Текст книги "Любовь в Лопухах (СИ)"

Автор книги: Ника Оболенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 45. Танк, ваза и мораль

Демьян

– Жила-была на свете девушка по имени Люба. И была она как танк – бронированная, независимая, сама себе хозяйка, – начинает Лика.

Я же с интересом слушаю.

– Люба была такой сильной, что даже ее бульдог прятался под диван, когда та громко заявляла: «Я сама! Мне не нужна помощь!» Она сама могла и гвоздь забить, и машину починить, и даже приготовить борщ, который потом никто не решался попробовать.

На этом моменте не сдерживаю смешка, но Лика грозит мне пальцем.

– Но была у нашего танка одна уязвимая деталь – в глубине души она оставалась той самой маленькой девочкой, которая мечтала о принце и подвигах в свою честь. Однажды Люба познакомилась с парнем по имени Демьян. И решил он, что раз Люба такая сильная и независимая, то и обращаться с ней можно как с другими телками: бросить небрежно «привет», приманить как собачонку вкусной сосиской, поиграть, а потом ускакать по своим делам…

Удивленно вскидываю брови, но Лика качает головой, без слов намекая, что она еще не закончила свою упоротую сказку.

– А Люба… Люба вовсе не танк. Она фарфоровая ваза, с которой надо обращаться очень бережно. Вот только она давно об этом забыла, ну или делает вид, что ей это не нужно. Конец.

Задумчиво скребу щеку и усмешкой уточняю:

– А мораль этой сказки?..

– Все просто, Морозов. Каждый танк за неуязвимой стальной броней прячет тонкий и хрупкий фарфор. – В отличие от моего, голос Лики серьезен. – В общем, в глубине души Люба ждет, что ты будешь вести себя как джентльмен.

– То есть, по-твоему, я сейчас веду себя, как скотина?

– А что, нет, Морозов? Ты ей нравился, еще когда у тебя вместо бороды были три п@зды под носом и горсть прыщей на лбу. – Лика тяжело вздыхает, а потом отводит взгляд в сторону. – Ты и есть ее слабое место. Либо относись к ней бережнее, либо уже отвали от моей подруги окончательно!

После ее слов провисает напряженная тишина.

Я перевариваю новую для себя информацию.

– Это правда? – размыкаю губы.

– Что ты ей нравился? – Лика кривит свои в презрительной усмешке. – Не все ли равно? Ты же ни одной юбки не пропускал… И что она в тебе нашла?

Внутри как-то нехорошо екает.

– В общем, я тебя предупредила, дальше сам думай, – Лика заканчивает разговор и поднимается с табурета. – Боже, поясница затекла…

– Ты как, нормально? – слежу за ее перемещениями по комнате. – Или все-таки рожать собралась?

– Обо мне есть кому позаботиться, – отбривает, намекая явно о Любе.

– Где она? – задаю самый важный вопрос.

– Убежала… куда-то туда, – указывает рукой в сторону сада.

Там пара хозпостроек, сортир и баня. Квадрат поиска ясен.

Осталось решить пару вопросов.

– С этим что? – киваю на ноут в луже воды. – Твой?..

– Это Любин, – Лика заламывает пальцы. – Я нечаянно залила…

– Понятно, – барабаню пальцами по колену. – Что еще у вас произошло?

– Решил поиграть в героя? – не удерживается от язвительной шпильки Станиславская.

– А что, починка ноута тянет на подвиг?

Глаза Лики вдруг вспыхивают азартом и она загадочно тянет:

– О-о-о, ты еще не знаешь всего!

Глава 46. Инженер

Демьян

– Так ты инженер? – Леонид, пыхтя, поднимает свой край холодильника повыше.

– Мхм, – мычу, стараясь не присовокупить к этому парочку матов покрепче.

Когда Лика рассказала мне о курице-беглянке и собаке-несушке я не удержался и заржал.

В это было сложно поверить, но бульдог, обложенный яйцами, был вполне себе настоящим.

Еще и вид имел деловитый – ну, ни дать, ни взять, мамка-курица.

– И что ты предлагаешь мне сделать с этим? – кивком головы указал на психоделичный псино-яйцо-натюрморт.

– Я тут погуглила… – Лика взмахнула рукой с зажатым в ней телефоном. – Нам вполне сгодится старый холодильник! Чуть-чуть там подшаманить, и он будет работать, как инкубатор! Люба к тебе как раз за ним собиралась…

Да. Только вот занимались мы совершенно не тем.

– Мда. А почему ко мне-то? – потерев затылок, озадаченно смотрю на Станиславскую.

– Так ты ж инженер! Это же плевое дело…

Очень хотелось сделать в этот момент фейспалм, но усилием воли сдержался.

Сам ведь хотел подвиг совершить.

– Лик, а ты слышала анекдот про программиста и лампочку?

Станиславская от удивления распахнула глаза:

– Нет.

– Сколько программистов нужно, чтобы вкрутить лампочку? – задаю вопрос.

– Эм. Один?

– Ноль. Проблема на стороне «железа», – сообщаю устало.

Этот бородатый анекдот нам рассказывал еще профессор на третьем курсе.

– Так, а при чем тут ты? – пожимает плечами.

Вот именно, что не при чем.

– Я отвечаю за аппаратуру буровой установки, а не бегаю с паяльником и уж тем более не чиню холодильники.

Судя по взгляду Лики – ей как раз-таки до лампочки, какой я инженер.

– И что? Руки же у тебя не из задницы растут, – фыркает она.

Хрен поспоришь. И я сдаюсь:

– Амбал твой где?»

Холодильник пристраиваем в полупустом холле моего дома.

Почему моего?

«– Не жопься, Морозов, это во благо!» – сердито прошипела Лика на мое возмущение ее самоуправством.

– Я это… пойду, – Леонид сгребает с перил снег, оттирает ладони от ржавчины. – Анжелику Васильевну нельзя надолго одну оставлять… она же это… того.

Изображает руками живот, а я сдерживаю себя, чтобы не покрутить пальцем у виска и не обозначить, где конкретно «того» Станиславская.

Вместо этого киваю и пожимаю в ответ протянутую руку:

– Спасибо.

Через час возни с трофейным агрегатом, пылившимся у БабНюры в сарае и пережившим еще ледниковый период, признаю, что идея Станиславской была неплоха.

Вот только деталей все равно не хватает…

Запускаю пыльную пятерню в волосы и просматриваю ближайшие магазины электроники.

– Дём, можно? – тихо зовет меня Люба, и от ее голоса меня прошивает импульсом от затылка до крестца.

– Проходи.

Наблюдаю, как она снимает и вешает верхнюю одежду, и в сердце теплеет.

Все-таки пришла.

Я оставил ее в доме тетки – тихую и такую расстроенную.

И сейчас она в волнении поправляет очки на носу, трогает свои волосы, а потом просто опускает руки по швам, не зная, куда их пристроить.

Подхожу и молча сгребаю ее в охапку. Прижимаю к себе, напитывая через это прикосновение уверенностью.

Люба тут же цепляется ледяными пальцами мне в плечи, будто только и ждала этого.

Вскидывает беззащитный взгляд, и я ловлю его своим. Тону в сером беспокойном море, которое вот-вот снова прорвется наружу слезами.

И хочется пообещать ей в этот момент, что все теперь будет хорошо.

Что я решу ее проблемы. Любые. Безвозмездно.

Просто потому, что я хочу причинять добро только этой женщине, что сейчас притихла в моих руках.

Если это то самое чувство, которое делает мужиков безвольными болванами, то я смиренно говорю: «Да будет так».

Даже если Люба снова начнет сворачивать мне кровь, я уже не хочу без нее.

Могу, но не хочу.

Глава 47. Творческая личность

Демьян

Сердце уверенно отбивает ритм. Секунды утекают в вечное ничто. А я обнимаю самую желанную женщину. «Бросай своего этого «перспективного» европейца! Нахер он тебе нужен, если есть я?» – мысленно кричу ей.

Но вслух ничего этого не произношу. Только сильнее сжимаю ладони на талии.

Я привык действовать, а не болтать. И сейчас тот самый момент, когда слова могут все испортить.

– Ноут принесла? – спрашиваю в макушку, вдыхая тонкий и еле уловимый аромат.

– Ой, забыла. Только флешку, – Люба расстроенно сопит мне в шею.

– Сам тогда заскочу за ним. Яйца там как?

– Кинг на прогулке, пока завернули их в теплую шаль.

– Ясно. Тебя не хватятся? – Тяну Любу в гостиную, и она покорно шагает за мной.

– Нет, я же сказала, что к тебе… да и что мне еще там делать? – сообщает убито.

– Давай тогда располагайся.

Люба оглядывает камин с ярким пламенем, придвинутый к дивану столик с моим ноутом.

– Я не стесню тебя? – мнется, косясь на заставку.

– Ничуть. Работай столько, сколько нужно. Мне надо отъехать на пару часов.

Когда возвращаюсь в дом, в камине тихо тлеют угли.

На диване, свернувшись калачиком, сладко спит моя Любовь.

И я на секунду любуюсь этой картиной.

Мирная тишина, тихое сопение желанной женщины, уютные запахи – кажется, к этому легко привыкнуть.

Шелестя упаковкой цветов, пристраиваю букет нежно-розовых роз на столик.

Вздохнув, Люба открывает глаза:

– Ты мне снишься? – сипло и тихо шепчет.

– Почти, – тоже шепчу и касаюсь теплых ото сна губ.

Этот поцелуй не похож на обычные пошловатенько-захватнические поцелуи. В нем нет задачи распалить любовницу для отличного и качественного траха.

А только неприкрытая нежность.

И, кажется, мне начинает это нравиться.

Люба проводит ладонью по моим волосам, а мне хочется замурчать, как большому коту и потереться, выпрашивая ласку.

– Мне, наверное, пора, – неуверенно разбивает тишину.

– Останься, – прошу, но на этот раз без сексуального подтекста.

Люба отводит глаза и удивленно ахает, заметив цветы:

– Это мне?

– Нет. – Хмыкаю, вручая ей букет. – Эти розы для самого популярного автора эротических романов. Знаешь, как цвет называется? Бедро испуганной нимфы…

Люба нежно краснеет в тон бутонам, прижимая цветы.

– Откуда ты узнал?

– Секрет фирмы, – интригую, сгребая Любу в охапку вместе с пледом и цветами.

Я несу свою испуганную нимфу в спальню, планируя злодейски надругаться над ней и потом проспать до полудня.

– Дём, а как же яйца? – вопрошает Люба, барахтаясь в одеяле.

– В инкубаторе. Давай об этом завтра поговорим? – лаконично сворачиваю с темы, стаскивая через голову футболку.

– А мой комп?

Лика под строжайшей тайной доверила главный секрет Любы, и я с каким-то новым любопытством рассматриваю ее.

Надо же. Самая настоящая писательница. У меня дома.

– Сказали, что на ремонт уйдет дней пять… не меньше.

На самом деле уже завтра все будет готово, но я намеренно оттягиваю этот момент. Хочу, чтобы у Любы был повод побыть со мной подольше.

Вжикает молния джинс, и они летят вслед за футболкой.

– А…

– Люб, все завтра. Иди ко мне, – тяну ее на край кровати и раздеваю не спеша.

Целую каждый сантиметр обнажаемой кожи, выбивая из Любы прерывистые вздохи.

А после устраиваюсь между шикарных бедер и ласкаю нежную плоть до тех пор, пока Люба не вскрикивает, кончая бурно и громко.

Любуюсь ее раскрасневшимся лицом, а потом накрываю своим телом. Скольжу внутрь легко, дурея от того, какая она там влажная и тугая.

Мой ритм неспешен, и вскоре Люба начинает вновь стонать и метаться, стискивая в кулачках простыню.

Ускоряюсь и меняю угол, добиваясь громких вскриков.

Кусаю за шею, вколачивясь в податливое тело на всю длину. Мну грудь, перекатывая острые соски между пальцами.

Когда Люба замирает, а потом с громким выдохом срывается в оргазм, догоняю ее двумя резкими толчками и выхожу, изливаясь на живот.

Мы лежим, расслабленно в темноте перебирая пальцы друг друга. И я с уверенностью могу сказать, что на этот раз я занимался с Любовью… любовью.

Уже засыпая, чувствую, как матрас прогибается, и Люба шлепает босыми пятками по полу.

– Ты куда? – сонно ворчу.

– Мне тут кое-что в голову пришло… я быстро… а то забуду, – неразборчиво шепчет, скрываясь в проеме двери.

Переворачиваюсь и обнимаю подушку.

Творческая личность. Что тут поделать.

Глава 48. Блины, Сексихатовна и друг

Демьян

– Люб?

Ноль реакции.

Привалившись плечом к косяку, вот уже пару минут наблюдаю, как Люба самозабвенно стучит по клавиатуре.

Волосы собраны наверх в небрежный пучок, пара прядей выбилась и тонкими спиральками обрамляет лицо. Золотая оправа и линзы очков бликуют от света экрана, пряча от меня взгляд.

Шелковая рубашка распахнута и опасно сползла с плеча. Одно неловкое движение – оголится аппетитная грудь, демонстрируя нежно-розовый сосок.

Ноги скрещены по-турецки, и я черчу глазами линии от ее стоп к коленям, а потом ныряю в развилку бедер.

Мое тело помнит, как там жарко и влажно между ними. Как обвиваются эти ножки вокруг пояса, стискивают со всей силы на пике, а потом мелко дрожат, пока Люба со стонами кончает.

Сглатываю внезапно пересохшим горлом, ощущая давление в паху.

Такое «доброе» утро мне нравится.

Член тоже «по-доброму» пульсирует, но я стараюсь игнорировать этот зов.

Потому что еще успею насладиться Любой. Без спешки и всяких условий.

А пока, дружище, наслаждаемся видом автора в дикой среде.

Периодически Люба зависает, в этот момент хмурясь и забавно шлепая губами, а потом снова продолжает строчить.

– Ти-ши-на-а-а, – ласково зову, но меня продолжают игнорировать.

Подхожу ближе и, склонившись к розовому ушку, рычу:

– Очкастая!

– Ай! – Взвизгнув, Люба подпрыгивает на месте, а потом строго выговаривает:

– Разве так можно? Я чуть от страха не умерла! И я тебя просила не называть меня Очкастой!

– Знаю. Зато, смотри-ка, сработало! Сигнал снова пеленгуется, и ты больше не напоминаешь одержимую ведьму.

Мне нравится ее злить, а еще смущать и доводить до оргазмов.

– Не вижу ничего смешного, – Люба сердито сдувает прядь, выбившуюся из ее пучка на макушке.

Наклоняюсь и снимаю с ее переносицы очки, а потом целую пухлые губы.

Ну как тут сдержаться?

Нахально толкаюсь языком во влажный рот и «трахаю», намекая на то, чем намного приятнее заниматься вдвоем.

– Ну Дёма-а-а, – хнычет Люба, выворачиваясь. – Отдай очки! Мне надо главу добить, а ты отвлекаешь…

И глазами на меня своими невозможными сверкает.

– Три поцелуя, и верну, – торгуюсь, пряча очки за спину.

– Один!

– Два! – не сдаюсь.

Люба картинно закатывает глаза, но губы-то улыбаются.

– Два, так два. Целуй!

Качаю головой:

– Не-е-ет, Люба. Давай сама! А я буду считать.

Со смешком она быстро прикасается губами к моим.

– Один, – послушно считаю.

Снова касание.

– Один.

Люба кулачком легонько шлепает меня по плечу:

– Эй! Два же! Тебя в школе считать не научили?

– Неа, – ржу. – У нас была ужасная математичка. Грымза. А вот если бы у меня преподавала ты, Любовь Сексихатовна, я бы весь твой предмет выдроч… в смысле, выучил!

Люба ахает и заливается смехом:

– Пошляк! Отдай очки!

Возвращаю окуляры:

– А что мне еще остается? Кто сбежал вчера из постели и не вернулся? А я голодный, вообще-то…

– Ой!

Тишина на мгновение прикусывает пухлую нижнюю губку, а потом начинает частить:

– Прости, прости, прости! Я обычно четко придерживаюсь плана, а с этим романом сплошной косяк на косяке. То неписец, то герои живут своей жизнью, то вдохновение находит меня в самый неподходящий момент!.. И я вот тут… зато, знаешь, как много я сегодня написала! Ой, и ты голодный! А я там!.. Сделаешь кофе?..

И все это с обворожительной улыбочкой.

Ну натуральная ведьма.

Хмыкнув, ухожу на кухню и застываю в небольшом ахере.

Везде, на всех свободных поверхностях стоят тарелки с аккуратными стопками блинов.

Я даже для верности пару раз тру глаза, но небоскребы из теста никуда не исчезают.

Тонкие, ажурные с хрустящими краями.

Сворачиваю один и отправляю в рот. Вкусно!

– Люб, а нашествие блинов у нас откуда? – кричу без особой надежды быть услышанным.

Но из гостиной доносится радостное:

– Ой! Это я напекла! Мне так лучше думается, когда руки заняты. Зато можно есть их целый день!

Да уж! Ну спасибо, что не тонну каши манной наварила. Терпеть ее не могу.

Варю кофе и сервирую завтрак.

Люба приходит как раз к тому моменту, когда из чашек поднимается ароматный парок, клубничное варенье и сметана разложены по розеткам, а мое любопытство настоялось до нужной степени крепкости.

С интересом слежу, как Люба намазывает вареньем блин.

– Расскажешь, о чем роман?

Люба, сделавшая в этот момент глоток кофе, громко и надсадно закашливается.

– Ты… кха-кха… ты же сказал, что они все шлак!

Острый взгляд серых глаз проходится по моей физиономии.

– Это я просто не был знаком с их создательницей.

Моя ладонь ложится на бедро Любы, ведет по нежной коже.

– И что теперь? – выдыхает рвано, когда пальцами провожу по внутренней стороне.

– Вот… думаю, может, тебе нужна какая-то помощь? Ну… с практической частью.

Склоняюсь к лицу Любы, выдыхая в нежные губы:

– Я бы мог помочь… поделиться с тобой бесценным опытом… чисто по-дружески.

Люба распахивает глаза, замирает на секунду и потом спихивает мою ладонь с бедра, шипя:

– Больше ничем помочь не хочешь?

Обалдев от смены ее настроения, брякаю:

– Люб, у тебя ПМС, что ли?

Взвивается со стула:

– А ты как друг интересуешься, или как?

– Чо за истерика на пустом месте?

Люба демонстративно отворачивается от меня к раковине и начинает там греметь посудой.

Встаю и подхожу к ней вплотную. Обнимаю всю такую колючую и злую.

– Ну ты чего, Сексихатовна? Забыла? Я ж тупой, даже считать не умею. Объясни Демьяну, что плохого он успел сделать? Дышал не так, смотрел без обожания?

Люба продолжает греметь посудой, и я разворачиваю ее за плечи к себе лицом:

– Ну?

Прячет от меня мятежный взгляд за темными стрелами ресниц, а потом поднимает – как выстрел.

– Все так.

Ой, бля-я-ять. Началось!

Глава 49. Горячо и тра@ательно

Демьян

Запускаю пятерню в волосы, глядя в упрямые серые глаза.

Врет ведь!

Эта излюбленная женская хрень.

«Сама придумала, сама обиделась» называется.

Я давно в такую не играл. И, честно, думал, обойдется.

А нет, блять. И со мной это счастье случилось.

С психу хочется по жопе Любе выдать, но я держусь на морально-волевых.

Прокручиваю в голове последнюю фразу, после которой Люба ушла в глухую несознанку.

Кажется, нащупал.

– Люб, ну чего ты как маленькая? – начинаю, но она снова отворачивается.

Глубоко вдыхаю и выдыхаю. Вижу, как ее плечи напряглись.

– Окей. Ты мне нравишься. Сильно. И совсем не по-дружески. Это ведь задело, м? Прости, я слоупок.

Снова разворачиваю свою мятежную авторессу лицом, нежно прикасаюсь к губам.

Люба поначалу сжимает их непримиримо, но потом с тихим вздохом приоткрывает и пускает мой язык.

Какое-то время кайфую, нацеловывая Любу до беспамятства. Это вместо анестезии, потому что дальше я продолжаю серьезно:

– Но давай без иллюзий – я не парень для «долго и счастливо». Ты сама первая сбежишь, когда я на вахту уеду. Я полгода там, ты здесь, на «материке». Скандалы, интриги, расследования. Уже было. Не раз.

Но что-то подзуживает внутри. Рискнуть, попробовать.

А что пробовать? – обрываю сам себя. – Чтобы через полгода снова эти глаза, полные упрека и слез: «Ты опять уезжаешь...»

И еще и сказано будет так, будто я бросаю ее на произвол судьбы.

Я же уже проходил через это. С Верой. С Надеждой. Да со всеми, кто думал, что из меня получится примерный семьянин.

Нет, ну серьезно, кто вообще придумал, что я должен быть постоянным?

А я… блять, я, может, как эти чертовы цыплята из инкубатора: вылупился, попищал, нагадил где не надо, нажрал бройлера – и свободен.

Люба... Любовь.

Красивая, горячая, упрямая и даже местами дико бесячая.

Она же создана для этого сраного «долго и счастливо, в болезни и здравии».

У нее же на хорошеньком лбу написано, что она вся до ужаса правильная.

С ней нельзя вполсилы.

Но ведь начнется: «Демьян, давай съедемся?», «Дёма, а когда свадьба?», «Дем, а давай ребеночка сделаем?»

А потом я уеду на вахту, а она будет звонить сто раз на дню и писать каждые пять минут: «Сложно ответить? Почему трубку не берешь?» И в итоге или сама сбежит, или я сдохну от этого блядского цирка.

Нет, уж лучше честно.

Люба резко отталкивает меня руками в грудь, глаза горят:

– То есть тебе вообще плевать, что я чувствую?

– Плевать? – хватаю её за руки, прижимаю к себе. – Если бы это было так, я б сейчас не стоял тут, как дебил, и не объяснял очевидные вещи. Я предлагаю «горячо и трахательно» здесь и сейчас, а не страдания в переписке через три месяца. Ферштейн?

«Горячо и трахательно» – это я могу. А все остальное...

Да хуйня все это. Не для меня эти заморочки.

Люба закусывает губу, смотрит в пол. Потом вдруг поднимает взгляд – и в нем уже не злость, а что-то такое, что я не могу распознать.

– Ладно. Договорились.

– Вот и умница, – целую ее в аккуратный носик, но тут же добавляю: – У меня только один вопрос… Твой женишок. Он точно в курсе, что ты тут со мной в «горячо и трахательно» играешь?

Люба открывает рот, но в этот момент раздаётся резкий стук в дверь.

Глава 50. 25 переселенцев

Демьян

– Это что ещё? – удивленно провожаю взглядом Леонида, несущего в руках инкубатор.

Тот самый, который я вчера самолично и купил.

Люба вдруг виновато поджимает губы.

– Можно они побудут пока у тебя? А то у меня пробки выбивает постоянно! Они просто полежат у тебя… тихо-тихо.

Не знаю, чего хочется сделать больше: отшлепать или зацеловать.

Но черт возьми… Как она умудряется одновременно бесить и сводить с ума?

– Ну вот! Двадцать пять переселенцев наконец обрели дом! – В кухню вплывает – или лучше сказать, вкатывается? – Станиславская.

– А мамочку мы так и не нашли. А вдруг она там где-то замерзает? – Люба делает грустные глаза, и я уже заранее знаю, о чем она будет просить.

– Спокойно, Люб, забилась скорее всего в какую-нибудь дыру и снесла еще десяток таких же… – кивком головы указываю на инкубатор, оккупировавший широкий подоконник.

– Найдем, суп сварим, – согласно гудит Леонид, показывая зачатки юмора.

– Ой, а это что такое? Блины!? – Лика радостно хлопает в ладоши и усаживается за стол.

– Ты бы поаккуратней с едой, – советую, наблюдая как Люба хлопочет вокруг подруги. – Тебя и так уже разнесло…

Лика перестает жевать, и мне достается снайперский взгляд и тихое «идинах», сказанное одними губами.

Закатываю глаза. Еще одна ведьма!

– Лёня, клубники хочу! – верещит сердито Лика, расправляясь с очередным блином.

– Так это… Анжелика Васильевна, зима же, нету, – Леонид разводит виновато руками.

Люба тихо прыскает от смеха.

– В магазине есть, Лёнь, – спокойно, как тупому, разъясняет Станиславская. – Метнись, купи беременной женщине килограмм.

– Так ведь нельзя столько-то, – начинает спорить этот несчастный человек, но Лика взмахивает блином, как волшебной палочкой и вопит:

– А я хочу!

– Понял! – Лёня едва не пятками щелкает и выходит за дверь.

Да уж, не хотел бы я оказаться на его месте.

Кидаю взгляд на притихшую Любовь, а в голове почему-то картинка, как она босая и беременная на кухне уплетает арбуз… в три часа ночи… в январе.

И почему-то это не вызывает во мне неприязни.

Натягиваю куртку и в коридоре меня ловит от Любы ровное:

– Куда ты?

Притягиваю ее к себе за футболку и целую в сладкий рот.

– Искать твою пропажу. Вы пока посидите, пошепчитесь о своем, о девичьем. Поговорите о том, какой я чудесный…

– И не надейся, Морозов! – доносится с кухни довольный голос Лики. – Мы со всеми подробностями обсудим, какой же ты редкостный долбое…

С кривой ухмылкой захлопываю за собой дверь.

Вот же язва! Испортит мне Любу.

Покачав головой, отправляюсь на поиски курицы.

Первым делом проверяю места рядом с домом тетки. Заглядываю в каждую щель в сарае, проверяю баню и даже деревенский сортир.

Следующий пункт – мой двор. И там я тоже тщательно обыскиваю все возможные нычки и норы.

Ни следа. Эта чертова курица явно прошла курс спецназа и теперь умело сливается с местностью.

БабНюра только качает головой на мои расспросы:

– Нет, Демьянушка, не пробегала. Я бы заметила… А чего это у вас за гости такие пожаловали? Мордоворот такой ходит бритый и с ним такая… – Показывает руками живот. – Беремчатая.

БабНюра бдит!

– Лика это. Ну Станиславская, подружка Любина, – поясняю.

– А-а-а. Не признала я ее! А то гляжу, гляжу! Ходит какая-то странная, все время телефоном то на себя, то вокруг себя тычет. Болтает, смеется сама с собой… Она часом умом не повредилась?

И то, с каким пытливым взглядом посмотрела на меня бабНюра, подсказало, что эта не единственная версия доморощенного конспиролога.

– Не, нормально там все с головой, бабНюр. Это она снимает все вокруг…

– Зачем это? – всплескивает руками, как птица. – Шпиенит, штоли? Али тоже, как Люба, фенисистка?

Давлю смешок и вздыхаю:

– Хуже, бабНюр. Блогерша она!

Дома слышу голоса, доносящиеся из гостиной, и надежда, что Станиславская укатилась обратно к Любе в дом, тает как снег на моих ботинках.

– Лёню не видел?

– Нашел Галину Зинаидовну?

Одновременно спрашивают меня с порога. Люба на диване обнимается с ноутом, Лика – в кресле с животом.

– Нет, на оба вопроса, – отвечаю и подхожу к Любе.

– Сделать тебе чаю? – предлагаю, ласково касаясь ее щеки.

– Лучше кофе, – просит, не отрываясь от экрана.

– Эй, а мне!? – требует Лика.

– Ты и так похожа на водяного, разве что только не булькаешь, – подкалываю.

– Ха-ха, очень смешно, Морозов. Ну так что там с чаем?

– У тебя же есть личный паж, вот им и командуй.

Под шипение Станиславской ухожу на кухню. И делаю кофе для Любы и слабый чай для второй заразы. Себе бы я коньяка грамм пятьдесят бы сделал, но еще не вечер…

Возвращаюсь с кружками в гостиную. Люба тихо благодарит за кофе и снова склоняется к клавиатуре.

Это вообще нормально – столько писать в день? У меня бы уже глаза в кучу были.

Станиславская жмурится, попивая чай из своей чашки и хитро на меня поглядывая.

Идиллия, мать ее.

Решаю затопить камин, когда Лика громко ойкает и хватается за свой живот.

– Что такое, толкается? – Люба отрывается от ноута.

– Нет, кажется… – Лика стискивает подлокотники кресла и выдыхает: – Кажется, я рожаю!