Текст книги "Соната Ужа (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

1492 год, июнь. Ужиная башня

Морок отступил. И мокрая, дрожащая Агле, все еще жмущаяся к замковой стене, вернула возможность соображать.

В замке что-то назревало. Иначе благородные ары так бы и крысились друг на друга, избегая встреч. С точки зрения Неля прийти и поговорить с Юргеном было просто-таки пальмовой ветвью. Знать бы, что конкретно станут обсуждать на Капитуле! От этого могла зависеть и ее судьба. Но прежде всего... прежде всего стоило обезопасить себя. Агле не хотелось понести от насильника, от чудовища, посланного Гражиной наблюдать за ней и добиваться сведений – и уж тем более не хотелось дурных болезней.

Травы... Материнка и баня – и последствий уж точно не будет. Но в лес Агле идти уже просто боялась. И в хижину к себе возвращаться, где надо принимать таких же "болящих", как этот. Добьется он, что подсыплет ему ведьма болиголова в питье или суп.

Материнка могла найтись и на холме рядом с Ужиной. Да точно там растет среди крапивы, малины и шиповника, чьими колючими плетями забран холм.

Сунув юбку за пояс, Агле стала карабкаться по склону, избегая вьющейся змеей дороги наверх, к одинокой башне-маяку, открытой всем ветрам.

После она благодарила старых богов и Единственного разом, что полезла через заросли. Потому как каменистая дорога, обычно пустая, оказалась заполнена пешими и конными, и все они поднимались к Ужиной. Коней привязывали у коновязи, оставляя служкам, и скрывались под низкой притолокой массивной входной двери.

Агле забыла о бедственном своем положении, пролезая под ветками и стараясь не хрустеть. Спугнула зайца, нескольких перепелок... и добралась до стороны маяка, обращенной к морю. Синеватые стесанные глыбы его клали без цемянки, но за столетия. что башня простояла, те сцепились под собственным весом, проникнув друг в друга. А между камнями имелся отвор, узкая бойница, которую укрывали густые черемуха и шиповник.

Протеребившись сквозь колючки, ведьма вдруг поняла, что может слышать и видеть все, происходящее внутри маяка. Весь просторный зал с печкой-сеердамкой в торцовой стене был перед ней как на ладони. Ее же саму не мог видеть никто. Разве что чувствовать. Но всем было ровно не до нее.

– У, разбойники! Голодранцы! Дернула ж вас нелегкая! – ведьма аж шарахнулась – так внезапно прорезался в бархатном голосе Андре Шенье визг базарной торговки. Из тех, что душой и телом за Синедрион, мозгов в голове ноль, зато страсть и глотка луженая. – Муки в городе осталось на три дни? Цены на хлеб рванули и на все остальное? Ругать власть спокойно не дают? Так это что же, повод бунтовать?! В первый раз, что ли? И вообще, ар претор же клятвенно обещали накормить всех… двумя хлебами и тремя рыбами!

Капитул грохнул. Хохот метался по залу, гася свечи. Мужчины одобрительно вскидывали кулаки. Андре улыбался и раскланивался, прижимая ладонь к сердцу.

Он был красавчиком и одним из тех, кто спасал барона Береша. Ведьма запомнила Шенье еще с лагеря – такого не запомнить сложно. А имя ей Майка назвала. С Рошалем он был не разлей вода.

– Спокойствие, благородные ары! Спокойствие! – адвокат (и канцлер "Консаты") взмахнул грустным почтовым голубем, которого держал, пропустив пальцы между лапами.

Через высокие окна Ужиной башни лилось солнце, блестело на золотом шитье поясов и камзолов, расцвечивало гобелены и цветной разогретый кафель печки. Дырявая память смилостивилась. И Агле смогла бы сейчас узнать и назвать по имени каждого, кого хоть раз описала ей Гражина.

Слева от Рошаля опальный барон Александр Галич, флаг-командор Консаты, ее главнокомандующий – дерзко торчат с загорелого лика жесткие седеющие усы. Этот у Гражины на третьем месте по ненависти от брата. И третий год он благополучно бегает от крыжаков.

Дальше – изящный и стройный Андре Шенье, только что давший всем повод посмеяться. Красавец, бретер, амант таконтельских барышень. А еще блестящий логик и стратег, поэт и... составитель Марлезонской конституции. И проекта конституции Подлунья.

– ...а быдлу не нужна конституция! Быдло должно быть ласковым, трудолюбивыми и богобоязненным, платить налоги знати и требы священникам. И даже не задумываться о каких-то правах! – шипела хозяйка, поминая марлезонца не добрым и не тихим словом.

Витольд Ауле и Рушенец, утопивший щеки в бобровый воротник, оглянулся на Неля, прилипшего к печи-саардамке за спиной Юргена...

Рыжебородый кругломордый медведище возле него... Агле охнула. Рядом с Витольдом сидел сам Либавский князь! А ведь и Луций Сергий, и Гражина были свято уверены, что он достаточно подкуплен и напуган, чтобы оставаться на их стороне!..

Дальше она осмотреться не успела. Рошаль постучал рукой с зажатым голубем по столу. Птичка перестала быть томной, распустила крылья, покосилась кровавым глазом и наконец удачно клюнула. В ту же руку, что укусила Агле, став лисой.

Канцлер дернулся.

– Ары! Састина взбунтовалась и просит помощи. И теперь, уважаемый капитул, нам предстоит решить, лезть ли в приготовленную мышеловку.

Шенье отобрал у друга голубя, ласково подул на перья, насыпал на разложенные по столу стратегические карты семечек. Ведьма имела представление о картах. В похожую тыкала холопку носом Гражина, заставляя запоминать дорогу в Ауле. А после еще и посмеялась над ее недалекостью. Она даже представить себе не могла, насколько быстро Агле учится!

– Я бы не лез. У Гната в Састине перевес сил максимальный, – граф Ауле и Рушенец раскрыл шкатулку, переставив на стол с колен.

– Две тысячи крыжаков, – на вышитый алым шелком замок на западе легло четыре черных агата. – Преторская когорта, три центурии арбалетчиков и городское ополчение, – еще один черный камешек добавился к остальным.

– Прошу простить, Витольд, – вмешался Галич, убирая последний агат. – По моим сведениям, войска столичного магистрата распущены неделю назад в связи с их неблагонадежностью.

Флаг-командор достал из шкатулки и повертел в пальцах, заросших жестким волосом, рыженький сердолик.

– Именным приказом претора с одобрения Синедриона и с обязательством сдать оружие в Тверженский арсенал. Но… – Галич посмотрел сердолик на свет, – бургомистр был предупрежден о таком исходе заранее. В городе много подвалов и колодцев. И кнехтов, не чистых на руку.

Он ухмыльнулся.

– А еще, говорят, крысы и мыши любят навещать пороховые погреба.

Капитул встретил заявление опального барона дружным смехом.

– И много ли пороху было съедено? – прогудел Либавец.

– Достаточно, чтобы с помощью наших агентов Састине продержаться около недели. Претор с когортой заперся в Тверже, остальных бросил на улицы и оборонять городские стены. Как вы понимаете, крыжаки под бельты и пули не очень-то горят лезть, – дернул плечом Галич. – Это не метелить безоружных. Ну и с претора там только ленивый не ржет.

Либавец хмыкнул:

– И мы поржем. Когда победим.

– Неделя, – Шенье подергал себя за горбатый нос. – Неделя… Или смогут дольше?

– Быстрым маршем отсюда до столицы в неделю можно уложиться, – заметил Береш. – Даже быстрее.

– Чего от нас, кстати, и ждут. Чтобы ввязались в мятеж с голой дупой и кинули все силы на Састину. Столица жеж, сердце страны. Тут любой вскинется! – проскрипел Рошаль.

– Ясно, отчего «патриот» рифмуется с «идиот», – поддержал Андре.

– Гнат далеко не дурак, чтобы там о нем ни думали. И сегодня голуби много куда и откуда летят, – канцлер стукнул ладонью, заставив птицу шарахнуться. – У нас два пути. Выжидать и делать все, как планировали. Либо... полезть в капкан и разворотить его к...

– Свинячей маме, – князь Юрген подался вперед, сцепив перед собою пальцы. – Састина – действительно сердце Подлунья. Она стоит на моей земле. И я ей обязан. Так что лучше пусть идиотом, чем сволочью.

Зеленые глаза сверкали. Агле казалось, сейчас не солнце, а именно они освещают изнутри Ужиную башню. И запах близкого моря, цветущего шиповника, крики чаек накрывают ее с головой, заставляя ноги подгибаться в томлении. Князь был всем для нее. И для тех, кто внутри – тоже.

Звездой, денницей. И Агле добавила к его слепящему свету капельку своего огня, заставив мир качнуться туда, куда Юргену было нужно.

Князь Либавский, перегнувшись через Витольда, лапищей, поросшей рыжим волосом, хлопнул магистра по руке:

– Согласен. Что делаем?

– Начинаем.

– Разорвем же страну... – плаксиво выдохнул не известный ведьме: сухонький, похожий на былинку человечек в слишком просторном для него упелянде с бобровым воротником и квадратной черной шапочке.

– Господа, давайте успокоим Аллояра, – попросил Шенье, улыбаясь. – Нельзя ли еще раз огласить расклад сил? Кто из князей несомненно примет нашу сторону?

– Ну, я, – прогудел Либавец.

Андре учтиво кивнул.

– Позвольте, – Рошаль отпихнул настырного голубя, провел над картой ладонью. – При любом раскладе у нас в союзниках Либава, Вакарас и Ардея, – он указал на юго-восток, центр и северо-запад империи. – И Усть-Иссолье – если поднимем каторжников. Остальные будут тянуть и колебаться. А княжество Гнатское…

– Верно хозяину, – Витольд выложил пять черных агатин – по одной на когорту – поверх изображения Эркеля, стольного града Гнатских князей. Скорее всего, тамошний легион уже идет на Састину.

– Но точных известий не было? – Галич подергал ус. – С тем же успехом они могли пойти нам навстречу. А поскольку сил примерно поровну… им… есть смысл укрепиться стекольненским гарнизоном. Добежать короткой дорогой…

Белобрысый Нель хмыкнул.

– Молодой человек хочет что-то сказать? – повернулся к нему флаг-командор.

– «А Красная Шапочка пошла по длинной». Дороге, в смысле.

Агле заморгала. Галич тоже.

Хотя ведь Береш сам тогда, ночью, признался Юргену, что мать, спасая от мести Гната Майку, его и себя, увела всех через Переход в Навь, в чужой мир. А там ведь точно поют другие песни, рассказывают другие сказки, говорят другие слова. И обычаи там не такие, как здесь. И это объясняет ослиное упрямство Майки и ее нежелание подчиняться Юргену или отцу. И эту непонятную Красную Шапочку, что звучит, как чье-то имя.

– А… а между прочим, в этом что-то есть, – подкрутил ус барон Александр. – Как вы сказали, молодой человек? По длинной?

И захохотал, хлопая себя по ляжкам, как петух крыльями.

– Этого они от нас точно не ждут!

Рошаль поморщился. Испуганный голубь устремился в окно. Шенье моргнул и уставился в карту стеклянным взглядом.

– Морем, – дружно выдохнули оба. – Витольд, для рыбаков и контрабандистов, – два пальца одновременно ткнули в мыс на крайнем западе, – мы идем на Довр.

– Интересно, на чем? – пискнул мелкотравчатый.

– Аллояр! – забасил Либавец. – Вы скучны, как уд покойника! Прощения, ары…

– В Стекольню идет орденский конвой, фрегаты «Аманда» и «Рюбецаль», два торговых флейта и бригантина с грузом арбалетов огневого боя, – Рошаль подсунул под локоть спорщику стопку писем. – Дадим им сигнал причалить к Рушенецу.

– Что, Аллояр, может Орден перекупить флейты со всем содержимым? – поднял длани Либавец.

– Но торговые обязательства… Если магистр подпишет, – мелкотравчатый поджал губы.

Шенье потер твердый подбородок:

– Этого нам не хватит. Даже если всю мелочь подгрести... влезет одна когорта, – он сдвинул на воду лазурит. – А у нас их пять. Плюс кони и орудия.

– Дык, – Либавец запустил в бороду толстые пальцы, – возьмем мой порт! Город не одолеем, а это – тьфу!

Он потянулся так, что скрипнула скамья.

– Владельцам судов отступное заплачу и к Зофке на меды отправлю. Мне тут нальют? В горле пересохло!

Писец отложил перо и взялся разливать по кубкам вино из большого кувшина.

– Значит, делаем вид, что идем на Довр, а сами сворачиваем сюда... Высаживаемся и лесом…

– Андре, не выйдет! – граф Витольд потянул себя за ухо. – Не хватит трех дней туда дойти – хоть сдохни. Ветер прижимной и меняется все время. Фрегаты пойдут в бакштаг, коги с халками – только на веслах.

– Тогда пока подтянем к столице кого сумеем, – Галич накрыл Састину ладонью. – Вынем из замка Вакарас тяжелую конницу, заберем ополчение из Велеиса. Вдогон крыжаки не кинутся – полыхнет город.

– Хорошо бы в Довре заварушку… – протянул Шенье мечтательно. – В самом городе и с моря десант…

– А вот это можно, – сверкнул глазами Юрген. – Наши паровые фрегаты из Гербеля до Довра добегут вполне. Сколько там в порту орудийных башен? – князь сощурился, припоминая. – Будет им десант. А вот нам… Нам лучше сюда, еще восточнее. У Рудвы оставляем заслон и трактом на Эркель.

Несколько мгновений стояла тишина. Агле передохнув, напрягала глаза, пробуя разглядеть освещенную солнцем карту в деталях. Колдовское зрение приблизило ее, сделав заметной до каждой буковки в подписях под речками, трактами, берегами. Цветные хвостатые вымпелы обозначали поселки и города, зубчатые башенки – укрепления и замки.

– Заслон?! – взревел Либавец, заставляя ведьму вздрогнуть и потерять концентрацию. – Заслон, холера? Городишко брать не будем?!

На багровом лице отразилось такое отчаянное изумление, что Шенье захохотал.

– Так их всех! К черту правила! И пусть считают, что мы там застряли. Пусть запутаются вконец. Пару орудий и паровую катапульту... А мы…

– За три дня не успеть под парусами, – повторил Витольд, указывая на изгиб берега восточнее Ауле. – Даже за Соколий мыс. А ближе к Рудве тем более.

Оживление спало. Над картой склонялось три десятка глубоко задумавшихся мужчин. А ведь решение было таким простым! Голоса из гримуара знали. И теребили Агле, принуждая действовать.

Она никак не могла бы проскользнуть в Ужиную мимо многочисленных слуг и стражи – разве что в лисьем облике. Но как туда пронести одежду? А очутиться нагой перед всем капитулом – тело заливало жаром от одной мысли об этом. Ведьма даже тронула щеки – не горят ли. И подняла глаза наверх. Там был второй путь.

Там, где Агле стояла, Ужиная башня почти вросла в скалу – и до ее вершины было каких-то два человеческих роста. Правда, взобраться мог помешать нависающий карниз с зубцами, но попрыгав, ведьма разглядела пролом между ними, где камни выкрошились. Вроде забраться можно. И не так страшно, как спускаться с отвесной башни, где был Майкин покой.

Оказалось, карабкаться на верх Ужиной было не сложнее, чем на дубы, на которые ведьма взлетала кошкой. Выступающие камни давали надежную и удобную опору рукам и босым ногам. Да, она сломала ноготь, пальцы едва не застряли между голышами, да и разбить их до крови она умудрилась, но упорно лезла наверх.

Переступая по стене ногами, отчаянно сопя, она подтянулась и пролезла в пролом. И лежала на животе какое-то время, отдыхая и отходя от страха. Перекрытие, подпертое снизу балками, было прочным, море билось о камни внизу, орали чайки – заглушая любые звуки. Так что вряд ли ведьму услышали.

Наверху над плоской вершиной маяка поднималась на столбах шатровая драночная крыша. А почти весь верх широкой площадки занимала каменная чаша со следами копоти и сложенными шалашом дровами – их должен был разжечь смотритель в случае бури или тумана. Обходя чашу посолонь, Агле искала люк, чтобы спуститься, и надеялась, что он не заперт.

Она не учла одного – гнездящихся на верху Ужиной башни чаек. Похоже, чайки сидели на яйцах или птенцы уже даже вылупились – такой громкой, такой внезапной и ярлостной была атака птиц, защищающих свой дом.

Агле локтем прикрыла от когтей и клювов лицо. Но чайки продолэали атаковать, раздирая рукав и руку, кидаясь на голову, проезжаясь когтями по плечам. Они нападали с разных сторон, не зная удержу и страха, кровь ведьмы брызгала ягодами рябины. Агле толком не видела и практически оглохла. И не заметив раскрытого люка, крича, катком покатилась по лестнице вниз.

Глава 14

1492 год, июнь. Ужиная башня

Агле подняли с пола и ощупали, не сломала ли чего. Со всех сторон раздавалось шумное дыхание. А когда ведьма открыла глаза и увидела, что именно Юрген обнимает ее, чуть заслоняя от остальных, то едва не свалилась без памяти.

– Рошаль, тащи сюда свои снадобья! Помоги ей.

Князь усадил ведьму на угол стола возле саардамки, Рошаль принялся жгучей мазью обрабатывать синяки и царапины у Агле на лице и руках. Но когда хотел заглянуть под лохмотья юбки, девушка шарахнулась.

Юрген загородил ведьму, указал на длинное кровавое пятно вокруг прорехи на бедре:

– Кто это тебя? Кто обидел? Это ведь не чайки.

– Оцарапалась! В кустах!

Она прикрылась руками. И он не стал выспрашивать.

– Откуда вы взялись, о добрая дева? – наклонил кудрявую голову Шенье.

– Оттуда же! – Рошаль ткнул пальцем в потолок. – Вон сторожа. До сих пор не успокоятся.

Чайки и вправду орали как оглашенные. Аллояр залез и закрыл люк.

Канцлер склонил голову к плечу:

– Юрген, отойди. Никто не собирается убивать добрую деву прямо сейчас, – сказал ренкорец насмешливо и жестко. – Но всему капитулу хотелось бы знать, как она сюда попала и что здесь делает?

– Сидит. На столе, – зеленющими глазами насмешливо глянул на друга магистр.

– Я сверху... – Агле икнула. – Я... Переход!

– Что?! – и флаг-командор Галич, и Рошаль, и даже красавчик Шенье вдруг стали... опасными. И Нель Береш тоже. Теперь они не просто не доверяли, боялись? Все, кроме князя Вакараса. Его спокойствие и доброта помогали ведьме держаться. Позорно не расплакаться при всех, не завыть от боли. Рошаль захлопнул вонючую склянку.

– Юрген, ты ей говорил о Переходе?

– Нет.

– Тогда откуда...

– Голоса из гримуара! – выкрикнула она. – И дед Роман... поминал...

И заплакала. Слабо, как котенок, как бесконечный серенький осенний дождик. Вроде и не течет совсем, но и не может остановиться.

– Хватит, ары...

Юрген протянул руку, Нель вложил в нее платок, и князь стал вытирать Агле глаза. А она – рассказывать. Все, что копилось в ней – насчет деда, силы, погибшего сельца, кисти висельника – все неудержимо полезло наружу. Все, кроме Гражины. Ее внимательно слушали. Рошаль и Береш – так точно не доверяли. Галич хмыкал и крутил головой, Шенье приоткрыл рот, словно слушая волшебную сказку. Но Переход сказкой не был!..

– Агле, мы знаем о Переходе, – сказал Рошаль. – Даже лучше, чем ты можешь себе представить. Но в следующий раз он откроется только через месяц. На новое полнолуние. И... все точки открытия здесь нестабильны, чтобы протащить через них целое войско. Мы...

– Мы ни разу такого не делали, – сказал Юрген.

– Добрая дева, если ты знаешь о Переходе – должна знать и о трех вещах, которые с ним связал Ян Безумец, – добавил Шенье. – Конса... мы... должны были хранить их и передавать из века в век. Но у нас осталось... есть только кольцо. И то только потому...

– Что кто-то ограбил своего бывшего хозяина, – Рошаль со значением глянул на Неля.

– Потому что не в коня Гнату корм, – огрызнулся тот. – "Есть меч – но не тебе им сечь, есть красная девица – но не тебе на ней жениться".

– А, раз козе смерть, – законник махнул рукой. – Три артефакта: нападение – меч, защита – кольцо, дорога – медальон. Когда Ян делал Переход, он предусмотрел не только спорадическое открытие. Но медальона у нас просто нет. И говорить не о чем.

– Голоса из гримуара говорят, что могут открыть путь для войска, – выкрикнула Агле.

– Мы можем на этот гримуар посмотреть хотя бы? – дернул себя за ус барон Галич.

– Да! – Агле сглотнула слезы. Ее не прогоняют. К ней прислушиваются!

– Голоса какие-то... Девица Орлеанская! – пренебрежительно бросил Береш и отправился в комнату ведьмы за ее сумкой. Четверть часа прошла в томительном ожидании. Ведьма сидела не поднимая глаз.

Нель положил сумку на стол поверх карт и отошел, скромно опуская глаза. Агле сунула руку на самое дно. И вытянула книгу, обтянутую черной кожей. Вздутой, местами поцарапанной или вовсе распадающейся на почерневшем деревянном окладе. Ей всегда представлялось, гримуар обшит человеческой кожей, а дед Роман только смеялся. И грамоте учил по нему. Кое-как слова умеет сложить, и ладно.

Сколько ни выскребывала, а не смогла дотянуться, найти, извлечь его Гражина. А под руку Юргена гримуар ластился сам, как кошка.

Рошаль скептически клонил голову к плечу, Шенье приоткрыл рот, задумчиво заведя глаза к потолку. Либавец пыхтел и морщился, не одобряя колдовских штучек. Аллояр моргал... Галич...

– Предупреди, – толкали ведьму голоса, – об опасности предупреди. Что отдадут самое дорогое.

– Жизнь? – выдохнула Агле в ужасе.

– Зачем, – голоса из гримуара засмеялись. – Жизнь порой стоит меньше медной монеты. Самое дорогое. Самое важное. Пусть вызовутся, кто готов. Положат ладони на обложку.

Получилось, не одна она услышала. Юрген первым опустил на черную потрескавшуюся кожу ладонь. За ним Рошаль. Шенье. И – Нель Береш. Этот, возможно, не слышал, просто подражал князю.

– И ты, – обратились к ведьме голоса.

Она повиновалась.

Шенье отдернул руку и сунул в рот, стал облизывать:

– Колется!

– Не надо в рот! Мало ли какую подцепил заразу! – взялся за склянки Рошаль. И тоже застыл с открытым ртом. Гримуар открывался. Но вместо письмен на ветшающих страницах, что Агле так хорошо помнила... Страницы были взрезаны розой, и в пятиугольном гнезде покоился, сверкая лиловым, магистерский медальон.

– Каждый из них отдаст... из вас – самое дорогое. Ты – его, Береш – Майку...

– А он... Юрген? – Агле напрягшись вслушивался в не слышный прочим шепот.

– А он – себя.

– А Рошаль? Шенеье?

– Ты все узнаешь. Не торопись. Смотри.

– Мы можем открыть Переход, не дожидаясь полнолуния. Здесь и сейчас. На сколько угодно долго.

Юрген протянул ладонь к медальону, между рукой и предметом словно вспыхнул свет, луч, сноп лучей. Медальон медленно воспарил. Зал замер. Каждый мужчина сверлил артефакт взглядом. Лиловая крышка откинулась, показав свернутую спиралью золотую проволоку, проткнутую насквозь золотой же иглой с мелкими буковками подписи, которую Агле не умела прочитать. И так же медленно закрылся.

– Во имя Славящей Аль Керим... – прошептал Рошаль.

– То есть, крылатая девушка с песочными часами...

– Не выдумка, нет, – выдохнул Аллояр на вопрос Неля. – Ох, доведут нас святые до беды. Ян спятил... и мы... тоже.

– Да хватит вам! Ну, цацка, ну, древняя. Магистру бы меч еще. Эй, лапушка, может, у тебя припрятан меч? – глядя на Агле. прогудел Либавский князь.

Та отступила. Юрген пожал ей руку. Сказал остальным:

– Будет. Неделя нам на подготовку, ары, – остановил разговоры он. – Пойдем сразу к Эркелю. Рошаль…

Канцлер, слушая Юргена, наклонил голову к плечу.

– Задействуй гелиографы.

– Юрген, я одобряю твою уверенность, – отозвался Анри едко. – Но хотелось бы проверить сперва, как эта штука работает. А вдруг не работает совсем, или утянет нас не туда, или вообще располовинит между мирами...

Береш, что внимательно слушал, выглядывая и-за плеча Шенье, громко фыркнул:

– Я, как человек, что не раз пользовался Переходом, могу сказать. Ян был безумец, но не идиот. Мы там вряд ли застрянем, когда медальон при нас. Лишь бы по времени раньше или позже не выкинуло.

– А что, и такое возможно? – приподнял в восторге бровь Шенье. – Я ну просто обязан попробовать.

– Капитул, свободны. А те, кто открывал гримуар – остаются, – распорядился князь Вакарас. – Будем пробовать. Только Агле надо дать умыться, переодеться и отдохнуть.

– Я не устала!

– На переодеться и помыться я настаиваю! От тебя разит, моей мазью в том числе, – наклонил к ней дубленое лицо Рощаль, прикрывая от остальных. – Да и порез на бедре меня беспокоит. Очень выглядит, как порез от ножа.

– Я травы срезала. И задела случайно, – пришло Агле на ум объяснение. – Перепугалась, бежать кинулась. Там еще корзина моя валяется.

– Барон Береш найдет твою корзину...

– Я могу! – влез красавчик Андре.

– Да вы не найдете, там запутано объяснять, – ведьма внутренне ахнула. Там же голуби в ветле остались! Прямо вот сейчас она не готова сказать Юргену о Гражине, а значит, надо забирать голубей. вилять, тянуть время. Пока само не разрешится. Или гонец Гражины не помрет, попавшись кому-либо из стражей Ауле – на что ведьма и надеяться не смела. Или они все не уйдут через Переход воевать.

Юрген внимательно посмотрел на нее:

– Все же возьми помощь!

– Я сама! Я справлюсь, – ведьма опустила глаза, чтобы он по ним не догадался. Внутри ей было страшно и больно. Она только надеялась, что корзина с травами на месте, надо будет после свой нож в крови смочить. И трава там распрямилась уже, и с клеткой голубей ее никто из замка не заметит. И того страшного и противного насильника там нет. "Славящая Бенну, Славящая Аль Керим, Единственный – дайте мне хоть ненадолго отдых!" – взмолилась она, теребя юбку.

– Хорошо. Встречаемся на берегу под Ужиной после полудня, – сказал Юрген, пока капитул молча расходился, минуя их группу. – Агле, еще раз спасибо. Если... все сработает – проси чего хочешь. Все, что в моей воле и не противно моему достоинству – сделаю для тебя.

– Рано такие обещания давать! – возмутился Рошаль.

Юрген ухмыльнулся углом рта, надевая медальон на шею и пряча под рубаху.

Рана Агле разошлась и кровила, но она, прижимая к юбке в месте пореза ладонь, старалась не хромать, спускаясь по стертым ступенькам маяка. Болело и под глазом. где мощный клюв разозленной чайки оставил особенно глубокий след. Прежде всего нужен затишный уголок перевязать рану, потом все же набрать материнку, потом – отыскать у озера корзину и пронести в замок Ауле голубей. Тут не до отдыха, некогда рассиживаться.

Целеустремленная, как стрела, она сильно опередила мужчин и не видела, какой подозрительный взгляд бросил барон Береш ей в спину. Разве что-то кольнуло у сердца. Но о причине ведьма не догадывалась пока.

Она успела почти все. Оставив отвар материнки томиться в печи, легкой ласточкой прибежала к назначенному месту. Глянула на солнце – до полудня оставалось больше часа еще.

Ведьма стояла на песчаной косе между морем и бором, за которым прятались башенки замка Ауле. Ужиная башня застыла твердыней высоко наверху, на скале, и когда Агле попыталась ее рассмотреть – аж закружилась голова. Ветер трепал колючие ветки наклоненных сосен, от стволов тянуло зноем. Дюны щетинились широким и низким ивняком, сухой травой. Стебли ломались под ногами.

Море было таким же пустынным, как и берег – ни лодочки, ни паруса. Пустота была обманчивой – стоило обогнуть острый мыс, и тут же стали бы видны и множество лодок, и алые цепи поплавков на кипящей серебристой рыбой воде. Но Агле лучше было здесь. Где шелест похожего на серый шелк моря лечил события сегодняшнего утра, убаюкивал. Солнце согревало, заставляя жмуриться. А запах смолы и трав утолял печали лучше любых зелий и утешений.

И тут Агле дернулась, услышав чужие шаги и треск сухих веток под сапогами. Зайчонком нырнула под пышный куст цветущего шиповника и затаилась в песчаной ямке в позе младенца, загородившись руками и прижав к животу колени.

Но испуг мгновенно прошел, когда она узнала Юргена.

Приподняв колючие ветки, не покидая убежища, следила Агле за князем и старалась не дышать.

Он был один. Без брони. В вороте рубахи болтался лиловый магистерский медальон.

Ведьма и хотела показаться, и робела. Любуясь им со стороны. Впитывая каждую черточку лица, каждое грациозное движение сильного тела.

Море обдало пеной замшу сапог и колени, когда мужчина присел у воды, зализало бороздку, проведенную пальцем в песке. Он достал кобальтовую ракушку из-под схлынувшей волны, в ней отразилось солнце. Агле зажмурилась, а когда открыла глаза, захотела зажмуриться еще раз. Жарко покраснела и вгрызлась в нижнюю губу, чтобы вздохом не выдать своего присутствия.

Князь сбросил одежду, швырнул на куст – соседний с тем, под которым ведьма сидела, и шагнул в темнеющую глубину. Соленые брызги сверкали на его загорелой коже.

Между бедрами Агле сделалось горячо и влажно. Она изо всей силы зажала рот кулаками. Ей самой стоило бы кинуться в неожиданно холодную, темную, тугую воду, чтобы остудить этот жар. Но ведьма не могла. И над телом своим была не властна.

Она обхватила руками колени, вжалась в них лицом и глухо стонала, надеясь только, что шум моря и ветра заглушит ее стоны.

А Юрген упал грудью в волну. Он лежал лицом вниз, отдыхая, раскинув руки, легко колышимый прибоем, и, должно быть, следил за золотой сетью солнца на дне. Или за длинной, болотного цвета водорослью, вьющейся у лица. Или за мелькнувшей стайкой рыбешек.

Потом князь поплыл к четкому окоему, от которого ровными рядами двигались волны, разбивая воду мощными, но бережливыми взмахами рук. Редким веером повисали над головою брызги.