Текст книги "Соната Ужа (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 29

1492 год, июль. Обитель Дьена, Састина

Лес сменялся редкими полянами, поросшими желтушником и душицей, краснела ягодами рябина, врастали в небо сосновые стволы. Над всадниками висела тишина. Ни топота, ни крика, ни конского ржания. Только небо неожиданно разлилось сквозь сосны багрецом, расплавленным золотом, а слева синело: ночь нагоняла отряд. И вместе с ней сосны на песчаных взгорках сменило чернолесье: кривое, посеченное бурями, заплетенное хмелем и повоем, с редкими болотцами в ковре черники, с обморочно-сухим запахом багульника.

Лес сникал, врастал в землю – пока не сменился болотом с лозой на кочках и колеблющимися зарослями камышей и тростника. Над болотом густел, завиваясь прядями, молочный туман. Всадники казались призраками, летящими сквозь него. Поверху мерцал синеватый звездный свет. Тянуло сыростью.

Неожиданно кони пересекли дорогу, сбоку на повороте остался побитый ветром и временем т-образный крест. Еще одна рощица, овраг с журчащим ручьем на дне. Здесь они спешились, привязали коней и вслед за Юргеном стали продираться сквозь переплетение бересклета, крушины и шиповника. Навьи реяли вокруг, охраняя.

За кустами оказалась калитка в глухой, сложенной из дикого камня стене: неприметный вход в монастырь Дьена – место, где расположился Гнат.

Женский монастырь, посвященный Славящей Бенну, построенный прародителями Юргена, славился многими чудесами и в год принимал в своих стенах многих паломников и страждущих из мест ближних и дальних. А кроме того защищал юг княжества Вакарас от степных набегов из Торине и Хороола.

На укрепления Дьены не поскупились. И поскольку возводили его в месте низменном, то прежде всего укрепили подножие. В болотистый грунт почти вплотную друг к другу были вбиты дубовые бревна саженной длины, на которые поставили набитые камнями клети. Затем на клети уложили крупный бутовый камень, завершивший фундамент. Особенно глубок он был у башен – Соляной, Кузнецкой, Юрьевой и Рондоли.

Упряжка из двух коней могла в случае нужды затащить пушки на широкую стену, что увеличивало и без того немалую огневую мощь.

Ратников защищали прямоугольные печуры с тремя бойницами: средняя для пушек, боковые для лучников и арбалетчиков. Кроме отворов для подошвенного, среднего и верхнего боя стены имели навесные стрельницы для боя «косого» – держать под обстрелом ближние подступы к стене.

В единственных воротах был «захаб» – изогнутый проход, защищенный решетками и брамой, осложняющий противнику взятие крепости.

Изнутри к стенам пристроили кельи, а среди монастырского сада возвышался собор Славящей Бенну с колокольней, служащей еще сторожевой башней. В отдельных постройках располагались трапезная с дормиторием[2] над ней, скрипторий, библиотека, службы, аптекарский сад и монастырский пруд.

Замечательное место – и для молитвы, и для отдыха, и для обороны. Претор должен был чувствовать себя здесь неуязвимым. Словно улитка: панцирь снаружи и теплое, беззащитное брюхо изнутри.

Они пришли сюда убивать.

Сонно пискнула пичуга в мокрых кустах. Пахло сыростью и сеном. И в миг тишины хотелось вцепиться зубами – чтобы подлилась еще немного. Еще чуть-чуть.

– Мертвым внутрь хода нет, – прошептала Агле. – Они займутся теми, кто снаружи. И сделают так, чтобы никто не пришел Гнату на помощь.

Князь Вакарас коротко ответил:

– Ладно.

Неслышно повернулся в скважине ключ. Не скрипнули смазанные салом петли. Зашуршал ветками ночной ветерок, удачно заглушив всхлип умирающих часовых.

Темные силуэты растворялись в ночи. Здесь и сейчас были почти только вакарасцы. Им не нужно было объяснять, что делать и куда идти. Планы монастыря были изучены еще накануне, у руин замка, все говорено и переговорено. Каждое движение, каждый ход, варианты – если что-то пойдет не так. И еще до того любой из полутора сотен мог бы пройти Дьену с завязанными глазами.

Они вырезали крыжаков без ненависти и без жалости. Никого не оставляя в живых.

– Вот и встретились, сестра.

– Вот и встретились, брат.

Хрупкая женщина в тяжелом плаще-велеисе, накинутом поверх облачения, величаво вскинула голову. Зеленые глаза с ненавистью обвели вошедших. Гражина перешагнула через тело заколотого крыжака и села на тяжелую скамью у стола, подперши ладонью острый подбородок. Было ясно, что больше она ничего не скажет.

Агле зацепилась за мертвеца взглядом, считая бурые пятна на грязно-белом плаще. Подумала, что мертвые всегда лежат неловко, неестественно, и оттого хочется их повернуть, уложить поудобнее. Даже не знающие смутно это понимают.

Келья настоятельницы в грубом чадящем свете факелов казалась особенно неприглядной и голой: стол из горбылей, две деревянные скамьи, узкая кровать с сенником, в изголовье на белой стене черный трехконечный крест.

Нервюры, сходящиеся в узел над головой. Распахнутые настежь полукруглые двери. Охрана встала по обе стороны от них.

Юрген остался стоять. Береш с обнаженным мечом застыл за спиною князя. Шенье склонился, грея руки над жаровней. Криво улыбаясь. Огонь озарял горбоносый профиль.

– Я пришел за претором, – сказал Юрген. Гражина осклабилась. Князь дернул плечом:

– Тебе придется ответить.

Он достал нож и резко дернул сестру на себя за одежду. Гражина глухо охнула. Но Юрген лишь разрезал шнурок с крестом и ладанкой у нее на шее. Протянул за спину:

– Проверь.

Руки Агле дрожали, когда она лезла в мешочек и при дрожащем свете жаровни разглядывала скученную прядку собственных волос. Ведьму душили рыдания. Сунув ладанку с волосами в поясную сумку, она опустилась на колени, прижимаясь к тяжелой руке князя лицом.

– Можешь больше не бояться, – сказал он. Ведьма задохнулась от нежности.

Яркая искра под углом двери внезапно привлекла ее взгляд. Похоже, не только ее. Нель шагнул туда, но Шенье успел раньше, наклонился к золотой нитке, застрявшей в щели между плитами. Дверная створка качнулась. Прятавшийся за ней человек обрушился на марлезонца, взмахнув кордом. Проскочил между охранниками и скачками понесся вниз по винтовой лестнице.

Юрген подхватил истекающего кровью Андре. Береш метнулся взглядом между ним и убегающим Гнатом и кинулся догонять. Стражники с топотом бежали впереди.

Агле словно раздвоилась. Ладони ее прижимали к ране Андре свернутый бинт, губы шептали затворяющее кровь заклинание – хотя она понимала уже, что муж мертв...

А душа над крутыми ступеньками вслед за погоней слетела в бесконечную библиотеку. Там оказалось пусто и темно, только в узкую полосу между створками двери, словно дразня, светила свеча в стеклянной чашке. Из двух дверей, выводящих в соседние помещения, одна была заперта на засов, у второй стояла охрана. Значит, из библиотеки Гнат выйти не мог.

Шума караульные не слышали: должно быть, только сначала Луций Сергий бежал стремглав, а потом крался – и сгинул. Между массивными книжными шкафами, где и кошке не спрятаться? Под одним из поставцов, на которых лежали книги для переписывания? Среди свернутых пергаментов на полках?

Теперь уже четверо обыскали помещение – с тем же малозаметным результатом. Где? Где?!!

На мгновение ведьма вернулась в тело, когда руки Юргена легли поверх ее, надавив. И снова оказалась в пыльной библиотечной темноте.

Тяжелые книги на одной из полок были сдвинуты, в полутьме беспорядок сперва не привлек внимания барона. Но когда тот стал планомерно осматриваться, то заметил.

Безжалостно смахнув драгоценные фолианты, нашел рычаг, потянул, и часть стены вместе с полками отъехала.

Гнат валялся в низу крутой лестницы на крышке круглого люка, без памяти, левая ступня была вывернута – должно быть, сорвался со склизких ступенек и потерял сознание от боли.

«Все же Бог есть, – с помощью стражей втаскивая его наверх, выдохнул Нель, – ведь не случайность – ушел бы…» Агле услышала.

Они лежали на паперти рядом: мертвый Андре и претор в беспамятстве, и по обе стороны от них стояли князь и Гражина, связанная, с заткнутым ртом, но не потерявшая ни капли гордости. Только слеза стекла с глаза, блеснув в лунном свете. От ветра, должно быть.

Ветер расходился так, что плясали деревья. Тяжелые врата собора Славящей Бенну скрипели и ерзали. Над ними на балке раскачивался фонарь.

Нель решился тронуть князя за руку:

– Что делать?

– Андре с собой.

– А этого?

Голова Юргена повернулась, как у механической куклы. Он тылом ладони попытался стереть со щеки присохшую кровь, оцарапался железной чешуей перчатки, сморщился, сплюнул.

– Повесьте над воротами.

– Храм все-таки… – подал голос кто-то.

Князь глянул так, что никто больше не посмел перечить. Даже вечно упрямый Береш. А уж Агле тем более.

Андре Шенье, члена командорского совета «Консаты», отпевали в Архикафедральном соборе Састины. Стены до конца побелить не успели. Но запах свежей побелки мешался с ароматами ладана, воска и цветов. Цветы были везде.Охапками украшали стены, ковром лежали под ногами, обрамляли временный алтарь и деревянное, грубо раскрашенное распятие. Голову кружили запахи ноготков, бессмертников, цикоры и кипрея. Метался вместе с ветром, влетающим в дыры стрельчатых окон, задувающим золотые лезвия свеч.

Ведьма стояла в свите Юргена, но с краю, поближе к колонне, чтобы было за что ухватиться, если нахлынет внезапная тошнота. Здесь было и не так жарко от толпы и свеч.

По обычаю Агле сейчас обязана была голосить, рвать на себе волосы, кидаться на гроб, показывая всем, что она любящая жена. То есть, вдова. Но из уважения к Шенье не собиралась лицемерить. Вполне достаточно, что о ее браке знает Рошаль. Другим не нужно.

Задумавшись, она не заметила, что призрак Шенье встал рядом. Просто сквозняк вдруг стал чуть холоднее.

– Я не мог уйти не попрощавшись, – просто сказал он. Помолчал, улыбнулся: – И не мог пропустить свои похороны. Красиво, лешак побери! Но на мой вкус, так слишком пышно.

– Похороны не для мертвых – для живых, – повернула к нему голову Агле. – Чтобы хоть как-то искупить свою вину.

Рука Андре невесомо накрыла ее руку:

– Скажи ему, князю: ничего искупать не надо. Я ни о чем не жалею. И все равно пошел бы туда с ним. Что они сделают с телом? – спросил деловито.

– Рошаль сказал, что забальзамирует после отпевания. Повезут сначала в Ауле, а оттуда на паровом фрегате «Рюбецаль» на родину, в Марлезон, похоронить в родовом склепе.

– Каннуокская техника бальзамирования потрясающая, тебе бы напроситься к Рошалю в помощники. Как для лекаря, было бы очень интересно. Но в твоем положении... – Шенье скользнул по стройной фигуре Агле взглядом. – Не стоит, пожалуй. Он Юргена?

Ведьма кивнула.

– Счастливец, – ухмыльнулся Шенье. – Скажи ему еще, что он мне как брат. Всегда. Даже там.

Он посмотрел в верхний угол за алтарем.

– И пусть осторожнее будет на своей холерной коронации. А ты... ты очень красивая.

Еще раз легонько сжал руку Агле там, где должен был находиться брачный браслет. И пропал.

Невзирая на укоризненные взгляды, она протолкалась к выходу. Спустилась к мосту и стала смотреть на серую сморщенную воду. Сегодня предстоял еще прием у нового бургомистра. А послезавтра – коронация. Господи, как Юрген это выдержит?

В Састину уже съезжались с верноподданническими чувствами и выражением почтения ближайшие князья и бароны с чадами и домочадцами. Как кровь проливать – так ни одного из них не было…

Тянулись в столицу возы с бочонками вина и корзинами снеди. Руины укрывали коврами и стягами. Из уцелевших сундуков извлекались лучшие одежды.

Интересно, что Андре имел ввиду, говоря, что князю на коронации следует быть осторожным? Предупреждал о чем-то конкретном? Или вообще о незавидной участи короля?

Сердце Агле молчало. Голоса из гримуара – тоже.

Она швырнула с размаху камешек, проследила, как тот «печет блинчики» на воде. И кинула за ним следующий. Камешек подпрыгивал, и в поднятых им брызгах сверкнуло солнце.

[1] Дормиторий – общая монастырская спальня.

Глава 30

1492 год, июль. Састина

День прошел в суете и вечер наступил неожиданно. А с ним и час коронации. Шествие медленно всползало на Золотую Горку между старыми липами и тополями, дающими густую тень. Иначе пережить летний зной даже в это время было бы тяжко. Шпили ратуши и Архикафедрального собора золотило солнце, заходя за спинами, стреляло зайчиками по глазам. А спереди над горкой разворачивались, тяжело повисали над городом грозовые тучи, сизые и лиловые, тянули к земле серые щупальца дождя, завывал ветер, несло пыль, обломки веток и сухие листья.

Агле только надеялась, они войдут в собор до грозы. Она ехала в торжественной процессия едва ли не за спиной Юргена, рядом с Рошалем, не на забубенном коньке, а на высокой белой кобыле, по крупу которой тянулся голубой с серебряной вышивкой плащ.

Та самая кучерявая девчонка, что в детстве носилась без седла и стремян, обхватив конские бока ногами.

Ведьма сейчас словно светилась вся нежно-розовым, и мужчины выворачивали головы в ее сторону. Она спросила об этом голоса из гримуара, но те только смеялись.

Агле поймала глазами спину князя: он был в доспехах, при оружии, тяжелый от золотой вышивки плащ коробом стоял за спиной, спускаясь на круп фриза с гладкой, как черный атлас, шерстью.

Ведьма мельком подумала, почему кони не чураются оборотней, не шарахаются от князя, от нее. И поняла, что те, верно чувствуют разницу между звериным у человека внутри и зверским. Она обвела глазами свиту и толпу по сторонам, в которую щедрыми руками бросали на перекрестках медь, и нищие бились за каждую монетку, едва не попадая коням под ноги.

Свита была пышной: меха, паволоки, алтабасы, натертое железо броней.

– Пиетет, – словно услышав мысли Агле, наклонился к ней законник. – Чтобы каждую мелочь запомнили и детям и внукам пересказали, что были причастны к чему-то важному.

Поймал летящий из толпы цветок, сунул за ухо.

К ним, раздвинув широкой грудью верхового толпу, присоединился знаменосец Юргена Береш. Сказал ехидно:

– Я бы корону спиртом протер, Анри, а то после Гната может быть заразной!

– Язык себе протри, – отбоярился Рошаль, и лицо, словно выточенное из мореного дуба, вдруг треснуло широкой искренней улыбкой. Отмахнувшись от барона, он вполголоса сказал Агле – все равно за шумом мало бы кто услышал:

– После коронации король обязан принимать просителей. Выполнять любое их желание. В рамках разумного, конечно. Ты не пропусти, попроси его стать восприемником для твоего сына.

– А если родится девочка? – ведьма качнула высокой прической.

– Не пропусти все равно.

Они проехали еще немного, кони в давке шли почти шагом, стражники теснили толпу по сторонам шествия – во благо самой толпы, чтобы не попала под копыта. Шелестели, хлопали знамена, ревели рога. Ветер разгулялся не на шутку, и Агле прикрылась меховым широким рукавом, чтобы пыль не попала в глаза.

– Но там же половина Састины построится в очередь или даже вся!

– Ну, – Рошаль пожал плечами, звякнула укрытая под жупоном кольчуга. – Многие дела мы вполне способны решать без короля. Отсрочить или скостить долг по займу, освободить от налогов на срок, разобрать земельные и имущественные споры.

– Тебе за это хоть платят? – ведьма усмехнулась.

Анри хмыкнул:

– Стряпчих, конечно, всех до одного считают сутягами и скаредными жлобами, но да, сегодня работаю совсем бесплатно. Орден вполне щедро оплачивает мои труды, чтобы я себе такое позволил. Я обеспечу тебе местечко в начале очереди.

Торжественная процессия ненадолго остановилась у ратуши. Бургомистр на ступеньки вышел загодя, упрел, но все одно аж подпрыгивал и тянул шею в меховом воротнике… Он обязан был вручить будущему королю ключи от города, и не ритуальные, а самые настоящие. И подать ритуальный кубок с вином – на счастье будущего правления.

На подъезде Сивый Береша ударил копытом в выбоину мостовой, смачная плюха грязи украсила парадные штаны благородного ара. Ар выругался сквозь зубы. Кобылка Агле шарахнулась, Рошаль ухватился за недоуздок, удерживая. Ведьма лишь рассмеялась. Огляделась сверху.

Бургомистр стольного града (не багровый от зноя, а почему-то бледный) в обрамлении лавников [2] и цеховых старшин сошел с крыльца князю Вакарасу навстречу. Был он выбрит, умыт и одет безвкусно и дорого: шитое крученой нитью сукно, бобер вокруг запястьев и мощной шеи.

Свита Юргена тоже не в грязь лицом ударила, украсив одежды либавскими голубыми горностаями и рудвенскими соболями… Тут Агле подумала еще, куда запропала долговязая подружка Майка, почему Нель не взял ее с собой? Побоялся, что Юрген обратит внимание?

Витольда графа Ауле и Рушенец на коронации не было. Взяв Рудву, он поднял каторжников Иссолья и сейчас воевал на юге, добивая не сдавшихся приспешников претора Гната. И о бегстве дочери на войну, похоже, еще не знал. Повезло Майке.

Задумавшись, ведьма пропустила и лобызания, и парадные речи. И лишь когда что-то зазвенело, вернулся к реальности. А бургомистр лапищами в кожаных перчатках как раз стаскивал с предупредительно протянутого подноса древний, тяжелый, исчерна-серебряный кубок, по тележному ободу усаженный лалами, крупными, точно ногти здоровяка.

Закатное солнце вперилось в самоцветы, и те сверкнули недобрым прищуром – как глаза Гражины.

И словно ледяная игла воткнулась ведьме в позвоночник. Внутри отрава!

Подскакать и будто случайно толкнуть князя под локоть? Агле увидела – точно это уже случилось, – как кубок вздрагивает, и белый бархат княжьего жупона пятнает цепь алых капель, похожих на кровь.

Предзнаменование. Дурнее не бывает. Леший! Будто мало они пролили этой крови. Но в минуту примирения и признания… Да и толпа... слишком густая!

Лисьи глазки бургомистра уставились на ведьму со страхом и сомнением. Словно он понимал, что Агле знает.

Она коленом толкнулась в колено Рошаля:

– Пусть не пьет! Не вино отравлено, сам кубок!

Нель Береш, услышав, послал коня вперед, расталкивая толпу конской грудью, смачным словом, а иногда и плетью. Анри сжал руку ведьмы, заговорил:

– Девочка, спокойно. На магистра яды не действуют. Это часть плюсов инициации. А вот этого дурака я останавливать не хочу. Решил спасать князя – пусть спасает. Не успеет, скорее всего.

– Даже без магистерского кольца не действуют?

– Даже без кольца.

Агле захихикала. Она смеялась все громче, так, что к ней уже стали оборачиваться. Береш успел подъехать и шепнуть что-то на ухо князю. И тут же стражники в мисюрках и гербовых коттах поверх кольчуг поволокли незадачливого отравителя наверх. Юрген неколебимо стоял на ступенях ратуши, сжимая рукою в латной перчатке тяжелый опустевший кубок.

А ведьма все смеялась. И тут хлынул дождь.

Все торжество шествия сбилось напрочь. Люди разбегались под крыши и под деревья. Благо, до Архикафедрального собора было площадь перейти.

Этот кипящий, вскипающий пузырями на лужах, весело скачущий грибной ливень словно смыл всю боль, все коварство, все раны, послужил для Састины очищением и приветствовал нового короля.

Архиерей Састинский вместе с прочим священством, мокрые, как цуцики, вышли по традиции на крыльцо, и ливень едва не смывал их вниз вместе с глинистыми потоками воды. Парадные облачения утратили лоск, липли к телу, с митр текло, руки скользили на тяжелых посохах. А Юрген взбегал по ступенькам легко и уверенно, и зелень его глаз, должно быть, светила через грозу.

Рошаль у парадного входа задерживаться не стал, протащил Агле через боковой придел, зная все пароли для стражи, отыскал полотенце и вручил ей, чтобы вытерла руки и лицо.

– И волосы, волосы вытри! – как заботливая тетушка, бухтел он. – Ты на моей ответственности, не дай Единственный с Сыном, простудишься – Шенье меня с того света достанет. И сожрет.

Устроил Агле на одной из передних скамей и отправился к остальным, подмигнув:

– О королевских дарах не забудь!

Гроза промелькнула быстро – не успела начаться собственно коронация. Небо над Золотой Горкой, налитое драконьей кровью, золотыми сполохами, сияло сквозь витражи, и цветные пятна и блики бегали по собору, лаковым скамьям, золотым и серебряным окладам икон, статуям и паникадилам, пятнами ложились на выстеленную цветами дорожку.

Становилось жарко от сотен свечей и дыхания. Агле сбросила плащ. В присутствии Юргена ей было светло. Он стоял так близко, что ведьма, казалось, могла коснуться князя без усилия. А нерожденное дитя из ее чрева словно тянулось к отцу.

Вот бы князь взял Агле за руку, посмотрел в лицо!..

Но он стоял лицом к алтарю и клиру. А ведьме оставалось только мечтать. И ей казалось, что в соборе – как в заповедном лесу – не было никого, кроме них троих...

– Просыпайся, счастье проспишь, – осторожно толкнул ее в плечо Рошаль.

Священства уже не было. Не то отправились сушиться, не то заедать неприятности. А ведь должны будут еще присутствовать на ночном пире.

– Там и объесться недолго, – Анри засмеялся и за руку повел ведьму в небольшую очередь, вытянувшуюся к стоящему на возвышении князю.

Агле подняла голову, и горло отчего-то сжало.

Теперь уже королю.

Она наконец позволила себе смотреть на Ужа открыто и прямо, а не украдкой, не из-под ресниц. Шенье любил повторять, что и кошка имеет право смотреть на короля. А она не была кошкой. Она была человеком, что шел с князем рядом весь мятеж, открыл для него ворота в Навь, помог победить. Сполна расплатился за короткую службу его сестре. Да и никогда не предавал его.

И то, что сейчас между ними – это больше чем любовь. Это братство – с Юргеном, с Шенье, с Рошалем, даже с упрямым и местами злым бароном Берешем. Агле заслужила право быть одной из них. И уважать себя.

Мысли мелькнули и пропали, потому что любимый человек стоял перед ней в сиянии. Не заката – тот догорел, не свечей – пусть те горели и ярко. Он стоял в сиянии своей храбрости и ее любви. Он почти не изменился за это время – с того первого раза, как Агле увидела его на площади на помосте, перед льстивыми, трусливыми, злыми судьями.

Разве что складки в углах рта и на переносице стали глубже, а рот жестче. Да лоб перечеркнула сделанная в форме ужа бронзовая корона.

Но все той же листвяной зеленью горели глаза. Широко были расправлены плечи. И князь... король твердо стоял на ногах. Весь в белом, с массивной гривной на груди – камни в ней тоже горели зеленым. Меч у бока, а кольчуга спрятана под жупон.

Он был королем и оставался воином. И Агле любила его еще сильнее. Так сильно, что невольные слезы выжимало на глаза. Она ни о чем не жалела, разве о том, что тогда Майка с Нелем спасали его от казни, а не она. И если бы ей разрешили что-то изменить – она бы прошла тот же самый путь вместе с Юргеном.

– Иди уже, – толкнул Рошаль ее в спину. – Дома будешь спать.

И она пошла.

[1] Мисюрка – остроконечный шлем.

[2] Лавник – должностное лицо городского магистрата.