая в экран.

– Одна и та же читательница. В одном отзыве я – бездарная пошлячка, в другом – гений психологизма.

– Бабко-шлюха? Сильно. Биполярочка подкатила, – хмыкает он, усаживаясь рядом. – Может, она секс только по телеку видела? И теперь завидует.

– Ее бы просто порвало, узнай, что Лола и Лопуш – это один человек, – смеюсь, делая глоток.

– И мир ее рухнет нахер, – хохмит Демьян, отхлебывая кофе. – Ладно, забей. Ты мне лучше скажи, когда новая глава про капитана Степана выйдет?

Я поднимаю бровь.

– Серьезно? Тебе зашел этот бред про «космического спецназовца-дальтоника, сеющего добро и правду плазменным мечом»?

– Еще как! – Он ставит чашку, размахивает руками, изображая битву. – Это же шедевр! Погоди, сейчас… «Глаза его горели, как две нейтронные звезды, а десница карала то врагов во имя Света, то соратников, ибо Степан, как обычно, путал цвета»… Да это же поэзия, блин!

Я закатываю глаза, но внутри разливается теплое чувство. Потому что он правда ждет.

– Ладно, – вздыхаю. – Завтра напишу, как Степан вырезал очередную банду космических пиратов, усыновил сироту-андроида и спас куртизанку Хрюню из борделя.

– О-о-о. С любовной линией? – подмигивает он.

– Ну а как же без нее? – пожимаю плечами.

– Тогда я пойду готовить вдохновение.

Демьян возвращается с креманкой мороженого и лоточком клубники:

– Автор должен трудиться в комфорте. Как там наш соавтор себя чувствует?

Большая ладонь ласково касается моего живота, и следом тут же получает пинок изнутри.

– Просил передать, что хочет еще чипсиков и соленой карамели.

– Будет исполнено.

Эпилог. Демьян

– Папа! Па-а-ап! – Ариша тянет меня за рукав, тыча пальцем в мангал. – Говячо! Ха-а!

– Да, тут горячо. Гер, с заднего фланга!

Герман успевает в последний момент перехватить ураган в розовом комбинезоне.

– Ы-ы-ы, – верещит сердито Варя, лупя отца пластиковой лопаткой, которую она собралась кинуть в угли. – Я хочу сама-а-а.

– Иди найди маму, Варюш, – Станиславский гладит по макушке дочку, и та, утерев слезы, бежит в сторону беседки.

– Пойдешь с Варей? – спрашиваю дочь, но та сначала молча качает головой, а потом бочком все-таки крадется за подружкой.

Ариша у нас немного застенчивая, мечтательница и фантазерка. Вся в мамочку.

В беседке уже слышен вой Варвары.

– Ядерный реактор, а не девка! – Герман фыркает, переворачивая шашлык. – Ты бы видел, как она вчера мой отчет «украшала». Фломастером прямо по бюджету на следующий квартал.

– Готовится к папке в штат, – хохочу я.

Мы стукаемся бутылками с минералкой.

Разговор плавно перетекает на вечную тему:

– В целом, как работа? – прищуривается Герман. – Наслышан, что у тебя там тишь да гладь. Безопасники даже охренели: «Муха не еблась…»

– Ага, а если и еблась, то строго по регламенту, – ржу, вспоминая как почти три года назад по протекции Германа пришел в департамент.

Когда мне вручили приказ о назначении на должность начальника департамента нефтегазового комплекса, первое, что я подумал: «Ебать, ты попал!»

Половина команды смотрела на меня как на выскочку. Особенно «старая гвардия», которая просидела в конторе дольше, чем я вообще в отрасли работал. Пришлось доказывать не словами, а делом.

Не то чтобы я не тянул – опыт работы «в поле» был, скважины знал как свои пять пальцев, да и с коллективом старался ладить. Хотя, иногда приходилось продавливать и дожимать.

Но бумажная возня, бюджетирование, согласования с министерствами – это был другой уровень. Да что там, пиздец это был!

Сейчас, оглядываясь назад, понимаю: все эти бессонные ночи с отчетами, нормативкой, скандалы и разъебы на оперативках, вся эта бюрократтческая турбулентность – не зря.

Ведь теперь, когда Люба спрашивает: «Ну как там твое королевство?», я могу со спокойной совестью ответить: «Работает».

И для человека, который начинал с вахтовки на крайнем Севере, это – победа.

– Не жалеешь, что с «полей» в бумагу окунулся? – читает мои мысли Станиславский.

Я бросаю взгляд через лужайку: Люба кормит Аришку клубникой, смеясь над тем, как та морщится от кислинки.

Первые полгода я буквально жил на работе, чем не вахта?

– Нет. Не могу уже представить, как пропустил бы ее первые шаги, – говорю тихо и с улыбкой смотрю на улизнувшую из беседки Варьку, та где то раздобыла длинную палку и бьет ей крапиву. – Стараюсь каждый момент быть рядом. Братишка для Аришки уже на подходе…

– А у нас снова девка, – хмыкает Станиславский.

– Будем отстреливать женихов? Тесть обещал ружье одолжить.

– Да тут надо очередью из пулемета.

Ржем, перечисляя, чем еще можно замочить будущих членонос… ухажеров.

Лето, деревня, шашлыки.

Хорошо.

В этот момент сзади ко мне прижимается Люба – теплая, с огромным животом.

– Устала, родная? – целую ее пальцы и разворачиваюсь.

– Нет, но... – она морщится. – Немножко тянет поясницу.

Глажу живот:

– Так, сынок, пора проявить мужскую выдержку и не тревожить мамочку. Мы просто приехали в Лопухи на выходные, давай без приключений. Папочка как-то разок уже из этой дыры гнал в роддом, но об этом тебе знать пока рано. Еще ведь две недели, да?

Люба кивает.

– Успокойся, скорее всего неудачно нагнулась, вот и потянуло…

– Аришка где? – Не вижу нигде наше Злолотце.

Тихая, спокойная, а за пять минут может разобрать адронный коллайдер отверткой.

– У тетьЗины, с Варей курочек смотрят... Ой-ой-ой! – Хватается за живот.

– Люб?!

– Тренировочная, это просто тренировочная… – шепчет растерянно, вцепившись в меня побелевшими пальцами.

Глаза жены становятся огромными, на висках выступает пот, а меня поражает ледяная догадка.

Через пять часов наш сын появится на свет под под одобрительные вопли акушерки и мое хриплое: «Ты умница, родная!»

Да-да, в том самом роддоме, где родилась Варька. Но это уже другая история.

А пока – я, матерясь, везу жену, а она смеется сквозь схватки. И это – счастье.