Текст книги "Соната Ужа (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25

1492 год, июль. Састина

– А вот дома все плохо, – напряглась Гражина, не зная, как претор отреагирует на известие. – Вакарас отказался пойти под твою руку. Да и под мою. Сказали, откроют только своему князю и законному королю.

Глаза Гната стали черными, как два омута. Он с размаху долбанул по столу сведенными кулаками.

– Королю законному, говоришь?! Будет им король.

Смысл его слов Агле поняла поздно ночью. Она едва не попалась, возвращаясь от тайника. Но ловко нырнула в постель до того, как порученец претора пришел ее будить.

Зевая и бранясь, ведьма спустилась за ним в главную залу и вдруг оказалась в большой компании именитых горожан, прятавшихся в Тверже от мятежа. Знакомые Натальи с кривыми рожами цедили приветствия, кое-кто приложился к руке. Отойдя к стене, Агле незаметно вытерла ее о плащ.

С появлением Гната толпа пришла в волнение, стала кланяться, зашумела. И вслед за ним и охраной втянулась в узкий коридор, берущий начало в погребах возле тюрьмы. Шли молча, шуршали шаги и шитая золотом одежда. Доверенные слуги несли впереди и сзади по потайному фонарю.

Пол коридора был ровным, без выбоин, дышалось легко. Проход чуть заметно поднимался, закончившись каменной лестницей. И Агле вдруг почувствовала, что вокруг очень просторно и уже не так темно. Звуки умножало эхо. Редкие лампады мерцали впереди, отсвечивали мрамор и позолота. Слабо блестели натертые воском деревянные скамьи. Сквозь витражи тоже проникал с улицы слабый свет. Сквозняк играл, позванивал хрустальным хоросом-корабликом над аналоем.

Ведьма никогда прежде не бывала здесь, но поняла, что находится в Архикафедральном соборе, просторном, как поле битвы. Единственный смотрел на нее со всех сторон.

Агле даже замешкалась, пока другие с легким шорохом рассаживались. Обстановка давила. Не было ни радости, ни предвкушения праздника, хотя по хоругвям, по одеждам праздник был. Лучшие люди города старались держаться подальше от окон, жались друг к другу, только так чувствуя себя защищенными. И глупое презрение к находящемуся снаружи ненавидимому плебсу лишь обнажало их страх.

Претор увлек "возлюбленную" в первый ряд, и все безвкусное и помпезное действо буквально впечатывалось в голову. Клир встал по обе стороны аналоя, на который служка, принеся в вуали, возложил древнюю корону Подлунья в виде свернутого ужа и кланяясь удалился задом.

По одну сторону от аналоя встал торжественный Гнат в черненой кольчуге и тяжелом меховом плаще с горностаевыми хвостиками, по другую – сверкал парадным облачением архиерей Састинский. На облачение ушло столько золотой канители и самоцветов, что то было едва ли не тяжелей кольчуги. И прелат пыхтел и с трудом дышал, опираясь на рогатый пастырский посох.

Но завел звучным басом:

– Братья и сестры, возлюбленные чада мои!

Агле, едва не подавившись, закашлялась в кулак, пытаясь вообразить такое дикое родство.

– Пришли смутные времена! Еретики и мятежники разрывают Подлунье! – гремел архиерей на весь собор. – Бургомистр Састины оказался слаб и двоедушен. Он дал взрасти семенам скверны и колючим тернием оплести…

Агле стала задремывать от духоты и усталости. Но вздрогнула, когда прелат, завершив обличения, взмахнул широким рукавом, указав на Гната:

– Се муж перед вами великой храбрости, белейший среди белых, коему Единственным заповедано укоротить зарвавшихся хамов, извести неверных и вернуть в Подлунье закон.

Он помедлил, чтобы сказанное дошло в соборе до каждого. Шепотки и сопение оборвались.

– Встань на колена, Луций Сергий! Священным лоем умащиваю тебя, – поданной кистью архиерей провел вдоль лба Гната и вниз, по носу. По собору поплыл сладковатый запах. Прелат воздел корону над головой. И торжественно, медленно надвинул на низкий лоб претора:

– Прими венец сей, о законный король, и правь железной рукой, дабы вернуть в наши души покой и на земли порядок. И не жалей оружия против тех, кто, нарушив извечный закон повиноваться Единственному и своему господину, смеют требовать какого-то равенства и какой-то свободы. Карай без пощады всякого, кто призывает и споспешествует в Подлунье насильственной смене законной власти!

Ведьма заморгала. Будь голоса из гримуара сейчас с ней, то сказали бы, что Гнат силой присвоил себе право быть королем. "Наплевав на законы божеские и человеческие"… – дополнил бы их Рошаль.

– Во имя Единственного!!! – заглушив любые мысли, стража ударила в щиты.

Претор – а теперь и король – тяжело, опираясь на слуг, поднялся с колен. Волком зыркнул из-под насупленных бровей. И рукой в железной перчатке стиснул рукоять меча – точно вражеское горло. Толпа приспешников невольно отшатнулась. Только сейчас Агле заметила, что вооружены лишь Гнат и охрана. А ведь в храмы нельзя входить с оружием!

Теперь уже архиерей преклонил колено, облобызав Гнату руку. За ним выражать верноподданнические чувства хвостом потянулись клир и все остальные. Целуя руку претору, ведьма думала, что ее стошнит.

Наконец шум, столпотворение, лобызания прекратились, и участники тайной коронации повлеклись назад в крипту.

Ошеломленная Агле, утратив бдительность, верно, слишком явно оглядывалась по сторонам. И услышала за плечом колючий голос арьи Гражины:

– Что, шлюшка? Примериваешься, как сбежать, если дела пойдут не очень? Зря надеешься. Ловушки насторожат, когда мы...

Не узнала! Облегчение было сладким, как соитие. Гражина не почуяла в ней свою беглую холопку, рабыню. Ведьма торжествующе улыбнулась, пряча сверкание глаз под густыми ресницами.

– Хватит! – претор глазами велел Гражине отвязаться и придержал Агле за плечо. – Ну, выскажи почтение будущему королю!

Она собралась опуститься на колени.

– Давай без формальностей. Выскажи по-настоящему. Как положено верной подданной. И однажды я сделаю тебя королевой... – зашептал ей в ухо Гнат и навалился на ведьму, прижимая к стене. Случилось то, чего она так боялась. Правая рука претора скользнула под юбки, шарясь там, он сам, несвеже дыша, поднял лицо ведьмы за подбородок, защекотал усами губы и вонзился внутрь языком, распирая ей рот, полностью не давая дышать.

А когда прекратил – Агле стошнило прямо на плащ с горностаевыми хвостиками. Гнат ошеломленно отдернулся.

– Да она брюхатая! – вознзился ведьме в уши голос Гражины. То, о чем Агле и не догадывалась, арья Вакарас поняла на раз.

Гнат взревел. Его глаза сделались черными. Гнат не был знающим, но смоляная ненависть, полившись из них, затопила все человеческое, что в нем, может быть, было. Он толкнул Агле, ведьма упала. А претор стал бить ее сабатонами по ребрам и куда придется, шипя:

– Шлюха! Тварь! Тварь! Вздумала на меня чужого пащенка, ублюдка повесить?! Не выйдет!

Кровь потекла у Агле из носа и ушей, она скрутилась комочком, заслоняя руками живот, пробуя откатиться, защитить дитя... Дитя! Она понесла! От Юргена!..

А Гнат черной страшной горой продолжал ее безжалостно избивать. Как когда-то жену, Михалину.

– Стой! – спасла ведьму Гражина. Она хохотала, и это сбило Гната с толку. Заставило прислушаться.

– Она же своему графу законная жена. Тебе что до ее ублюдка?

Гнат еще раз пнул Агле под ребра и отступил, тяжело сопя.

– Верно. Магрет зови, пусть в узилище с.ку сведет. Видеть ее больше не хочу, брюхатую.

И сбросив плащ, повлекся по коридору. Агле подтянула плащ, завернулась, не в силах встать. Она тихонько подвывала от боли. Казалось, ни клочка на теле не осталось, что не болел бы. Маргрет, жена коменданта, пришла, держа сальную плошку. Небольно пнула ведьму в плечо:

– Вставай, разлеглась тут!

Подняла под локоть. Позволив на себя опереться.

– Ну что, належалась на перинах? Теперь на слегах в камере полежишь.

И чуть ли не силком потащила за собой.

Если Агле попадет в камеру, если она...

Ведьма собрала последние крохи власти и ударила. Грубая тетка замерла.

– Выведи меня наружу!

– Да, арья...

Звякнув на поясе ключами, Магрет повернула к выходу. Агле пошатваясь, держась за ребра, ковыляла следом.

– Куда?! – заорал охранник при дверях – тех самых, под укромный арочный мост.

– Наружу подышать.

– Не велено!

Магрет, повинуясь приказу Агле, обошла его, чтобы открыть дверь. Охранник оттолкнул ее. Тетка вернулась к двери. Они пихались какое-то время.

– Назад! – рычал монах. – Ты спятила, дура?!

– Подышать...

Тетка ударила его в подбородок кулаком. Тот ответил, свалив Магрет с ног. И уставился на Агле.

– Назад! Пошла!

В темноте было не видно ее синяков. И что одежда в беспорядке.

Свобода была так близко!

Монах схватил ведьму под локоть. Власть в ней была испита до донышка. В ушах звенело, голова кружилась. И тело выбрало само, жажда жизни и свободы перекинула Агле в лису помимо разума. Она напрыгнула на охранника, острыми зубками вцепившись в шею. Так не сделала бы ни одна лиса, кроме бешеной. Но Агле было все равно. Она грызла и рвала. Струя крови ударила в потолок, толстый монах осел неопрятной грудой и не шевелился. Вдали раздавались крики.

Она уже не успевала перекинуться и отомкнуть двери. Только бежать, все равно куда. Не на крики, не на свет, не на оружие... Тельце ударилось в стену, и та вдруг подалась, как мягкая перепонка, натянувшаяся от усилия. Качнув Агле туда-сюда, выкинула на свет.

Кубарем она скатилась к реке, к тому самому гроту, где закопала любовницу претора. И забилась внутрь задом, стараясь не дышать.

Она пролежала там, то теряя память, то приходя в сознание, аж до света. И еще весь долгий день. В городе что-то происходило. Что-то странное. Словно Састина жила все это время, задыхаясь, сжатая железным кольцом, и кольцо это делалось все теснее. А сейчас внезапно сгнило, заржавело, распалось.

Воняло дымом, где-то стреляли, где-то метался над крышами огонь. Люди бежали, люди орали, глухо трубили рога. Словно весь город раскачивался, рвался, менял обличье. Кто-то прошлепал по воде недалеко от лисы.

– Уж! Уж здесь! Истинный король здесь!

И она не могла понять, чего больше в этих криках: ужаса или восторга. Агле ужасно хотелось пить и есть. Во рту пересохло, точно она сжевала недозрелое, безумно кислое яблоко, и то высушило рот.

На подгибающихся лапах она сползла к воде и долго пила. Потом срыгивала и пила снова. И казалось, не сумеет напиться никогда. А когда отгорел закат, рискнула добраться до заброшенной мельницы на краю Старого города. Дорога отняла у нее всю ночь.

Одежда и еда были там, где Рошаль обещал их положить. Агле жадно, неопрятно ела, надеясь, что съеденное опять не полезет наружу. Осмотрела себя, прежде чем одеться. Тело было черным от синяков. А ребенок?

Она уселась под мельничным колесом, рыдая – от усталости, слабости, от всего пережитого. И от счастья, что спасена – тоже.

Но все равно ведьма не могла ощущать себя в безопасности, не убедившись, что чувства не обманывают ее. Что "Консата" в Састине действительно победила.

Содрав бинты с лица, расчесав и заплетя волосы, завернувшись в плащ с капюшоном и держа под рукою нож, Агле покинула убежище и стала спускаться, поминутно оглядываясь, в жилую часть города. Прохожие обходили женщину, едва мазнув взглядом. Люд попадался ей самый разный: кто шнырял украдкой, нес чужое под полой, кто улыбался широко и открыто.

Многие навязали на руки или прицепили к одежде ленты княжества Вакарас. Спустили с балкончиков знамена. И уже одно это говорило, что теперь в стольном городе можно свободно дышать.

Какова была победа на вкус? На вид? Цветами, кровью, хрустом песка на зубах? Горчила дымом? Агле не спрашивала себя. Сгорбившись, волочила ноги, по мосту, мимо Арикафедрального запертого собора с темными, местами выбитыми окнами. Мимо заколоченного древнего королевского дворца. К Ратуше, где разбитые случайным камнем из катапульты или ядром часы повесили стрелки. Но знамя Юргена полоскалось над ратушей на ветру.

Вход стражники заслонили копьями:

– Старая, ты куда?!

Ноги не держали. Агле присела под накренившимся фонарем. Пока не увидела проходящего по площади красавчика Андре Шенье. Он был умыт, выбрит, он сиял улыбкой. Ведьма потянулась к нему. Андре бросил ей монетку в подол, а потом всмотрелся. Присвистнул и облапил медведем. Заговорил, мешая марлезонскую речь со здешней, каркая, проглатывая слова, весь возбужденный и неверящий.

– Агле! Агле! Я уж думал... Мы думали! Рошаль на себе волосы рвет. Мы пришли, а тебя следа нет. Гнат сбежал, да и лешак с ним. Но тебя... никто о тебе не знал! Мы от Юргена уже не могли скрывать. Агле!

Притянув к широкой горячей груди, вглядывался в лицо. Она заплакала. Тихонько, как оголодавший котенок.

– Агле, что ты? – ахнул: – Кто тебя?

– Не спрашивай, – хрипло сказала она. – Проводи меня к повитухе. Пожалуйста.

Глава 26

1492 год, июль. Састина

Прежде Агле еще раз слазила в грот, где схоронила несчастную арью Наталью, и пересыпала долгеи в поясной кошель. Отделила, увязала в платочек одну, после две – заплатить повитухе. Выбралась задом, стараясь сдержать рвотные позывы – в ямине сильно смердело тленом. Где-то неподалеку лаяли псы. Ведьма передернула лопатками и оглянулась на прочного, как скала, хоть и гибкого Шенье. Он стоял вольно расставив ноги и терпеливо ждал, пока Агле умывалась в реке и приходила в себя.

Потом сунул ей в руки луковицу и хлеб, достав из сумки.

– Ешь.

Она грызла луковицу по дороге и рассуждала. Если не возрождать Катин Яр, оставить деньги – как раз хватит, чтобы ребятенка спокойно поднять. Ведьма вытерла глаза, слезящиеся то ли от лука, то ли по какой другой причине.

Улыбающийся Шенье, расспрашивая встречных теток, от каждой удостоился ответной улыбки. И им без труда указали дорогу к знахарке и повитухе. Домик ее, обсаженный ноготками и чернобровками, выглядел чисто и опрятно, и это показалось Агле добрым предзнаменованием.

Они вошли. Передав Агле повитухе на руки, Шенье остался на крыльце, белозубо скалясь, болтать с соседками.

Повитуха стояла спиной к печке, над которой, пряно пахнув, сушились травы. Сложила на груди морщинистые руки с потрескавшимися желтыми ногтями и внимательно смотрела на Агле. После, уложив ее на лавку, копалась в пещере между ее раздвинутыми ногами, бранясь и покрикивая, если ведьма неловко шевелилась или пробовала сдвинуть колени.

Засопела. Бросила женщине:

– Юбки опусти.

И стала мыть руки в тазу, капли воды звенели и стучали о деревянные стенки.

– Ну, вроде есть дите. Глубоко нащупала. А чего, извести хочешь при таком муже-красавце?

– Он не муж...

– А-а... – протянула повитуха, хмурясь. – Зашарила на полках среди полотняных мешочков. – Травки у меня есть, в бане еще попаришься...

– Нет!!! – выкрикнула Агле, брызжа слезами из глаз.

Андре вбежал, убедился, что ведьму не убивают, и уставился сердитыми блестящими глазами на старую тетку.

– Так чего приперлась тогда? – хмыкнула та. – Рожать еще рано.

– Убедиться, что он... он...

Агле зарыдала, размазывая слезы по щекам. Жалко дрожал подбородок. Колени подогнулись, она шлепнулась на ближайшую табуретку и раскачивалась, подвывая, спрятав под себя ладони.

– Он тебя что, бьет? – повитуха, вытирая ей лицо передником, покосилась на Шенье. – Живой ребенок, не делся никуда, сам с фасолинку, а вцепился крепко. Если что какое – так живот схватит, кровить станет, а этого ничего нет. Мутит, тошнит по утрам, девонька? От этого тоже травки есть. Крапиву запарь на молоке...

– Я знаю... – Агле протянула тетке долгею.

– Да мне сдачу с таких денег откуда взять?! – цепко сверкнули глаза из-под бровей.

– Не надо сдачи. Просто забудь, что я вообще к тебе приходила.

Оставив золотой на табуретке, горбясь, Агле вышла.

Во дворе Шенье наклонился, сорвал цветок и приколол к ее рубашке. Агле глянула на красавца снизу вверх. Марлезонец крепко, хотя и бережно, обхватил ее плечи:

– Мы сейчас пойдем и обвенчаемся.

– Что?

– И не спорь. Юрген мне в этом походе смерть напророчил. Он редко ошибается. Так хорошее тебе и ему, – Шенье погладил живот Агле, – напоследок сделаю.

Усмехнулся:

– А то если будешь так долгеи швырять – разоришься ведь. Не вскидывайся.

Надавил на плечо.

– У меня дома кое-какое имущество есть. И здесь майном не обижен. Рошаль сделает все, чтобы овдовев, ты эти деньги получила. Я распоряжение дам. Не для себя – для него.

Ведьму трясло. Она подняла на Андре налитые слезами глаза, плохо видя и его, и все вокруг. Видение ударило под дых, как и всегда.

...Яркая искра сверкнула под углом двери, белокурый Береш потянулся туда. Но Шенье успел раньше, наклонился к золотой нитке, застрявшей в щели между плитами. Дверная створка качнулась. Прятавшийся за ней человек обрушился на комтура, взмахнув кордом, пролетел между охранниками и скачками понесся вниз по винтовой лестнице. Юрген подхватил истекающего кровью Андре. Нель метнулся взглядом между ним и убегающим Гнатом...

И на кривой не объедешь! Или все-таки можно? Ведь это еще не сбылось.

– Пошли, душа моя, – Шенье сказал это совсем иначе, чем когда-то Береш, и повел Агле под локоть, выцепив взглядом остроконечную высокую крышу храма между низенькими постройками.

Ведьма удержала его за руку:

– Только если ты поклянешься. Не быть со мной, как с женщиной.

Он взглянул на Агле сверху вниз, со странным выражением – жалости и сочувствия – в глазах и покрутил головой:

– Нет. Только как с сестрой.

В убогой лавчонке при храме Андре купил обручальные браслеты. Усадил Агле на скамью и пошел договариваться со священником.

Какое-то время они спорили, повышая голос, потом успокоились. Шенье подошел, крепко взяв за локоть, провел ведьму к алтарю. Из притвора выскочил мальчишка в блестящих одежках, подтащил табурет и, опасно раскачиваясь на нем, держал над женихом с невестой два венца. Сопел, высунув от усердия язык. Священник скороговоркой проговаривал положенные слова, задавал вопросы. Все для Агле было, как в дыму. В слезах. Не опирайся она на Шенье – упала бы. Наконец они обменялись браслетами и под мрачным взглядом Единственного пошли к выхожу.

– Что-нибудь еще? – наклонился марлезонец к ней.

– Если ты!.. Если ты... – Агле содрала браслет, как ядовитую лиану, замахнулась бросить, но только спрятала в поясную сумку к деньгам. – Поклянись! Вот прямо сейчас! Что никто никогда не узнает об этом. Особенно Юрген.

Шенье поднял раскрытую ладонь:

– Клянусь! Узнает только Рошаль. А он стряпчий, им положено уметь держать язык за зубами.

Ведьма шла, ухватившись за локоть Андре и надеялась только, что это безумие наконец-то кончится. Но в Ратуше на нее налетела восторженная Майка. «Счастливый жених» как-то стремительно потерялся, а долговязая поволокла подружку в темный уголок, за развалы брошенной кое-как тяжелой мебели. Расстелила на пол плащ. Плюхнулась сама и ведьму за руку потянула.

– Он... Он был... мы с ним были! Ну, как муж и жена!.. – девица вопила, почти не сдерживая голос. Или Агле так казалась. Она покрутила пальцем в звенящем ухе.

– Ты чего такая смурная? – прицепилась долговязая. Ткнула в огромный синяк у Агле на груди: – Тебя что, побили?!

– Упала, – хрипло отговорилась та.

– Ой, ты где была? Ты же все самое интересное пропустила! – опять заверещала Майка. От нее воняло вяленой колбасой. Ведьма сглотнула слюну. – Ты с раненными застряла, да? А мы в первых рядах. Неля Юрген... князь Вакарас послал с поручением, а я за ним. Думала, меня лошадь сбросит! Ой, волнительно как... – она притиснула руки к вздымающейся груди.

Агле и не хотела бы смотреть, да смотрела в Майкиной голове, как утром накануне барон Нель Береш скачет к городской стене.

Но до этого был погреб сожженного трактира на полдороги между лагерем повстанцев и Састиной. И Майка вешалась на барона, ревя в три ручья.

– Тебя там убьют! Я тебя не пущу, слышишь?

Долговязая изо всех сил саданула ему в грудь кулачками. Глухо зазвенела под жупоном кираса. Нель поймал руки девчонки за запястья, чтобы не поранилась, а рот заткнул поцелуем. И покосился в сторону.

В погребе стояла утробная тишина. Такая глухая, что закладывало уши. Сквозь узкий продух светил солнечный луч, в нем плясали пылинки. И вместе с лучом точился, перебивая аромат вяленых колбас и вина, запах гари. Даже отсюда, из руин придорожного трактира в паре верст от столицы видно было, как горит Састина. Небо над ней наливалось нехорошей рыжей кровью, пластало ветром дымы.

– Ты мне что обещала?!.. – оторвавшись от Майкиных губ, прошипел белобрысый Нель. – А то иди, князю Юргену признайся, кто ты есть. И проси позволения меня всю войну под юбкой держать.

Майка всхлипнула и присела за большой бочкой в углу, закрывая лицо ладонями. Ар Береш залез следом. Стал гладить ей опущенные плечи.

– Дуреха моя рыжая... Назад езжай.

Легонько подтолкнул долговязую пониже спины.

Та смотрела с высоты седла, как Береш скачет по голому полю к Золотым Воротам и по привычке все ищет слева взглядом маленького оруженосца на мохноногой кобылке. И, верно, злится, что не находит, и облегченно вздыхает, что его нет...

И галопом погналась за Нелем.

Двухъярусные ворота с аркой, прикрытой бревенчатым подъемным мостом, росли, закрывая небо. В обе стороны от ворот крыльями расходились сложенные из дикого камня стены, пуще цемянки притертые собственной тяжестью. Поверху шло деревянное с двухскатной крышей забороло.

Было в стенах четыре уровня огневого боя. А сколько мушкетов и самострелов целилось сейчас в подъезжающих из бойниц, и думать не хотелось. И все сильнее примешивалась к запаху гари вонь нечистот и гнилой воды из широкого, давно не чищеного рва.

Над воротами на выдвинутой вперед деревянной балке в трех человеческих ростах над землей болтался висельник. Сверху его полили смолой – чтобы подольше не гнил и вороны не клевали. Но из-под черных потеков трепались развеваемые ветром, не потерявшие ярких цветов одежды кнехта с многочисленными разрезами.

А вот сапог не было – сапоги вещь полезная, немалых денег стоят и удавленнику ни к чему.

Майка зажала бы рот рукой, но боялась отпустить поводья. Нель перед ней с трудом удержал рвущуюся из рук хоругвь на прочном длинном древке. Казалось, всадник, вышитый по белому с лиловым шелку, не желал остановиться.

Барон поднял рог и подул. От хриплого звука вороны сорвались с крыш и с траурным карканьем метнулись в сторону леса. Майка окоротила присевшего на задние ноги конька.

– Кто такие? – заорали со стены. – Чего надо?!

– Письмо у меня!

– От кого?!

– От ара Юргена князя Вакараса! – Нель качнул хоругвью.

– Так он же помер, – растерянно охнули наверху.

– Счаззз!!! Ну, и что ты застрял? Чтоб через час был ответ!

Вниз, судорожно извиваясь, пополз вдоль кладки шнурок. Береш, отважно двинув лошадь в ров, привязал к нему свиток с печатью, и когда тот взлетел наверх, снова огласил местность ревом лося во время гона.

И, оглянувшись, увидел Майку...

– Как он орал! – возопила та. – Утро без того выдалось мама не горюй. Легион до рассвета подняли. Два часа гнали без роздыху. Остановились в виду столицы. В придорожном трактире. Не в том, а в целом. Постояльцев выперли. Дом и службы – под штаб и лазарет. А вокруг укрепленный лагерь. А трактирщик таскался следом и со смурной рожей доски и бревна свои считал. Ну, Шенье отправили конным дозором вокруг города. Разведку на тракты от Довра и Ауле. И пошло месилово. То есть, того, обсуждение диспозиции. Когда доругались, подали условный знак горожанам цветными дымами. Трактирщик взвыл по поленницам и скирде. Ну и письмо составили, что после Нель к стене повез.

– А что в нем было? – Агле хрипло откашлялась, стараясь в сторону Майки не дышать.

– Ну... – долговязая повела плечами. – Много всего. Дескать, Юрген князь Вакарас, простив предательство и свою пролитую кровь, явился в любезный ему город, дабы примирить горожан и законную власть в лице претора и архиерея Састинского, чтобы взаимные обиды и уроны не чинились далее. Как владелец вотчины, в коей лежит Састина, и власть от Бога, требует князь немедленно открыть ему городские ворота и вступить во взаимные переговоры, где он будет третейским судьей. И кто замирится, тот будет награжден. А кто посмеет выступить против, тот есть бунтовщик и вор и... Ну, того, – Майка чиркнула себя по горлу. – И хотя стены у стольного города каменные, но противу пушек им больше двух суток не устоять. В общем, тягомотина и местами вранье. Но ведь главное что? Главное, чтобы поверили!

– Поверили?

– В основном.