Текст книги "Соната Ужа (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

1492 год, июнь. Замок Ауле

Юргену за это время стало как будто легче. Дышал он ровнее, но в сознание не приходил. Агле подумала, оно и к лучшему. Рассекла рану глубже и промыла настоем крапивы и серпорезника.

– Аглюшка! Кипит! Снимать уже?

– Сама смотри, – ведьма послюнила кончик нитки и сунула в игольное ушко. Поводила иглой над пламенем. Тронула подушечкой пальца, остыла ли. И воткнула в живую плоть.

– ..Три девицы

под дубом сидели,

Шелка вышивали,

кровь унимали... – вели речитатив голоса, подсказывая ведьме наговор.

Стежок. Узел. Стежок. Вот бы князь глаза открыл. Нет. После.

– Сняла котелки? Пот ему вытри.

Майка подскочила. Ведьма успела пожалеть о своей просьбе, но не прогонять же долговязую теперь.

– Ты… – она уставилась на красную полосу иглы, – его любишь?

Слова вырвались сами собой. Майка уронила полотенце:

– Ой… Я не знаю. А надо?

Она села у князя в головах. Задумчиво потеребила кончик косы, по привычке сунула в рот.

– Я… он… Я всегда мечтала о таком отце! – выпалила она. – Чтобы понимал, и слезы вытер, и подарки дарил. Нель – тут другое. Когда внутри горячо. И ноги подгибаются.

– А Вит… граф Ауле?

Майка пожала плечами:

– Я же говорила уже. Он меня любит, по-своему. Только не знает, что со мной делать. Вот как фарфоровую куклу: на полочку ставят, метелочкой обметают, а поиграть – нельзя.

Агле завернула иглу с остатками нитки в тряпицу, затолкала в короб с травами.

– Сейчас медом смажем, чтоб не гноилось, – потянулась за горшочком. – И чередой с малиной и шалфеем станем поить.

Она прикоснулась ко лбу Юргена губами:

– Вроде не так горит.

Майка фыркнула:

– Пф-ф!.. Я думала – ты ведьма! Руками поводишь вот так, – она словно разгладила что-то ладонями, – и даже шрама не оста...

Хмыканье вновь раздалось из пустого угла. Княжна, пискнув, скатилась с кровати. Нырнула в балдахин – и расчихалась. Половина свечей погасла, задутая сквозняком. И показалась тень.

Все-таки призрак. Химера, шепнули голоса из гримуара. Худшее, что можно себе представить.

Значит, Юрген очень силен, если до сих пор жив.

Клубок сляпанных воедино прозрачных тел дергался и дрожал. Высовывались то рука с летящими в стороны янтарями, то текучие вороные волосы, тут же переходящие в косы-баранки, скрученные на висках и куда более светлые, чем прежде. И зло сверкали на Агле четыре глаза.

Та припомнила науку деда.

– Убирайся! Я тебя не боюсь!

– А его? – крутящийся призрак выплюнул одну из фигур. И та тонким пальцем указала на князя. – Я ведь тоже ему верила. А у магистра ни совести, ни чести – только Бог, Бог, Бог!..

Незнакомка закрыла лицо руками, по полированным ногтям бежали отражения свечного огня. Подол колыхнулся, и под туфельками странной гостьи показались письма – распечатанные, надорванные, кое-где забрызганные бурым.

Майка отважно и глупо схватила одно:

– Сейчас…

В маленьком городишке

Зреют алые вишни…

В маленьком городишке

Странное происходит:

Любят, как ненавидят,

Любят, как перед…

Тут… размазалось… Это... кровь?!

И вознамерилась бросить.

Призрак вырвал у нее письмо.

– Даже если он не знал! И убили меня не по его приказу… Все равно он мой!

Второй призрак возник рядом с первым, высокая статная женщина в узком платье с длинными рукавами и головным убором-«корабликом».

– Не смей! Кричать! На мою дочь!

Майка заорала, загородившись руками. Кольцо, подаренное Юргеном, метнуло лиловый зайчик, осветив черное пятно с обугленными краями на груди одной и такое же черное с запекшейся кровью на животе второй – и призраки сгинули. Испарились. Исчезли.

Майка с Агле обнялись, все еще дрожа и клацая зубами. За окном рокотал отдаляющийся гром.

– Ты вот что, – откашлялась ведьма. – Ты, пожалуй, иди. Я сама тут побуду. Я тебя на рассвете разбужу.

– А тебе одной страшно не будет? – Майка вскочила. Ее зрачки влажно сверкали в полутьме. Похоже, долговязая была ужасно рада, что ее отсылают.

– Не будет, – Агле вздохнула. – Я в лесу одна – и не боюсь. А тут же целый замок, люди вокруг...

Княжна фыркнула:

– Люди! Мы в своем конце, они в своем. Одуреть можно, пока дозовешься. Ну, я пойду?

Ведьма склонилась над отварами, помешивая. Разворошила под котелками угольки. Всей спиной показывая, насколько занята и не склонна к разговорам.

Хлопнули двери.

Агле подскочила и набросила засов.

– И я не одна!

Не одна...

Голоса из дедова гримуара зашептали, засуетились, подсказывая, что следует сделать, чтобы химера не вернулась.

Агле встала у приоткрытого окна.

Гром уже не просто ворчал в тучах, как сытый кот, он рокотал во всю мощь. Ливень шлепал по мостовой внутреннего двора, ревел в водостоках. Где-то далеко за сторожевой башней-маяком, почему-то прозванной Ужиной, колотилось в утес штормовое пенистое море. Заставляло и маяк, и замок Ауле содрогаться до основания.

В далеком городке сейчас горожане проверяли запоры на дверях и окнах с частым переплетом, осеняя себя знаком "тау", подкладывали под длинные щели кто особые подушечки, кто свернутую мешковину... Ворочались в выстывших постелях, слушая, как грохочет прямо над крышами гром, глядя, как молнии раскалывают небо, целясь в железные церковные и замковые шпили.

Агле ступила вперед на шажок, поджала свободную ногу. Лицо приняло на себя влажный шлепок дождя. Ведьма потянула рубаху сперва с левого плеча, после с правого. У нее не было нижней сорочки, и груди сразу клюнули сосками разодранную молнией темноту.

Обычно ведьма не ходила на деревенские плясы, дичилась. А тут – тело двигалось само.

Рубаха сползла, спутав стан. Агле содрала ее и отбросила. Бесшумно переступая босыми ступнями, вернулась к постели. Вскарабкалась, уселась на край и стала тереть одну ногу о другую, чтобы согрелись.

Оттянула в изножье и медленно складывала одеяло, боясь и жаждая того, что сейчас предстоит.

Князь спал. Его тело все еще было слишком горячим. Агле хотела, было, слезть, чтобы дать ему сбивающий жар настой, но голоса вцепились псами, требуя не медлить больше.

Агле уселась на Юргена верхом, раскинув юбки и стараясь не тревожить его рану. В обычных условиях все могло бы закончиться для раненого скверно, но голоса в голове твердили, что ведьма все делает правильно. Подсказывали, когда она была не уверена.

Утешали, что она не насилует мертвеца. И рано или поздно его плоть ответит. Просто не надо сейчас жалеть ни любви, ни силы. И не думать, что Юрген любит другую.

Бедрами, горячими, белыми, она обхватила его бедра и стала раскачиваться вверх и вниз, словно задавая ритм вялому лепестку обвисшей плоти, щекоча его лоном, наполняя силой.

Пот служил смазкой, чтобы бедра скользили по бедрам. Ритм успокаивал.

Вот так же она ерзала на крупе коня Гражины, когда ехала позади нее, хватаясь за плащ крыжачки, чтоб не упасть.

Так да не так.

Бедра Юргена были холодны, Агле – горячи. Натертое лоно болело. Но постепенно ее жар передавался ему. Но и в Агле не угасал, внутри стало тепло, наружу потекло влажное.

– Пора, – сказали голоса.

Она, откинув юбки, взяла ленивый лепесток и стала тереть, выкручивать ладонями, наполняя кровью, вынуждая разбухать, тянуться вверх. Припала, не выпуская из рук, но облизывая языком бутон, нащупывая прорез в нежной плоти. Лепесток затвердел. А Агле трогала и перебирала пальцами мошонку Юргена.

А после сдвинулась вперед и насадила себя на уд, как янтарину на булавку, плотнее, плотнее... Она осаживалась ниже, уд – глубже, и делался плотнее, раздвигая лепестки лона, пока не врезался в плеву.

И тогда Агле подскочила несколько раз, взвыла от боли, почувствовав, как плева рвется. И сама боль была сладка и желанна.

Юрген лежал без памяти. И ведьма была вольна делать с ним что хочет. Но то было не насилие, а исцеление.

Девичья кровь пролилась на него, делая липкими обоих.

И тогда Агле поняла, что наполнился жизнью не только тугой лепесток.

– Майка, Маюшка... – выдохнул Юрген, опрокидывая Агле на липкую постель под себя, упираясь локтями и коленями, и двигаясь в извечном ритме вверх-вниз, вперед-назад и по кругу.

Агле кричала. Она не понимала уже, от чего кричит? От боли? От счастья? От того, что Юрген принимал ее за другую!

Постель ходила ходуном, а Агле приподнимала бедра и давила на плечи Юргена ногами, чтобы сладкая боль не прекращалась.

Движения были, как волна: вот она тяжко кидается на берег, выбивая камешки и янтари, вот откатывает, и кажется, что от тоски и истомы нечем дышать. И опять приходит волна. Они кричали, и крики невозможно было один от другого отделить.

Юрген упал и тяжело заснул. Агле полежала еще в поту и истоме. Зажгла свечу и заглянула под повязку на его боку. Там от раны остался только яркий розовый шрам.

Она натянула на них двоих одеяло и прикорнула растрепанной головой у князя на груди, позволяя себе наконец скатиться в темное короткое беспамятство.

Ведьма проснулась от того, что солнечный луч, проникнув в окно, тепло гладил ее по щеке и колол глаза. Под спиной было мокро. Из Агле текло, юбки и вся постель были в крови. Из ямки в матрасе можно было зачерпнуть, как из лужицы. А вот-вот могла прибежать Майка или нагрянуть слуги.

Агле заметалась. Сгребла какие-то тряпки, старые бинты, пристроила между бедрами. Натянула и заправила в юбки отсыревшую рубаху, что так и валялась у окна. Пригладила и платком обмотала волосы.

Если быстро бежать по темным замковым переходам, может, никто и не заметит ни обширных пятен на юбке, ни ошалелых глаз. Да ведь часто и так бывает, что в замке портят девчонок. И кому они интересны? А если кто притиснет к стене – о, от такого ведьма отбиться сможет!

Или глаза отвести? Одному-двум, пожалуй, получится.

Она стала распахивать шкафы и сундуки и с грохотом выдвигать комодные ящики в поисках чистого постельного белья. Грязное унесет с собой. Простирнет или обмотает им камень и где-нибудь бросит в воду: в замковый ров или озеро. Опростала короб. И опять полезла на постель.

Толкая, повернула набок тяжелого, сонного князя. Скрутила испачканную простыню, подсунула свежую. Обошла кровать. И снова пихала и толкала, помогая рукам коленом. Юрген стонал, ворчал, но не просыпался.

Агле аж засмеялась, сдувая выпавшие из-под платка, лезущие в глаза волосы. Мужчина был таким беспомощным. Таким желанным! Девушке хотелось шершавой ладонью очертить его небритую щеку, шею, крутое плечо. Спуститься от груди к бедру и крепким ягодицам...

А потом обратно кверху – уже губами пить каждую частичку его тела.

"Жизнь сказала: "Свет этот – мой!"

Агле едва стерпела, впившись зубами в губы и ногтями в ладони. Затолкала в короб измаранные кровью простыни. Забросила его на плечо и налегла на тяжелую дверь. Слева по тускло освещенному проходу бежала Майка.

Агле едва подумала, что вовсе забыла ее разбудить (да и спросить, где та ночует), как кто-то из темноты за дверью резко дернул короб на себя, а свободной рукой отвесил ведьме оплеуху, от которой она упала.

– Ах ты зараза! Воровка! – сипел неизвестный. С полу да в поутьме он виделся смутно: словно наседал на Агле, бил дверцами по-петушиному резной широкий буфет. Все плавало в красноте. С трудом. откашливаясь, смогла она разглядеть рант сапог и широченные штаны: из разрезов в грубой шерсти бил по глазам желтый шелк. Ниже пуза спускалась льняная сорочка, торчащая из-под короткого, мягкого камзола. Где-то высоко было плюющееся злобой багровое лицо.

– От удара помрешь! – выдохнула Агле. И ее опять ударили. Потная рука скользнула вдоль уха, слабо совсем. Но щека разгорелась от боли.

– И не пробуй колдовские дрючки на мне! Не с такими справлялся!

Майка налетела на неизвестного, боднув его лбом. Глаза долговязой сверкали, косы мотылялись.

– Она не воровка! Не смей ее бить!

– А это тогда что?!!

Сиплый, сдернув крышку, опрокинул короб. Наружу выпало пропитанное кровью драгоценное постельное белье.

Майка взвизгнула:

– Это мое!

Но обрюзгший, не обращая на слезы и вопли внимания, уже хватал княжну за косы, а Агле за ухо, чтобы поднять и повести... наказывать, когда в проеме низкой арочной двери, держась за косяки, встал князь Юрген – как тогда, на помосте перед судьями в стольной Састине: в льняной рубахе навыпуск и штанах до колен. Расставив ноги, выпрямив спину и закинув голову. Волосы дергались на сквозняке.

Агле глядела снизу, почти не дыша.

– Сенешаль Вовк, что здесь происходит?!

– Я воровку поймал!

– Она не воровка! – завопила Майка, брызгая слезами. – Я ее собрать просила! Это мое!

Князь посмотрел на белье под ноги, и брови его вздернулись, а зеленые глаза ошеломленно распахнулись.

– Май... Дона Ауле и Рушенец, как вы себя чувствуете?

– Хорошо буду чувствовать! Если он уйдет!

Пузу управляющего досталось несколько сердитых тычков девичьими кулачками.

– Она не крала! Не крала! Это мое!

Глаза князя сузились:

– Идите, сенешаль. Прачку пришлите не из болтливых. Пусть приберет.

– Да я сам! – толстяк сложившись в брюхе, стал упихивать в короб грязные простыни. Придавив коленом, закрыл крышку.

– Короб пусть вернет потом! – провизжала Майка. – И нечего мою подружку обижать!

Она присела на колени рядом с Агле на холодный пол, гладя ту по опухающей щеке.

– Обе в комнату! Живо! – приказал Юрген. Дождался, пока девицы втекут в опочивальню, кинул взгляд в обе стороны коридора и толчком захлопнул тяжеленную дверь.

Глава 8

1492 год, июнь. Замок Ауле

– Я тебе... не навредил? – спросил Юрген Майку краснея, щетина резко выделялась на кирпичных щеках.

– Ничем! Вы без памяти были! А вот этот козел...

Долговязая забегала между котелками, смачивая тряпицу в остывших отварах и прикладывая к щеке Агле.

– Руки распустил! – надрывалсь княжна.

Юрген сдернул с кровати чистую простыню и долго молча глядел на кровавое пятно посередине перины.

– Без памяти...

– Ага! Рана открылась, и жар. Я так испугалась! – схватилась за щеки долговязая. – Еще и химера эта! Я Николу не поверила насчет привидения, а он был прав, оказывается? И все равно не стоило вас отпевать. А Агле...

– Майка, – глаза князя налились пронзительной зеленью, и долговязая замолчала. Даже попятилась, прячасть за упавшую на скамеечку подружку.

– Арья Майка, где ваш отец?

Агле так хотелось взять его тяжелую руку в свои, все рассказать, распутать случайно завязанный ею узелок. Но тень Гражины, маячащая за спиной, отнимала голос. А еще Агле было бесконечно, смертельно стыдно. Жар шел от темени к коленям неровными волнами, заставляя полыхать лицо.

– Так я же и говорю! – верещала Майка, не обращая внимания на неловкость, буквально висящую в опочивальне. – Ни его нет, ни дяди Анри, ни Шенье! Все в столицу зачем-то уехали. Ведь Нель Береш тоже где-то там! Я няньке руку прокусила – так хотела с ними. А папа поклялся, что меня запрет. И высечет еще. А буду послушной – с подарком вернется.

Юрген поморщился.

– А они мне... ничего не оставляли... письма? А, ладно, – он вдохнул и выдохнул. – Сам после поищу. Дальше. Ты упомянула химеру. Что это?

– Да привидение тут было, из вас сосало кровь, – Майка обернулась на Агле, глазами спрашивая, правильно ли говорит. Та слабо кивнула.

– И рана открылась, и слабость, и жар, – перечисляла долговязая. – А служанки только носятся клушами безголовыми, а лекаря папа с собой увез. А другой в городе, а этот козел... ну, сенешаль: что приказа слать за ним в Ауле не было!

Передразнила очень похоже.

– Не, ну я понимаю, что вы скрываетесь. Но если бы не Агле... Я за ней ночью поехала...

Юрген поднял руку Майки и прижал к губам.

– Спасибо, арья Ауле. Я так понимаю, вы спасли мне жизнь.

Та дернулась и отстранилась, виновато глядя в пол. А в сердце Агле словно проникла и повернулась там игла. Горячий шкворень, разбивающий сердце на осколки.

– Это она! Я только ездила...

– Выехать из замка в полночь, не побояться леса – вы все равно беспримерно храбры. А... ты... Покиньте нас, арья Майка. Нам надо с вашей подружкой поговорить. И я был бы весьма обязан, если бы вы позаботились о завтраке.

– Ага! А вы ее не обидите?

– Нет.

И Майка, перестав кудахтать, выскочила наружу. Как же! Дали почти взрослое поручение!

Князь Вакарас закрыл двери на засов.

Агле сделалось нехорошо. Как ни готовилась, как ни старалась сдерживаться – ее накрывало. Странное. Вот сейчас выложит ему все и погибнет. Или ее вышвырнут за порог. И тогда погибнет тоже. Но ради него – не жалко.

Слезы потекли по бледным щекам с редкими веснушками, по ужасным, так и не сведенным шрамам от головни.

– Не надо на меня смотреть, пожалуйста... – сказала она едва слышно.

– Почему?

Князь Вакарас уселся в кресло, сцепив пальцы на колене и чуть подавшись к Агле. Она откинулась, пряча лицо в тени.

– И тебе я тоже хочу сказать "спасибо".

Ведьма резко выдохнула. Допросов не будет? Не будет горьких сожалений, едкого стыда? Неужели хоть раз Единственный оборотился к ней светлой стороной? Или его несуществующий Сын?

Она вспомнила о предательских пятнах на юбке и, стиснув ее складками, зажала ногами.

– Худо было? – спросил он.

– Очень.

– Я этого не хотел, – плечи князя были тяжко опущены, как под грузом, тяжелые руки он уронил между коленей.

– Чего? – спросила Агле, уже твердо зная, что не стоило спрашивать.

– Быть с Май... арьей Ауле до свадьбы. Она ребенок. Она... – глаза Юргена сияли, – уже дважды меня спасла!

"А я?.." – хотелось спросить Агле. Они с Майкой почти ровесницы, разница в какой-то год. Но Агле чувствует себя такой мудрой и старой. Дело в жизненном опыте? В том, что она рабыня? В том, что несет в себе ответственность за себя и... за него?!..

Слезы выкатились из-под век. Ведьма сердито смахнула их кулаком.

– Я ничего не видела! Я спала!

– Тихо! – князь, потянувшись, хлопнул ее ладонью по щеке – по той, что уже пострадала от сенешаля. Ведьма едва не вскрикнула и до крови прикусила губу. Глаза Юргена полыхнули. Он смочил все ту же тряпицу в отваре, по запаху – угадала ведьма – выбрав тот, что с кровохлебкой, и приложил к пострадавшей щеке.

Агле едва не взвыла от отчаянья и нежности: так близко была его рука, ведьма чувствовала тепло.

– Я тебя ни в чем не виню. Прости, что на тебя это вывалил. Ты.. лекарь?

– Да, целительница.

– И в лесу живешь?

Почва становилась зыбкой. Агле постаралась отогнать любощи и сосредоточиться. Юрген слишком близко. Шаг за шажком – и выведает, вытащит из нее все. И стараться особо не придется. Она сама ему все выложить готова! И про Гражину...

Холодные молоточки застучали в виски. Веко задергалось.

– Мне худо... я плохо спала. Почти не...

Он поскреб висок под ореховыми волосами. Жар из глаз пропадал, власть отодвинулась.

– Из-за химеры? Что это? Я никогда не слышал о таком. И пошли понемногу завтракать. Если не спать, то есть, да?

Князь протянул руку, чтобы поддержать Агле под локоть. Ведьма дернулась, едва не впечатавшись затылком в столбик балдахина. Если он хотя бы коснется ее – она бесстыдно разревется. Или свалится в обморок. Или выложит ему все!

Князь подумал, верно, что лесная ведьма дичится, и настаивать не стал. Набросил на плечи густо-синюю котту на лисьем меху и пошел вперед, вежливо раскрыв перед девушкой двери.

Агле чуть ползла, держась за стены, голова кружилась, и если бы Юрген не приостанавливался, дожидаясь ее на поворотах, никогда бы этой клятой трапезной не нашла, навсегда бы заблудилась в замке.

Комната была длинной, низкой и мрачной. Не главный замковый зал с камином во всю стену и столами, поставленными в виде тау, где короткая черта на возвышении – для хозяина и родни. Длинный стол для гостей и воинов. А слуги могу оттрапезничать на самом дальнем, упирающемся во входные двери конце.

Здесь, похоже, ели, когда в замке не было гостей. В камине полыхал чурбак, все еще покрытый корой. Смотрелся он неприглядно, но мог гореть долго. В проеденной огнем щели гасли и вновь загорались алыми волчьими глазами уголья.

Угол бесконечного темного стола был прикрыт скатертью. Там сосредоточилась утварь и наедки. У каждого серебряного прибора лежали вилка и нож – мода, завезенная из Ренкорры, как поясняла Гражина. И стояли по два бокала радужного стекла: один для воды, второй для вина. В чаше для мытья рук плавали лепестки. Жасмин и сирень.

Майка с гордым видом стояла рядом. У нее за спиной, льстиво улыбаясь в полупоклоне, застыл сенешаль Вовк с перекинутым через руку полотенцем.

Юрген отодвинул для Майки и для Агле стулья – с высокими резными спинками, похожими на соборы. Сел сам. Вовк стал разливать вино.

Он не посмел упрекнуть князя, что тот сажает нищенку за господский стол, как благородную. Но Агле поняла: ненависть к ней пустила в сенешале глубокие корни.

– Так что такое химера? – утолив первый голод, наклонился к Агле Юрген. Вовк у его плеча передернулся: явно же не для трапезы разговор. По ему кислому лицу читалось, что князь Вакарас давно и прочно нарушает все запреты.

– Это духи, сросшиеся в одно, – отвечала ведьма тихо. В горле першило, и она отпила воды, к вину стараясь вовсе не прикасаться. Часть его она уже слила из своего бокала под стол, когда никто не видел. – Призраки, вынужденные делить общее место, соприкасаться постоянно, иногда сливаются, умножая свою силу и... полностью обращаясь ко злу. Особенно часто – она зажала пальцами уголки глаз – присутствие Юргена вередило, – это случается там, где... ну, что-то происходит, что-то, заставляющее чувства кипеть. Ну, пожар там...

Тут Майка зыркнула на ее шрам. Агле едва сдержалась показать ей кулак или хоть пнуть в колено, чтоб не пялилась.

– Или несчастная... несчастная любовь!

– Не смей орать при князе! – вскинулся Вовк.

Юрген предупреждающе поднял руку. Кивнул Агле:

– Продолжай.

– Их двое было. Две несчастные преданные женщины.

– Кому преданные? Или кем?

Агле успела наступить раскрывшей рот Майке на ногу. Та охнула – и смолчала.

– Не знаю.

– И как же ты с ними сладила?

– Это не я. Это вон оно, – ведьма указала на Майкин палец с аметистово сияющим кольцом. – Они и до вас-то добрались, потому что вы слабый, раненый и... без защиты, – закончила ведьма, браня себя за искренность. Далеко не каждому... да что там, вообще никому не понравится, что она сказала!

Вот и князь хмыкнул:

– Я не слабый...

И слегка поклонился, прижав к сердцу ладонь:

– Благодаря вам, благородные арьи. Но... – он приподнял вилку, – почему до сих пор призраки не докучали никому?

– Слуги видели, – жуя, отозвалась Майка. – Но... только одну. В таком старинном уборе, рукава длинные с мехом внизу. И янтари из них роняет. Говорит, то мама моя.

– Михалина?!

– Вы ее знали? – глаза княжны расширились.

Агле вяло жевала, радуясь, что разговор не касается ее. Лишь бы о другом духе Майка не заговорила.

– Когда-то, очень давно. Твой отец, Витольд, очень ее любил. Подарил ей янтарный браслет к свадьбе. Но... родители выдали ее за другого.

– Я бы за другого ни за что не вышла! – выкрикнула Майка. – Лучше умереть.

Ведьма едва подавила в себе желание пришибить долговязую. Сильно она разбирается. В жизни... и в любви.

Похоже, Юргена тоже смутила эта беседа. Он опустошил бокал, потер щеки. И обратился к Вовку:

– Смотрю, мы завтракаем одни. По каким делам уехал гра... князь Витольд, ничего мне не сказав? Почтенный сенешаль не может не знать.

Агле почуяла, как власть облизывает Вовка насмешливой лестью, буквально капелькой, но самодовольство в нем самом опасно растет во все стороны. Опасно для хозяина.

– Оне вам письмецо в кабинете оставили. Велели не раньше седьмицы отдать, опасаясь за ваше здоровье. Но раз уж вы бодры и встали... сейчас немедля принесу.

Князь поймал его за полу:

– Не утруждайтесь. Я сам. В кабинете и прочитаю.

И протянул руку за ключом.

Сенешаль, одарив девушек ненавидящим взглядом, ушел вместе с Юргеном.

– У тебя юбка вся в крови, – подала голос Майка. – Ты заляпалась, когда князю рану зашивала?

Агле вздрогнула. С нее достаточно уже было княжны и... всего. Но точно же! Так легко объяснить кровь на одежде тем, что она помогала раненому!

– Давай мы тебя переоденем, – суетилась Майка и тянула ведьму за руку. В своей опочивальне она отдернула кисею, закрывающую нишу с гардеробом, и стала двигать уборы на вешалках, все прекрасные, как для княжны, но ничуть не годные для леса. Распахнула окованный железами сундучище и унырнула туда, выкидывая содержимое.

– Все не то!

– Давай выведи меня, и я дома застираю, – откашлялась Агле.

Девица глянула на нее расширенными, невероятно светлыми, белыми почти глазами. Ведьма с первого взгляда возненавидела эти глаза.

– Но как же... ты пойдешь вот так? И... у тебя же другой одежи точно нет!

Агле дернула плечом:

– Идем уже! Короб я после заберу. Ты в него покидай, что мое. Хорошо? И пусть твоя Наталья к сторожке привратника вынесет. Предупредит, что мое. Я приду.

– Ну... да, – посопела Майка виновато. – Я сама тебе все принесу!

И тут в двери постучались так решительно, словно собирались сорвать ее с петель.

– Арья Ауле, лекарка у вас? – окликнул Юрген. У ведьмы подогнулись ноги, она ухватилась за угол стола, надеясь только, что долговязая ее слабости не увидит. – Она нужна мне! Быстро!