Текст книги "Соната Ужа (СИ)"

Автор книги: Ника Ракитина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

1492 год, май. Састина

Ночная гроза с яростными молниями, которую Агле пересидела, вжавшись в стену, дрожа от страха и возбуждения, перетекла в серенький дождик. Он плюхал и пришепетывал. И девушка, свернувшись клубочком, понемногу согрелась и уснула под его мирное шепелявое бормотание. А проснулась от скрипа ключа и резко ударившего в глаза света.

– Идем, – велела Гражина.

Они сели в карету без гербов, стоящую перед домом. Та тронулась с места так резко, что Агле ударилась о стенку спиной. Капли залетали в окна, но выглядывать она не посмела. Да и все равно не знала Састину, чтобы понять, куда их везут.

Когда же дверцу распахнула предупредительная рука, вокруг было солнце.

Агле с отвычки шаталась и жмурилась. Слезы текли из глаз, а на ресницах плясали маленькие радуги.

Ведьма вдруг ощутила свободу, стряхнула их и огляделась. Радуги были везде. Непросохшие капли, отразив солнце, били по глазам цветными лучами. Все блестело в просторном дворе: мостовая, каменные стены, уходящие в небо, трава и кусты сирени, разливающие поверх тяжелой вони из подвальных окон и нечищеного рва густой аромат. В кустах заливались птицы, соревнуясь в щебетах и трелях. Синицы звенели колокольчиками, перепархивая с ветки на ветку.

Босыми ногами Агле чувствовала поднимающийся от мостовой теплый пар. После пыльной каморки глубоко, с наслаждением дышала.

– Погуляй тут, – сказала Гражина почти мирно.

Была она одета, как самый скромный монашек: в сандалии, рясу с капюшоном, подпоясанную вервием, и серый плащ. Но аромат – тяжелый, сладкий – выдавал ее женскую суть с головой.

Хозяйка заметила, что Агле морщит нос и дергает ноздрями.

– Это масло саулейской розы, дура. Его давят у нас в монастыре.

– Я вон о тех руках.

– А… – арья Гражина обернулась, глядя на протянутые из полуподвальных оконец руки. – Арестанты услышали, что кто-то пришел. Посетители иногда бросают им хлеб. Не вздумай ходить туда.

И отошла. А ведьма огорчилась, что у нее нет хотя бы крошек – бросить тем несчастным, что томятся в тюрьме под землей.

Мимо пронеслась и резко остановилась карета, заставив Агле отпрыгнуть и обдав брызгами из-под колес. Вороные фыркали, трясли хвостами и гривами, с уздечек падала пена.

Крыжаки вытолкнули из кареты стройного красавца в дорогой одежде, разодранной и грязной. Он не удержался на ногах и упал ничком, растянувшись на мостовой, как на постели. Разметались вьющиеся волосы цвета льна. Они были местами испачканы и слиплись, но все равно казались нежными, как цыплячий пух. Рука так и тянулась их погладить.

Агле, делая вид, что оттирает с юбки мокрые пятна, пялилась во все глаза. И не выдержала, кинулась с криком:

– Ой! Ему же плохо!

Наклонилась к красавцу, внезапно узнавая белобрысого нобиля с лобной площади. А он повернул к ведьме разбитое лицо и хрипло выдавил:

– Юргену… князю скажи…

Глаза оказались серые.

Пленника вздернули под локти, и он повис между крыжаками, ноги не держали. Еще один крыжак, похоже, главный, встал между ним и ведьмой:

– Пошла прочь!

Подбежала арья Гражина. Больно дернула Агле за волосы:

– Что он сказал? Что он тебе сказал?!

И влепила оплеуху. Кровь хлынула из носа, девушка зажала его руками:

– Я не поняла! Не поняла!..

Боковым зрением Агле заметила, как красавца уносят, и его ноги бессильно волокутся, цепляя мостовую. И заревела.

– Не поняла?! – Гражина замахнулась.

– Ага-а!..

Слезы клокотали внутри Агле, капали на руки, мешаясь с кровью. Она пригнулась, ожидая нового удара.

– Заткнись, дура! Сама виновата.

И хозяйка дернула рабыню, направляясь за подошедшим провожатым.

За утопленной в стену арочной дверью провожатый снял факел со стены и освещал женщинам стертые каменные ступени, пока они сырой тесной лестницей поднимались на второй этаж. Обменялся парой слов со стерегущими очередную дверь крыжаками, сунул факел в гнездо и ушел по коридору. А Агле робкой мышкой просочилась за хозяйкой в роскошный кабинет.

Тот был сводчатым, обширным и высоким. Кожа, бронза, черное дерево.

Справа тлеющий камин, слева стрельчатые окна с частыми рамами, разделенные узкими простенками. Посередине стол буквой «т» и кресла, задвинутые под него. Незажженная люстра-колесо свисает с крестовины потолка. А на торцовой стене напротив двери растопырил перекладину деревянный крест-"тау". И поверх этого цветные пятна света, падающего сквозь витражи.

Хозяин обернулся от окна. Был он от Агле далеко и при этом, казалось, заполнял собой весь кабинет. Черен волосом с легким налетом седины, бородат. Одет в черную накидку на меху, прямую и длинную, до самого пола, с откидными рукавами и белой «т» на плече – кто-то из важных крыжаков. У Агле затряслись колени.

Она уже видела этого человека. Там, на площади, сверху. Когда князь Юрген Вакарас оборотился ужом. Он судил и приказывал. И выл от ярости, избивая всех вокруг, когда понял, что Юрген бежал.

– Вон таз, морду умой, – прошипела Агле Гражина. Ритуально присела перед крыжаком, целуя перстень, сверкающий синим камнем, когда хозяин кабинета шевелил пальцами.

Крыжак под локти поднял Гражину. Дернул углом рта – должно быть, это обозначало улыбку.

– С аром Нелем вы уже встретились? – тяжелый голос наполнил кабинет звуком басового колокола. – Он все еще красавец?

– Палач это исправит, – Гражина сбросила плащ на спинку кресла и обняла крыжака. – В окно подсматривал?

Засмеялась.

– Одного не пойму, Луций. Парень был твоим лучшим шпионом! Почему он тебя предал? Перешел на сторону побежденного? И как сумел украсть кольцо Магистров?

Сердце Агле точно застыло в груди. Тот, кого Гражина так запросто звала по имени, был претором крыжаков, самым страшным и жестоким человеком Подлунья. Даже в далеком и диком Катином Яре знали его имя: Луций Сергий Гнат.

– Можешь сама его спросить, – фыркнул Луций. – Я собираюсь в пыточную. Пойдешь со мной?

Луций задел Гражину бедром. Перенес на подоконник и ухватился руками за раму по обе стороны от нее. Агле показалось, крыжак в любой момент сможет вытолкать хозяйку из окна.

– Тогда прикажи палачу не усердствовать. Или будет утопление вместо сожжения. И не живьем, а тела. А угри в речке разжирели и без того.

Крыжак щетинистой щекой прошелся по щеке Гражины, заставив ту пылать.

– Пора уже скрутить голову мятежу. И начать с красавчика Неля Береша. Негоже лишать почтенных састинцев зрелища. А эта девка? Ты ей доверяешь?

Хозяйка глянула на Агле:

– Она будет нема, как могила.

– Хорошо, – тяжело уронил Гнат. – Я не прощаю предателей.

И стиснул кулаки. Гражина положила ему ладонь на затылок:

– Успокойся, милый. Дурак Нель не стоит твоего гнева. Братец, скорее всего, не выжил. Я заряжала серебром.

Луций сгреб ее и мял, как медведь ветку.

– Конечно, не выжил! Мои люди нашли в Састинке его тело. Прости.

Гражина сверкнула глазами:

– Было бы за что! Князь Юрген слишком заигрался в ереси и восстание. Но тело точно его?

– Лицо разбито камнями. И объедено рыбами. Но в остальном... Ширина плеч, цвет и длина волос...

– Его уже похоронили? Я должна была... посмотреть сама!

– Я здесь решаю! Попробовать на теле колдовские дрючки? – Луций отстранился. – Если хочешь стать княгиней после него – не стоит давать поводы для слухов, Гражина. Кроме того, он вонял. Ты можешь порыдать над прахом в крипте Архикафедрального собора. Он все же был князем и достойным лучшего места для похорон.

Агле подумала, Гражина зарычит и вцепится в обрюзгшее лицо претора. Но та сдержалась. Только глаза стали узкими и злыми.

– Порыдаю потом. Лучше скажи: поймали ту девку, что вместе с Нелем устроила переполох? Очень знакомый цвет волос. По-моему, такой бы у твоей бывшей жены.

Тяжела злоба колыхнулась внутри покоя, заставив Агле пригнуться и застонать. Похоже, с этой бывшей женой было что-то очень не так. Да и Гражине не стоило хватать за клыки бешеного пса. Но она даже не покачнулась от удара властью. Только зубки сушила.

– Вроде как она холопка Неля и полюбовница, вроде как жила в доме у него. За грехи холопки отвечает хозяин, потому брать ее не стали. Ни в одном из смыслов. Если и сгинет – потеря невелика.

– И тебе даже не интересно, – Гражина, поднырнув под его руки, слезла с подоконника, – откуда она такая взялась?

В глухом разуме крыжака заметались мутные картинки. Агле и не хотела подсматривать, невольно увидела их, сочащиеся, как гной. Всплывающие, как ил, неловко задетый ногою.

Вот брюхатая женщина лежит на боку на полу, простоволосая, с мутным взором. Заслоняет живот руками и коленями. И не кричит, а только утробно ухает, когда подкованный железом сапог бьет по телу куда придется.

А вот к плечу орущего младенца прижимается раскаленный шкворень с клеймом на конце.

Агле показалось, крыжак хозяйку сейчас убьет. Лицо отяжелело, кулаки сжались, но он овладел собой. Дернул ноздрями широкого носа, ответил почти спокойно:

– Я отказался от мирского.

– Правда? Или тебе под стать только княгиня Вакарас?!

Гражина толкнула его ладонями в грудь, опрокинув на стол. Агле испуганно вжалась лицом в колени, а когда посмела взглянуть, хозяйка тоже была на столе. Гарцевала на преторе, задрав подол, и его голые, волосатые ноги подпрыгивали в такт ее движениям.

Ведьма подумала, что подолы так просто задираются. И неужели под ними ничего нет?

А двое на столе, побарахтавшись, изошли на крик. И Луций, отвернувшись, полез ногами в подштанники. Он все еще тяжело дышал.

– Из тебя выйдет лучшая княгиня Вакарас, что я знаю. И самая завидная невеста. А пока…

– Я лишь скромная ключница монастыря Дьена, – Гражина сунула полешко в камин и скромно любовалась искрами, приглаживая волосы.

– Не ключница, нет, – Луций сгреб ее за плечи и развернул к себе, заглядывая в лицо. – Настоятельница! Я сегодня же подпишу все бумаги. С княжеством сложнее. Я бы немедленно освободил тебя от обетов, но Юрген оставил завещание.

Гражина постучала себя по губам:

– И кто же счастливый преемник?

– Витольд, – Луций словно выплюнул это имя. – Дело не в нем, а в том, кто завещание составлял. Стряпчий Анри Рошаль, весьма популярный в Састине. И вполне вероятно, ренкорский шпион. Откажись я утвердить документ – в Ренкорре поднимется вой, что в Подлунье попираются законы. Да начнет тявкать все забугорье! А нам позарез нужны их деньги. И рынки для наших товаров.

Гражина постучала подошвой по полу, хмыкнула:

– Да. Он настоит на суде. А там непременно всплывет, что отец, посвящая меня церкви, специально оговорил отказ от наследования Вакараса в обмен на вклад, сделанный в монастырь. И тряхнет твоим грязным бельем. Ведь это с Витольдом Михалина наставила тебе рога? Не сомневайся, брат осведомил стряпчего обо всех деталях.

Луций так скрипнул зубами, что Агле снова вжала голову в плечи. Хозяйка ходила по грани. Сама того не понимая? Или нарочно дергала судьбу за усы?

– Михалина мертва. И до Витольда дойдет черед.

– Непременно. Придется мне потерпеть с княжением, – промурлыкала Гражина. – Сперва займемся наследником. Мы вырвали клыки у мятежа, теперь пора перебить ему хребет. Ведь Витольд тоже в этом замешан?

– Нам нужен свой человек в Ауле, – сказал претор. – Глаза, уши. И чтоб никто не мог связать его с нами.

– Агле! Подойди!

Надавив на затылок, хозяйка заставила девушку склониться перед Луцием и поцеловать его сапог.

– От нее смердит!

Гражина пожала плечами:

– Купать не имело смысла. Дикари, что свиньи: помой, отвернись – они снова в грязи. Зато она – ведьма. Настоящая. Это редкость – как поцелуй Единственного. И те, кто в своем уме, ее точно не свяжут с Синедрионом.

Крыжак едва заметно отшатнулся.

– И насколько ей можно доверять?

– Безусловно.

Гражина вытащила из-за пазухи мешочек и вытрясла неровно откромсанную прядь Агле на ладонь. Глаза Луция распахнулись:

– Это что?

– Залог ее верности.

Агле едва удержалась, чтобы не выхватить прядку, а Луций захохотал:

– Ты что, всерьез веришь в сказки про ногти и волосы?!

– Главное, чтобы она верила, – отозвалась арья Вакарас спокойно.

– Я одобряю, в целом, – вздохнул претор, отворачиваясь. – Готовь и отправляй. Но девку видели во дворе и могли запомнить. Почему ты не прикрыла ей лицо?

– Не было нужды, – Гражина пожала узкими плечами. – Думаешь, Нель вырвется отсюда и ее узнает?

Хмыкнула. Приласкала спутанные кудри Агле. И обратилась к Гнату:

– Дай мне нож.

Глава 4

1492 год, июнь. Окрестности Ауле

Свежие резкие запахи папоротника, курослепа, цветущей крапивы ударили в нос, когда тело, скукожившись, падало на четыре лапы, и ободранная рыжая лисица неслась через Менское Всхолмье на полуночный заход, провожаемая отвращающими жестами тех, кто успевал ее заметить. «Лисица? Днем? Сбесилась! Оборотень!» В нее кидали камнями и комьями глины.

Счастье, никто не пустил вдогонку пулю или стрелу. Впрочем, Агле сама летела стрелой: и торопилась поспеть к оговоренному сроку, и опасалась чересчур задержаться в зверином теле – человеческий разум гас, как свеча.

Ненадолго останавливалась, мышковала – женское сознание тошнило от брезгливости, когда лисица довольно каталась после трапезы в траве. Хотя с чего бы брезговать? Спас ее дед Роман зимой мышами.

Ночевала Агле, где придется – лишь бы врагов рядом не было. Спала коротко, урывками, и опять срывалась в бег.

Ароматы туманили разум, хотелось отдаться их воле, спать днем, бегать ночью, пить горячую птичью и звериную кровь. Но страх перед Гражиной, как огненная игла, застрял в мозгу, не позволяя свернуть с дороги.

Репьи застревали в плешивой шерстке, шип кольнул лапу. Агле покаталась по земле, пробуя выгрызть занозу зубами, и поскакала на трех. Она знала, что не сможет остановиться и передохнуть, пока не достигнет цели. Или пока не забудет, кто она, и не останется лисой навсегда.

И человечья часть Агле, отчаянно боясь такого конца, тоже подстегивала отощалое рыжее тельце, пока чуткий нос не уловил пряный и непривычный запах моря.

Вот и хижина, обещанная, неприглядная. Девушка распревратилась на пороге и лежала лицом вниз, не в силах шевельнуться и тем более встать. Тело беспощадно ломило и овевало сырым холодом с чернолесья и близкого озера. А в голую тощую спину упирался горячий солнечный луч.

С трудом перевернулась она и села, чувствуя ягодицами холод сырой земли. Вцепилась пальцами в ноздреватую стенку хатки и, перебирая руками, кое-как поднялась на подгибающихся ногах. Шмат глины ухнул вниз. Агле взвизгнула, когда колючие куски и крошки ударили по ногам. И снова шлепнулась на зад, разглядывая дыру в ивовой обрешетке.

Из хижины воняло гнилью. Агле потерла лапой… рукой нос. И, перестав сражаться с трясущимися ногами, на карачках вползла в новый дом.

С улицы здесь казалось темно, мерзкие запахи застыли в воздухе: плесени, гнилого тряпья, сырости и могилы. Девушка задышала ртом, и стало полегче. Глаза обвыклись к слабому свету, попадающему через раскрытую дверь и дыру в стене. Никто ничего здесь для нее не готовил. Указали место. А утварь, какая есть, принадлежала прежней жилице. Здесь еще витал ее дух, застрял в дальнем углу. Ведьма не чувствовала от него угрозы и прогонять не стала.

Надо было многое успеть за день. Сплавать на лодке на другой берег озера и перевезти вещи из хованки, отмеченной приметным выворотнем. Прибраться в хоромах. Одеться. Сварить и поесть горячего. Поставить силки на зайцев и куропаток – никто ее тут кормить не обещал. И, конечно, не столкнуться с аулейскими егерями. Хотя бы не сегодня. Все равно рано или поздно по окрестностям разнесется весть, что в избушке снова живут.

Кое-как ковыляя, Агле скорей ощупала, чем разглядела свалившееся на нее богатство. Гнилое тряпье в углу ковырнула палкой, с отвращением глядя на разбегающихся пауков и мокриц. Тут только сгрести лопатой да выбросить. Топчан из слег для спанья годился, оставалось сосновых или еловых лапок сверху накидать. Стену придется мазать глиной наново. А хорошо, что дыра – иначе не продышалась бы.

На закопченных камнях у очага притулились покрытые слоем копоти котелок и сковорода. В щели между камнями торчал ржавый нож. Валялась деревянная ложка – почерневшая и глубокая. Агле, улыбнувшись, подняла ее, провела пальцем по гладкому черпалу. Тихий вздох донесся из угла.

А над очагом висели на жерди пучки трав, рассыпаясь в труху при малейшем касании. Так что даже угадать не вышло, что за они.

Лопату ведьма нашла в обветшалом курятнике за хижиной – ржавую, но еще вполне годную к делу. И принялась за гниль и мусор, поддевая и выкидывая за порог. Пот тек по голому телу, руки и ноги ломило, но на ногах Агле, расходившись, стояла твердо.

Мусор она сразу закопала, чтоб не смердел, и ближе к полудню спустилась к озеру. В чернолесье потное тело облепили пыльца, мошка и непонятный пух. Хотя мошка в полдень вроде должна была спать. Ничего, отцветет сосна – станет полегче. А вот из сосновых побегов надо наварить варенья от простуды к зиме.

Неужто она собирается пробыть тут до зимы, подумала Агле с ужасом. Да и хранить это варенье негде: ни горшков, ни корчаг она здесь не видела. Самые простые предметы по привычке не замечаешь, пока их начинает не хватать. Туесков из бересты надо наделать...

Легкий ветерок у озера разогнал кусачую мерзость. Девушка сторожко выглянула из лещины – никого. И ведьмовское чутье улавливало присутствие лишь мелкой живности, занятой собственными делами. Рядом нет ни крупных хищников, ни людей.

Жалкая плоскодонка болталась у берега, веревкой зацепленная за воздушный корень старой вербы. На такую позарился бы разве что самый сумасшедший рыбак. Агле вставила весла в уключины и ковшиком вычерпала воду. Плыть было страшно, но путь по берегу занял бы половину дня, да тот и вовсе мог быть непроходимым. А снова перекидываться лисой девушке хотелось еще меньше, чем плыть.

По пути лодка набрала воды. Дважды пришлось бросать весла и вычерпывать. Подмокли и замерзли ноги. Агле была счастлива, что добралась до берега. И с ужасом думала об обратной дороге. А вот выворотень нашелся сразу. И внутри него – мешок с добром.

Девушка оттащила его в лодку, не распаковывая, и отчалила. Отягощенная лодка на обратном пути утонула у берега. Это случилось бы еще раньше, будь на озере малейшее волнение. Агле же не умела плавать.

К счастью, до сухого было подать рукой, вода в тростниках не доставала выше пояса. Но Агле на семь потов сошла, пока вытаскивала посудину на берег. А ведь не раз и не два еще придется плавать. До ветошка положила ей время Гражина, чтобы никто не тревожил, пока обживется на новом месте. А там под видом хворого или увечного придет связник.

А вот если случится что-то особенное, то в том же приметном выворотне Агле должна оставить бусики или ленту, а после приплыть к нему в полночь под видом ночной рыбалки.

Придется накурить смолы.

Девушка наклонилась к воде, чтобы сполоснуть руки и лицо, и в ужасе отшатнулась от собственного отражения. Тогда, в кабинете Луция, хозяйка отхватила ей волосы. Обкорнала как придется: где длиннее, где короче, срезая под корень и царапая кожу на голове. А за сегодня в кудри нападали и застряли лесной сор, паутина и грязь. И выглядела Агле, как хворая паршой. А обожженные Гражиной щеки уж точно могли напугать кого угодно.

Голоса из гримуара велели рубцы не лечить, погодить, пока Агле окажется подальше от княгини Вакарас. А в зверином облике девушка о них вовсе позабыла.

Взвалив объемистый мех на плечо, ведьма дотащила его до дома и кинула у порога. Попила воды – родничок был тут, рядышком, девушка легко отыскала его по звуку. И принялась разбирать принесенное.

Горшочкам, плошкам и ступке с пестиком она по-настоящему обрадовалась. Будет в чем перетирать и варить снадобья. Лечение – это люди, а где люди – там новости.

Еще внутри мешка была ношеная одежда, пара плотных плащей, сумка Агле и ее же нож. И еще пара ножей разных форм и для разных нужд. Кресало, котелки, два свернутых кожаных ведра. Пара блеклых лент и бусы из янтарных осколков. Головные платки: легкий льняной и шерстяной старушечий, грязно-коричневый в белую клетку: хоть голову им обвяжи, хоть спину, хоть короб примотай к спине.

На самом дне лежали мешочки с крупами, кусок сала, соль, мука и несколько луковиц. Половину их Агле сразу воткнула в землю за избушкой – пусть растут. Поставила вариться кашу и полезла в мех за последним свертком. Припрятала за притолоку пузатый флакон с ядом, держа брезгливо, как жабу. Яд приказано было выпить, если вдруг откроется, кто она. И Гражина не хотела дожидаться, пока девушка сварит свой.

Еще там лежали серый порошок в кожаном мешочке и особенная обувь. Ее следовало обувать при гостях. На вид самые обычные сандалии на деревянной подошве, но с хитростью. Одна из подошв была толще. Тут поневоле захромаешь и скособочишься.

А порошком приказано было обсыпаться еженедельно. Агле уже раз испытала его на себе. Зудело страшнее, чем от мошки. И она каталась по полу, раздирая тело в кровь. Кожа распухла и покрылась прыщами и язвами, которые с трудом сошли.

Девушка, подумав, что странно будет выглядеть лекарка, не умеющая исцелить саму себя, убрала порошок к яду. Это неповиновение, маленькая победа над волей хозяйки обрадовала ее. Жизнь определенно поворачивалась солнечной стороной.

Постепенно Агле обживалась. Вычистила и окурила избенку ароматными травами, выскребла дочиста земляной пол. В горшке кипела мясная похлебка, в холодной родниковой воде в достатке лежали птичьи яйца. Постель была застлана плащами и сеном, украденным из оленьей кормушки.

Агле же обследовала окрестности в облике людском и зверином, чтобы запомнить самой, а не по картам и чужим рассказам. Возвращалась домой с хворостом, травами, грибами, вынутой из силков дичью, лозой для корзин или берестой для растопки и плетения туесков.

В тот день ведьма месила глину, чтобы наконец замазать дыру в стене. Изнывая от жары, топталась по влажной рыжей куче босыми ногами, отводила с глаз долой потные волосы. И тут из лесу звонко лая выскочила пегая поджарая собачонка и запрыгала вокруг. Агле метнулась в хижину и захлопнула дверь на щеколду, прижимаясь к ней всем телом и выглядывая в щель.

– Мася, фу! Назад! Ты подурела, что ли?

Агле приняла бы подбежавшую за парня, если бы не четыре рыжие косы, подпрыгивающие на плечах. И звонкий девичий голос.

Одежда на незнакомке была мужской, дорогой и ладной, хотя уже не очень чистой: зеленые плотные штаны и рубаха, меховая безрукавка и сапоги до колен. И сама девушка статная, вроде одних с Агле лет, но худее и выше на голову. С ножом в ножнах у пояса и туго набитой сумкой через плечо.

Собачка не унималась. Не вышло в двери, так ломанулась в дыру. Незнакомка силком оттащила ее к краю поляны и привязала к осине. Вернулась к хижине. Постучала:

– Эй, не бойся! Выходи.

Минуты две девушки пристально разглядывали друг друга через порог.

– Меня Майкой зовут, а тебя? Водички можно?

Агле, пытаясь вспомнить, где прежде слышала это имя, вынесла ей березового кваса в берестяной чашке. Долговязая выпила половину, остальное понесла Масе.

– Погоди! – Агле вынесла для собаки миску с водой. – Сядь и отдохни спокойно. А то вон упрела вся.

Майка благодарно вздохнула и шлепнулась на собственную безрукавку, проведя рукой по лбу и оставив там грязную полосу.

– Так я с утра иду уже, жарко, вода кончилась, я кислицу жевала. Я переночевать тут думала, а тут ты.

– Да ночуй себе, мне не жалко, – Агле пожала плечами и пошла оттирать рыжие следы глины с пола. Девчонка загородила проем:

– Я не нарочно. Мася обычно себя так не ведет. А ты ведьма?

Агле резко разогнулась:

– С чего ты так решила?

– Ну, одна в лесу живешь. И вон травы, – Майка взглядом указала на пучки зелени, привешенные к потолочной жерди.

– Лечу я. И гадаю немного. А ведьмой кликать станешь – так иди куда шла, – отрезала Агле недружелюбно.

– Я заблудилась, – губы долговязой жалко дрогнули, что было видно даже в полутьме. Ведьма уперла руки в боки:

– Ну вот не ври мне. Ты же ночевать тут вздумала, значит, знала, куда шла.

– Я крышу с дерева увидела. И подумала…

Майка всхлипнула и развернулась.

– Да погоди ты! – Агле ухватила ее за локоть. – Куда шла?

– В Састину.

– Так стольный град не в этой стороне. Так ты в море упрешься. Тебе туда, где солнце до полудня стоит, идти надо, – указала ведьма. – И хоть косы бы скрыла, косы наружу только шалавы носят! Ведь пропадешь, девушка и одна.

– Я с Масей. Я не шалава! – набычилась Майка. – И мне нужно, очень.

– А зачем?

Гостья уперто молчала.

Агле вывела ее из дома:

– Садись. Кулеша поедим – и выведу тебя на дорогу.

– К Састине?

– В Ауле.

– Не хочу в замок! – окрысилась долговязая.

– Не в замок. В город. Там попутчиков себе найдешь. Или повозку. Лучше паломников, они приставать не будут.

Майка наворачивала густую кашу с перепелятиной так, что трещало за ушами. Собачке достались потроха и косточки. Заели девушки кулеш ранней недоспелой земляникой. Агле залила миски водой, отряхнула крошки с платья:

– Все, пора.

Очень ей не хотелось отпускать гостью, пока не выведает, кто та да откуда и где могли встречаться. Но удерживать повода не было.

Майка отвязала присмиревшую Масю.

– Если зачем тебе в Састину, не говоришь, хоть скажешь, зачем так странно одета? – ныряя под куст лещины и обходя бурелом, спросила Агле.

– Разве странно? Удобно. Я у пажа одежки стибрила, в моем платье через кусты не пролезть. И как ты тут босиком ходишь? – радуясь внезапной передышке, Майка вытерла красное лицо. И зевая стала выбирать из собачьей шерсти ветки и сор.

– Вот так и хожу, – хмыкнула Агле. Похоже, голоса из гримуара не зря советовали выбрать для дороги самую глухую чащу. – А пажа не накажут? И что это за платье такое? Мне вон удобно в моем.

Майка присела на бревно и тут же вскочила, отряхивая пальцы от липкой гнили. С силой вытерла о штаны.

– Видала бы ты то платье! Варакайский алтабас, четыре с четвертью долгеи за арши-ин, – пропела Майка сладким голосом, очевидно кого-то передразнивая. – И к нему подушки на бедра – во, – широко развела руками. – И стою я в этом платье дура дурой. Ничего пажу не сделается! Скорей меня высекут.

Мася громко залаяла.

– Фу! – рявкнула Майка. – Все, что ему надо – обрядить меня куклой, поставить в угол да любоваться! Говорить, какая я кроткая, да милая, да как похожа на мать! А я ее и не видела никогда! Меня Даля воспитывала, а больше Нель!

Агле присела на траву и внимательно слушала, ни словечка не вставляя. "Нель" было еще одно имя, которое ей казалось знакомым. Но разум у лисы такой коротенький... Почти все, что было перед обращением, точно дубиной, вышибло из головы. А Майка болтает и болтает языком, не дает подумать.

– А няньки эти! Туда не ходи, сюда не лезь! Ножки бо-бо… Я домой хочу, – девица шлепнулась наземь, обняла Масю и разревелась в густую пегую шерсть. – Пусть что угодно, лишь бы не назад в замок!

– В Ауле?

– Ну.

Агле, преодолев страх к прикосновениям, оторвала Майку от Маси. Обняла, уложив ее голову себе на плечо и гладя по растрепанным волосам, бормотала:

– Кто будет тебя сечь… Ты хорошая.

– Папа, – долговязая всхлипнула.

– Ну ты что! Он тебя любит. Вон какое платье справил. На четыре долгеи с четвертью Катин Яр год мог бы жить.

– А это что?

– Деревенька.

– Ты тоже оттуда сбежала?

– Ну, можно сказать, сбежала, – ведьма вздохнула.

– Пожар был? – Майка робко тронула рубец от ожога у нее на щеке.

– Это сойдет. Давай-ка я тебя домой сведу.

– Без Неля не выйдет, – Майка опять заревела. – Его крыжаки схватили! Он отбиться хотел, да не смог! И мне руки крутили и подол на голову закидывали, и уже почти... А он ляпнул, что я холопка. А я в него плюнула. Я так виновата перед ним!

Она зашлась в рыданиях, невнятно бормоча:

– А я к папе. Я не знала тогда, что он папа. А он мне, что никакая я не холопка. Просто Нель спасти меня хотел. И что после допроса его выпустят. Наврал, да?.. И как я на мать похожа! И увез меня сюда. Мужчины только болтают, болтают – и не делают ничего, чтобы его спасти! Только врут. Ну, что он занят, а вот завтра непременно приедет. А он не едет! Сколько дней уже прошло... Может, его пытают или убили уже там!