Текст книги "Соната Ужа (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Соната Ужа

Глава 1

1492 год, май. Тракт Дьена – Састина

– Кто ваш князь?

– У нас нет князя.

– Неправда! Над каждым есть князь.

Агле, ведьма из Катина Яра, открыла глаза. Резко села и долго выдыхала, ничего не видя в темноте, пока вещий сон расплывался и блёк.

Майская ночь висела над землей – пахучая, душистая, как волосы, укрывающие лоно. И такая же теплая. Скрипели кузнечики, вдалеке расхохоталась сова.

Агле передернула лопатками, отлепляя влажную рубаху. Погладила мох, на котором спала. Только снов стоит бояться. А в лесу весной не выживет разве что глупый или ленивый.

Глаза постепенно привыкали к темноте. Вот уже стали видны стволы деревьев на фоне чуть более светлого неба, словно в шубу, кутающегося в тяжелые облака.

Вот тягуче скрипнуло дерево – они иногда скрипят сами по себе, без ветра. Где-то капля шлепнулась на лист. Звезд видно не было, чтобы узнать, точно ли наступила полночь. Но голоса из дедова гримуара вряд ли сильно осерчают, если Агле ошибется в ту или другую сторону. А до висельника всего поляну перейти. Вон он качается на вытянутом дубовом суку. Дубу полегчает, если мертвеца снять.

Для казненного все равно – «тау» или «глаголь», но знающий знает: удачу в воровстве приносит только рука повешенного. Сельцо Агле никогда больше не будет голодать. Если когда-нибудь воскреснет.

Беда пришла в Катин Яр хрустальной ночью в конце декабря, когда волки порезали всех овец. Часть туш они оставили, можно было свежевать и есть. А еще спасал перевоз. Но к середине января ударили морозы, река встала, и по ней можно было ездить туда и сюда, не ища парома.

Мороз сделал снег гладким, и в сельцо по укатанной дороге явился сборщик налогов, квестор Синедриона, с крыжаками. Эти оказались хуже волков, отобрали все подчистую. Квестор еще бил деда Романа, деревенского старосту, пытая, кто у них князь и почему вовремя не платят десятину. А он, квестор, сам не намерен ноги ломать, пырясь в эту глушь.

Под конец сборщик швырнул мешочком проса деду в лицо от щедрот. Дерюга разорвалась, просо просыпалось на земляной пол избы. Дед сгребал его ладонями и плакал.

Уже тогда они мешали муку с опилками, чтобы хватило на подольше.

В феврале начались снегопады. Охотники не рисковали выбраться в лес, чтобы не потеряться в метели, а которые рисковали – возвращались без добычи или не приходили вовсе. Наступил голод. Подъедали солому со стрех и мох с колодезных срубов. Маялись животами.

Первыми отошли младенцы и старики. За ними – тяжело – мужчины. А к первой траве в Катином Яре остались только Агле да дед Роман.

Последние полтора месяца провела девушка в полузабытьи, почти не вставая с лежака. По ночам ей снились сны – странные и страшные. Черная книга. Чьи-то голоса. И сидящий на жерди для сушки трав седой филин с оранжевыми глазами.

Дед кутал Агле. Отпаивал ее крепкими травами. А раз поднес тетеревиный бульон. Ни до, ни после не пробовала девушка вкуснее. Он разгонял кровь по жилам, а желудку возвращал почти забытую легкую сытость. Но разбудить ее толком так и не смог.

Разбудило солнце, жарким пятном упавшее в открытую дверь. И холодный воздух, влезший под вонючие овчины. Вставалось тяжело, кости ныли, как у старухи. Но потом Агле расходилась, а суп из крапивы и сныти с волокнами мяса согрел и добавил сил.

Агле умяла миску и попросила еще. Дед Роман запрещая покачал головой. За зиму он почернел и похудел, напоминая лесного идола. А волосы, стриженные под горшок, и длинная борода стали вовсе белыми.

– Мое время пришло, – сказал он. Указал на туго набитую сумку на лавке. – Там все, что тебе понадобится в дороге. В другие хаты не заглядывай. Заберешь мою силу – уходи отсюда.

– Я боюсь.

Дед притянул Агле к костлявой груди. Обрядил в кацавейку с лысыми беличьими хвостами. Привесил к поясу тяжелый нож. И полез ногами под свод подпечья, скрываясь до половины. Он кряхтел, лежать было неудобно. Агле же, пользуясь минуткой свободы, выскочила на крыльцо.

Хаты в сельце стояли унылые, хмурые. Вокруг ни живой души. И дым не шел. Зато отчетливо смердело тленом.

Агле, качнувшись, ухватилась за приставленные к стенке вилы. С ними вернулась в хату.

– Де-ед! Ты же спасти их мог! Филином оборотиться, к добыче дорогу показать. Хоть мышей принести!

Дед закряхтел и заперхал из-под печи:

– Я и носил. Тебе.

– А они?

Он подтянулся на локтях вперед:

– Ох и дура ты, Агле. Учил-учил тебя уму-разуму, а что воду в ступе толок.

Роман сложил ладони ребрами и растопырил пальцы:

– Вот так знающие видят мир.

Схлопнул ладони до узкой полосы:

– А вот так – остальные. Ползут колеей, в которой им привычно и удобно. А все, что их пугает – стараются уничтожить. О себе думай. Выживай. Заступника ищи, для которого нужда в твоем даре будет сильнее страха перед ним. Тогда только спасешься.

Он опять раскашлялся:

– Водички дай.

Агле нагнулась, протягивая надколотую чашку. Дед пил медленно, со смаком, капли кропили рубаху и бороду.

– Думаешь, окажи мы себя, выручи – нас обнимать бы кинулись? Да сразу бы и убили, забыв все добро. Ты драгоценность, тебя я должен был спасти. Оттого и в дрему погрузил, чтоб селянам на помощь не кидалась, золотое сердце. Прими силу, возьми меня за руку.

– Не хочу, – Агле разревелась.

– Внученька, любушка. Не возьмет меня смерть. Мучиться буду, криком кричать, – молил дед, добавляя власти в голос, так что девушка клонилась былинкой под ветром, пока пальцы не соприкоснулись. – Скажи, что по доброй воле берешь!

Власть ушла.

– Деду!

Вилы стукнулись об пол, заточенное острие попало в плечо Роману, на рубахе расплылось кровавое пятно.

– По доброй воле беру! – крикнула ведьма так, что охрипла. Сухой кашель разодрал горло. И пока она пыталась вернуть дыхание, дед Роман отошел.

Агле выбросила вилы за дверь. Вытащила деда, словно невесомого, из-под печки. Уложила на лавку и сама легла рядом, обнимая. Солнце сдвинулось, и в хатенке стало темно.

Девушка стряхнула воспоминания, как звери отряхивают воду, затолкала подол юбки за пояс и полезла на дуб, босыми ногами нащупывая выступы и неровности коры. По суку добралась до висельника и обрезала веревку. Повиснув, спрыгнула вниз с ним рядом.

– Я похороню тебя. Но возьму плату.

Тело молчало.

Агле дотащила его до бревна, присмотренного загодя, и положила на мшистую поверхность правую руку покойника. Тяжелый нож легко отделил иссохшую плоть и кости. И вожделенная пясть оказалась у ведьмы в руках. Кисть почернела, скрючилась, высохла до погремушечного щелканья и ничем не пахла.

Разделить бы ее на фаланги, растолкать в разные места, а часть и продать знающим людям, как нашептали голоса. Но жадность одолела. Ведьме хотелось все. Всю ее силу.

При свете гнилушек Агле грубыми стежками суровой нити зашила кисть висельника в рядно и повесила на шею вместо оберега. А покойника схоронила в песчаной яме под бревном, забросав сучьями и ветками, тщательно присыпав лесным сором, чтобы не раскопали звери.

И убежала прочь, потеряв платок с головы, замурзанная, разгоряченная, потная, но донельзя счастливая.

***

Не стоило заходить в придорожную корчму, потерпеть бы до близкого города, но очень уж захотелось горячего. Подавальщица встречала Агле неприветливо и потребовала показать деньги, но обслужила, брякнув на грубый стол глиняную миску супа с зайчатиной и капустой и деревянную ложку, черную и глубокую. Суп был недосолен, но Агле ела так, что трещало за ушами.

Подавальщица принесла второе: ту же зайчатину с капустой, но уже в рагу, а еще кусок хлеба и кружку вина. Агле проглотила вино целиком, опьянев с непривычки.

Яростно зачесался правый глаз. Нет бы бежать сразу – девушка поскребла его и разморено прислонилась к стене. Тепло и сытость заставили дремать обычную осторожность.

Крыжаки обсели ее беззвучно, как коты. Левый зажал рот и обхватил рукою горло. Правый полез лапать грудь. Оберег с лапкой висельника посчитал мешочком с драгоценными камнями. Оба сразу же утратили плотский интерес. Разрезали ножом шнурок, оцарапав девушке шею, вспороли суровую нитку и вытрясли на стол содержимое.

Крыжаки отшатнулись, служанка завизжала. Агле толкнула стол вперед, пытаясь сбежать. Ее выволокли на середину обеденной залы, повалили на пол и били ногами по животу и голове. А голоса из гримуара пристыжено молчали.

– Хватит.

Девушка приоткрыла заплывший глаз. На лестнице стояла женщина лет на десять старше ее самой, двадцати семи-двадцати восьми, хотя сперва показалась Агле очень старой. Высокая, худая, с по-мужски остриженными волосами, в меховой мантии без рукавов поверх платья – если унылый серый мешок можно было так назвать.

Крыжаки повиновались мгновенно – как почувствовавшие плетку псы. И Агле сжалась, ощутив исходящую от женщины власть. Незнакомка тоже была ведьмой.

Она шагнула ближе, и девушка разглядела лицо сердечком, тонкие морщинки на лбу и у носа и яростные зеленые глаза.

Только у одного человека могли быть такие глаза: у князя Юргена. Дед Роман рассказывал Агле про весь их княжеский ведьмачий род. И что могли перекидываться в ужей.

И что отец Юргена умер наглой смертью оттого, что в жажде власти перебил всю родню и развесил на крестах вдоль дороги между столицей Састиной и замком Вакарас.

Но как бы ни был старый князь суров, ведьмам и ведьмакам при нем жилось не в пример свободнее, чем при "псах" Синедриона, подмявших под себя Подлунье.

А незнакомка одним взглядом оценила высохшую пясть на столе.

– В курию ведьму для дознания? – спросил крыжак мрачно.

– Захотела дуреха везучей воровкой стать, – голос зеленоглазой звучал чуть хрипловато. – Это дело копного суда, не Синедриона. Повесят дуру, всего делов. А жаль. Поднимите ее, посадите. Только нож держите у горла.

Пока крыжаки исполняли приказ, незнакомка перетряхивала суму Агле и все рылась в ней, чувствуя гримуар, едва не выскребывая дно. Не нашла. Сердито отбросила.

– Как тебя звать?

– Агле.

– Родители есть?

– Сирота.

– Хорошо.

Из ножен у пояса незнакомка вытянула нож: не такой, как у Агле – тяжелый и грубый, – а с узким острым клинком для свежевания шкур. Оттянула назад голову ведьмы, отрезая густую прядь кучерявых волос. Обтерла ими текущую из царапины на шее девушки кровь. Агле взвыла, но нож крыжака у горла забиться помешал.

– Теперь ты моя душой и телом. На коне ездить умеешь?

Агле точно онемела.

– Отвечай, когда арья Гражина спрашивают! – взревел крыжак.

– Не знаю.

– Поедет у тебя за спиной, – сказала Гражина холодно. Скрутила прядь Агле – у той свело руки и ноги, – сунула в мешочек от кисти висельника, кинула за пазуху. Саму сухую пясть щипцами швырнула в очаг. Пламя вскинулось искрами, глотая добычу. Гражина подалась к обмякшей подавальщице:

– Вякнешь кому – язык отрежу.

Таким ли должен был быть покровитель, которого велел найти дед, Агле не знала. Но молча сгребла вещи, закинула суму на плечо, молча вышла из корчмы, когда ей приказали, и села на конь у крыжака за спиной.

Глава 2

1492 год, май. Састина

Стольная Састина, куда они приехали через несколько дней пути, поразила и очаровала юную ведьму. И она, сидя верхом, вертела головой во все стороны. Агле забыла и про боль в пояснице и седалище, и про бедственное положение рабыни, впитывая впечатления, как губка впитывает воду.

Единственное, о чем не задумывалась Агле – сигануть с конского крупа и раствориться в узких переулках среди густой гомонящей толпы. Гражина легко найдет ее по срезанной пряди волос, а то и вовсе убьет на расстоянии. Она и так оделяла Агле, как собаку, то пинком, то лаской. И пинков было больше.

Вот и в странноприимном доме Славящей Бенну арью Гражину поселили в лучших покоях, а рабыню заперли в каморке вместе со швабрами и метлами, втиснув туда топчан с сенником, дерюжной простыней и тощим одеялом. Еду подавали через окошко в двери, а света не оставили вовсе.

Окошко наружу там тоже было – у самого потолка, больше похожее на щель. И выходило во внутренний двор.

Девушка приловчилась дотягиваться до него с топчана на цыпочках и глядела, как работают там монахини, обслуживающие странноприимный дом. Как Агле им завидовала! Как хотела не сидеть взаперти, а вместе с ними стирать и развешивать белье, полоть траву, подметать дорожки, выложенные крутыми «кошачьими лбами», болтать и хохотать в голос.

Но вскоре зарядили дожди, и во дворе стало пусто и уныло. Голоса из гримуара снова шептали. Сулили скорое освобождение и перемены в судьбе, но Агле, дрожа от холода и сырости, предателям не верила.

Пока хозяйка за руку не выволокла ее наружу. Да еще носком сапожка пннула в голень, чтобы шевелилась быстрее.

Одета Гражина была странно: в плотный мешок, от темени до пяток скрывающий тело. Волосяная личина, прикрепленная спереди, тоже спускалась до земли.

– Идем, а то опоздаем! – голос монашки был весел. – Хочу, чтобы ты увидела день моего торжества.

Они прошли длинными переходами, где щепки пылали в железных светильниках, свисающих со сводов, а по стенам сползали языки жирной копоти от некогда горевших здесь факелов. И поднялись на открытую галерею вокруг пузатой беленой колокольни.

Агле закашлялась от хлынувшего в легкие свежего воздуха. Ослепла от яркого солнца. И только сильная рука Гражины удерживала ее на ногах.

– Садись тут! Между балясинами смотри!

Хозяйка больно надавила на плечо. Не повинуйся Агле, сломала бы ключицу. И шаги унеслись прочь. Присутствие власти Гражины становилось все тоньше, все невесомее. Пока не исчезло внизу. И ведьма осмелилась раскрыть глаза.

Площадь под ней, сторонами упиравшаяся в ратушу, стену монастыря, торговые ряды и реку, была запружена народом. Пестрое варево клубилось у Агле под ногами. Кипело, вздымалось до высоких крылец, фонарей... До липовых и тополиных крон... До резных деревянных балконов.

Грозило поглотить всё и вся и, возможно, вылиться в реку. Наглухо забиты были и ведущие к воде ступеньки, и баркасы с челнами на воде, и каменная набережная напротив. И летящий каменный мост над притоком Састинки, словно осевший не только под грузом башен и цепей, но и под весом толпы.

Лавки на мосту и ратушной площади были закрыты на запоры, но лоточники протискивались там и сям. И резкие голоса, расхваливающие товар, спугивали ворон и голубей, присевших на крыши, деревья и фонари.

Запахи не достигали носа Агле. А то, пожалуй, она бы задохнулась. Но крики ввинчивались в уши, а глаза слезились, не в силах разобрать детали внизу.

Взревели трубы, и сразу стало тихо. Агле даже головой потрясла, боясь, что оглохла.

– Синедрион судит князя Юргена из Вакарасов за многочисленные его преступления!..

Глас раздался, казалось, прямо у Агле под ногами. Она дернулась. Подтянулась на перилах и перевесилась вниз: там, на широком крыльце колокольни, вольготно расположились именитые мужи Састины: кто в рясах, кто в паволоках и аксамитах. Но от тех и других тянулся заметный ведьме смердючий дымок ненависти, жадности и страха.

А напротив них на просторном увенчанном столбом помосте стоял единственный человек. Руки его были в кандалах, скованных цепью. Ноги босы. Волосы растрепаны. И кровоподтеки на лице и руках, заметные даже с насеста Агле.

Но держался он вольно, широко расставив ноги и расправив плечи – словно и не его судили сейчас. А самих судей.

– Еретик! – надрывался священник в тяжелых зеленых ризах, грубо нарушая установленный судебный ритуал. Похоже, сильно его допек князь. – Богомерзкие бумажки выпускал! Аще верует в Сына Единственного... А откудова у Единственного сын, ежли жены у него нет?

Осужденный дернул головой, словно от смеха:

– А скажите, святой отец! Разве дети лишь от законных браков бывают? Если ваши вон по паперти бегают?!

В толпе захохотали, засвистели. Похоже, князь Юрген угодил не в бровь, а в глаз.

Стражник в черной чуге с белой "тау" на плече замахнулся протазаном. Гогочущий парень юркнул в толпу. Другие прикинулись, будто кашляют. Смешки слышны были даже от судейских.

– Прекратили балаган!

Голос упал тяжко, как звон самого большого колокола. Агле не могла разглядеть обладателя: только темя, поросшее жестким черным волосом с проседью. Да черный с зеленым плащ, огрузивший плечи. И густое облако злобной, пугающей черноты вокруг.

Кто-то важный.

Этого особенно боялись и послушались даже судьи. А крыжаки вытянулись, выказывая рвение.

– Винен в смерти отца и распространении богомерзких учений через некую... некий тайный орден, в чем свидетель готов присягнуть хоть сейчас!

Агле едва не кувыркнулась через перила, узнав гордо шагнувшую вперед Гражину в укрывающем ее с головой мешке.

О смерти старого князя твердили разное. Одни говорили – жена отравила, мстя за родню. Вторые – что яд княжьему коню подсыпал племянник Витольд, единственный, уцелевший в резне. Конь понес с Княжьей горы и вместе с хозяином свалился в пропасть.

Или постарались крыжаки.

"Всегда смотри, кому выгодно", – поучал Агле дед.

И уж очень лакомым кусом было княжество Вакарас: плодородные земли, добродушные, трудолюбивые люди, рай на земле и ступенька к сейчас пустому королевскому трону. А из тех, внизу, любой удавится за власть. Сами убили.

И вот сейчас, похоже, нашли, на кого свалить вину. Еще и тайный орден приплели!

– Я требую божьего суда!

Голос заставил Агле дрожать. У нее подогнулись колени.

Юрген стоял внизу, на помосте, и ведьме было его плохо видно. Тем более что зрение подсело от темной комнаты и скверной еды. Но весь его облик, гордый и несломленный, даже ее заставлял распрямить плечи.

Да и толпа вокруг смотрела на подсудимого не так, как было задумано.

Слова судей встречали откровенными смешками. С другого конца площади пленнику орали: "Держись!" "Божий суд!" У дерева лупцевали топтуна, посмевшего затыкать горожанам рот. Его сперва толкали с разных сторон, после сверху прилетело камнем по темени, и топтун, упав, исчез в людском месиве.

А после гроздья сирени полетели князю Вакарас под ноги. Лиловые и белые. Агле шкурой разумела, что это не просто так. Почти бунт. Иначе почему, зачем забегали, засуетились, двумя руками перехватили древки протазанов стражники, оттесняя людей?

Толпа взрыкнула общим горловым стоном, но все же подалась, расчистив с десяток шагов от помоста.

И все равно со всех сторон неслось: "Божий суд!!!"

А босой мужчина в штанах до колен и белой рубахе широко расставил ноги, прочно стоя на занозистых досках. И звякнув кандалами на руках, вскинул голову. Ветер тряхнул его волосами цвета ореховой коры. А глаза смотрели, казалось, прямо в душу Агле. Хотя ни их цвета, ни черт лица отсюда, сверху, было не разобрать.

"Спасите его!" – беззвучно взмолилась Агле к голосам из гримуара. Нет ответа. Только пахнуло влагой с реки да прокричала чайка, зигзагами носясь над головой.

– Божьего суда отцеубийце не...

А может, крик чайки был сигналом.

Потому как светлоголовый нобиль – а кому еще быть в кафтане, украшенном соболями, – до того спокойно стоявший с угла помоста, вдруг заполошно крикнул:

– Барышня! Барышне плохо!!!

Перекричав разом всех. Голос был такой же звонкий, как у чайки. Агле потянулась сильнее, заглядывая вниз.

Вот только девушки не видно было в толпе. Сколько там платков, намиток, веночков, шалей – в глазах рябит! И на этой было что-то неприметное. А вот девица упала, и горят, пламенеют на солнце волосы цвета меда. И как свалиться-то ухитрилась в такой давке? Словно нарочно для нее место расчищали!

Распластались руки – бледные кисти торчат из длинных коричневых рукавов. Приподнимают темное платье вострые коленки. Раскинулись в стороны четыре растрепанные косы без косников. Простоволосой быть грех, простоволосые – шлюхи! Но как же хочется всем взглянуть!

– Барышне плохо! Барышня упала!!!

Только на миг все взгляды приковало к ней. Но и мига хватило. А Агле сверху успела заметить, как мелькнуло серебряной рыбкой, брызнуло лиловым цветом в глаза брошенное белобрысым нобилем на помост кольцо.

Юрген поймал.

Волна власти всколыхнула площадь. Заставила пригнуться, застонать. Кровь пошла у многих из носа и ушей. Накрыло головной болью. Скрутило руки и ноги. Стражники роняли оружие и матерились. Привстав, застыли судьи, ровно соляные столпы.

Артефакт щедро отдавал Юргену свою силу.

И вот уже не избитый скованный человек стоит на помосте, дожидаясь суда неправедного. Стряхнув кандалы, сползает с помоста огромный черный уж в золотой короне.

Толпа шарахнулась!

Прежде других улепетывали судьи! С криком, которым верещит перед смертью колотая свинья, щемились они в дверь колокольни. Пихали, роняли друг друга. Застревали пробкой в бутылке. Сопели, отпихивались. Гул пошел по внутренней лестнице. Наверху отозвались, будто хихикая, колокола.

Крича, пригибаясь, как под градом, метались стражники. Вельможный глава судилища застыл, покачнувшись на кресле-троне.

Уж тек, свиваясь кольцами на брусчатке, в сторону реки. И тогда Гражина вырвала из-под мешка пистолет. Оружие было тяжело для женской руки, она держала обеими. Лязгнуло колесцо.

Агле хотелось крикнуть – и не моглось. Точно закупорило горло. Она и так-то была едва жива.

Пуля чиркнула, заставив брызнуть крошевом каменную мостовую, задев ужиную шкуру. Побежала кровь.

Уж дернулся, но не остановился.

Гражина зарычала и швырнула в ужа пистолет. Не попала – и кинулась следом, наклонившись вперед, на ходу поддергивая мешок.

Агле хотелось зажмуриться и ничего не видеть. Руки и ноги стали ватными, горло сдавило, грудь ходила ходуном, и внутри заполошно билось о ребра сердце.

Глава суда пытался выбраться из кресла, упираясь в каменные подлокотники руками. И орал на стражников. Драгоценный плащ зацепился за фигурную спинку, мешая встать. Служку, что поспешил на помощь, судья ударил в лицо плечом. Бедняга заверещал, хватаясь за глаз. Гражина впереди споткнулась о брошенный протазан, запнулась за свой мешок и все-таки упала. И с яростным визгом ползла, тянулась за ужом.

Не будь Агле так худо да не перекрой судейские лестницу и двери, она уже бежала бы по площади, чтобы заслонить Юргена, дать ему мгновения, нужные, чтобы спастись. Как бежал сейчас наперерез погоне светловолосый нобиль. А за ним телепалась, вися на руке, рыжая девица, вовсе не казавшаяся сейчас ни больной, ни томной. Или это белобрысый волок ее, крепко, до синяков, ухватив за запястье?

Уж упал в воду, разбрасывая брызги, и нырнул.

Драки не случилось. Белобрысый оскользнулся на ужиной крови, упал. На него накинулись сверху. Несколько раз он еще показался из кучи-малы. Взмахнул кинжалом, раня кого-то из стражников. Прокричал:

– Майка, беги-и!!!

И окончательно исчез под грузом дерущихся. Что там было дальше и как, Агле не досмотрела. Свалилась в серое беспамятство, где ползла наверх по горе, а навстречу ей, раня светлую шкуру о колючий гребень, стремился уж в золотой короне. И голоса из гримуара шептали: "Быть посему..."