Текст книги "Сквозь Мглу (СИ)"

Автор книги: Ник Юхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Пусто. Земля девственно чиста. Ни вмятины на траве, ни знака. Словно кошмар наяву, оставил на памяти лишь липкий холодный пот и неконтролируемую дрожь.

Слова этого существа, Наблюдателя…? они ввинтились в череп, как раскаленное сверло. Разум, та хитрая, расчетливая сволочь, что всегда строила планы, разбираясь в происходящем, просто схлопнулся. Перегорел предохранитель в башке. Остался зверь, который знал что нужно делать. Бежать и прятаться.

Рывок с колен перешел в безумный спринт. Не оглядываясь. Видел только открытое, всевидящее, ночное небо, от которого не скрыться. И я бежал от него. Ноги сами несли прочь от поляны, прочь от тракта, прочь от всего, что напоминало о разумной жизни. Ветки хлестали по лицу, острые камни рвали одежду и кожу, но боль не чувствовалась. Боль – это роскошь для тех, у кого есть мысли. У меня их не осталось. Только инстинкт, древний, как сама земля под ногами, ревел мне три слова: Ниже. Темнее. Глубже.

Спотыкался, падал, поднимался снова и полз, вжимаясь в землю. Легкие горели. В голове звучало: «Увидят. Увидят. УВИДЯТ». Этот голос был страшнее любого крика. Я бежал принюхиваясь как животное: Запах мокрого камня и гнили. Запах сырой, нетронутой земли. Он тянул меня, как зверя к логову. Продравшись сквозь завесу колючего кустарника, расцарапав руки в кровь, увидел ее.

Нору.

Узкая черная щель у подножия замшелой скалы дышала холодом и прелью. Идеальная укрытие. Место, куда заказан путь свету и звукам внешнего мира. Тело само ввинтилось в проход, протискиваясь глубже и оставляя на шершавых стенах лоскуты кожи. Узкий лаз вел вниз, в абсолютный мрак. Бесконечное скольжение по осклизлым камням – и наконец ступни ощутили твердое дно тесного каменного мешка.

Тьма. Густая, жирная, как деготь. Она облепила меня. Воздух был спертым. Холод камня, впивающийся в спину, казался спасительным объятием.

Съежившись, я подтянул колени к груди, обхватив голову руками. Только здесь, в этой тесной дыре, тело забилось в неконтролируемой дрожи. Перед глазами, даже в этой непроглядной черноте, вспыхивали обрывки видений и образов…

* * *

Из забытья вырвали озноб и щекотка. По израненному телу, забравшись глубоко под куртку, уже бегали насекомые.

Тонкая полоска света прорезалась в эту прощелину. Тело было одной, сплошной, ноющей раной. Руки в запекшейся крови, ногти сорваны. Память возвращалась нехотя, битыми осколками: боль, шепот, животный ужас.

Страх ушел. На его месте остался пепел – глухая, вселенская усталость, будто душа состарилась на сотню лет.

Стоило выбраться из норы, сбрасывая с себя многоногую мразь, как внутри скрутило. Низкий, сосущий спазм в кишках. Голод. Простой, как удар под дых. Организм требовал топлива. Мешок… сумка… Воспоминание всплыло из мути. Руки вслепую обшарили пространство вокруг. Вот она, рваная, грязная, зацепилась ремнем за корень. Сбитые пальцы принялись лихорадочно терзать узел.

Кусок промёрзшего пирога, снова вяленое мясо, которое до сих пор пахло дымом. И фляга. Вода. Холодная, с привкусом металла, чёрт как же хорошо промочить глотку. Я рвал мясо зубами, глотал, почти не жуя, запихивал в себя кусок пирога.

Рука в сумке наткнулась на что-то мягкое и шуршащее. Карта. Разорванный клочок пергамента, купленный перед вылазкой. Линии и значки теперь казались бессмыслицей – путь лежал только обратно. «Арбитра» в кобуре не было, остался где-то там, ну и к черту его. Хотя бы мой «Крести» при мне. Внезапно обоняния коснулся другой запах. Не еды. Не сырой земли. Вонь. Резкая, кислая… вонь страха. Взгляд упал на собственные грязные штаны. Да уж.

Пока разум корчился в агонии, физиология трусливо выкинула белый флаг. Из горла вырвался каркающий, лающий смешок. Виртуоз отмычки, гроза особняков, сидит в грязной дыре и воняет собственными испражнениями, как побитая псина. Живая иллюстрация ничтожества. Идеальный финал.

Нужно было смыть с себя эту грязь, этот позор. Взгляд снова скользнул по карте: синяя жилка реки пульсировала всего в паре километров к западу. Пришлось подняться и брести сквозь лес. Ноги переставлялись механически, против воли, повинуясь лишь инерции выживания. Спустя полчаса слух уловил тяжелый шум воды.

Поток оказался быстрым и ледяным. Изодранная одежда полетела в траву, и вода сомкнулась вокруг щиколоток, а затем и пояса. Боль от тысячи невидимых лезвий пронзила нервы, но остановки не последовало. Руки остервенело терли плоть, пытаясь отмыть не столько грязь, сколько остатки собственного достоинства.

Зуб на зуб не попадал, когда тело наконец выбралось на сушу. Взгляд упал на спокойную гладь заводи. Оттуда смотрело изможденное существо. Бледное, исчерченное красными бороздами царапин. Волосы прилипли к черепу, а на виске, словно печать Бездны, ярко белела прядь седины.

Лицо вроде бы прежнее, но глаза… Будто из дома вынесли всю мебель, оставив только голые стены и сквозняк. Тот злой, живучий огонек, что горел внутри даже в худшие дни, погас.

Мы смотрели друг на друга – я и мое отражение. Два старика в детском теле.

Детство. В книжках Хэмлока о нем писали с приторной нежностью: теплые руки, сказки на ночь – для меня это реально так же, как драконы. Я не помню объятий, зато помню чужие пальцы в карманах и вкус гнилой рыбы. Но даже та жизнь была честной. В ней были просто ублюдки.

Как сказал Паркон – человеческая жестокость, даже самая черная, ясна в своей прямолинейности. Теперь эта истина дошла до меня сполна. Отморозок в подворотне хочет твой кошелек. Садист-надзиратель жаждет власти над чужой болью. Убийца хочет твоей смерти. Их мотивы, какими бы мерзкими они ни были, лежат в одной с тобой плоскости.

И даже твари из детских страшилок – упыри, вампиры и прочие – ничем от них не отличаются. Да, они быстрее, да, они пьют кровь, но это всё равно понятные, осязаемые монстры. Они состоят из плоти и отбрасывают тень. Если их ударить – им больно. Если их проткнуть – они наверно сдохнут. Мы с ними в одной весовой категории, просто у них зубы куда длиннее.

А этот Наблюдатель… Он не был злым. Злость подразумевает отношение. Но я чувствовал нутром, что был для него воздухом, сквозь который он мог пройти, даже не заметив сопротивления.

Вся гордость за свою верткость, за умение бить грязно и исчезать, показалась смехотворной. Самообман, который вдребезги разбился о реальность.

Это ломает хребет покруче любого падения. Осознание масштаба. Истинный ужас – это не нож у горла. Это когда понимаешь, что вся твоя жизнь, все твои правила и амбиции – лишь тонкая корка льда над черной бездной. И там, в глубине, что-то шевелится.

Человеческий предел. Вот он, передо мной. Можно истязать себя тренировками, стать быстрее, злее, хитрее. Но стать равным Этому не дано. Пропасть между нами непреодолима. Зачем нужен нож против того, кто управляет пространством? Зачем нужна реакция, когда от Взгляда нельзя увернуться?

Собственный взор упал на изодранные, дрожащие ладони. Жалкие, слабые культяпки. Годятся лишь на то, чтобы ковырять замки или пускать кровь другим смертным мешкам с костями. Но ими не закрыть Бездну.

Я ещё жив, да. Но непонятно, как дышать одним воздухом с чудовищами и делать вид, что мир остался прежним.

Калибровка (Часть 1)

Тело работало на рефлексах, пока разум пытался перезагрузиться после того, как его прокрутили через мясорубку. Нужно идти обратно, в «Скрипучую скамью». К Паркону. К Инеж.

Лихорадка туманила зрение, но сквозь озноб пробивалась одна мысль: Наблюдатель. Пот снова прошиб меня, смешиваясь с ознобом простуды. Этот ублюдок был в таверне. Не сделал ли он ничего с ними? …А может, все это – просто горячечный бред.

В кармане обнаружился твердый, холодный предмет. Заклепка. Подтверждение, что крыша не поехала окончательно.

Рука коснулась виска. Пальцы наткнулись на жесткий, чужой на ощупь клок волос. Седина. Метка страха. Отличный сувенир, ничего не скажешь. Срежу под корень при первой же возможности. Мне не нужны лишние вопросы, и уж тем более мне не нужно видеть в зеркале напоминание о том, как я скулил перед лицом этой твари.

Лагерь у «Скрипучей Скамьи» встретил стеной вони. Густой, почти осязаемый коктейль из прогорклого пота, мочи, кислого пива и едкого угольного дыма ударил в ноздри, вызывая тошноту. Здесь ничего не изменилось. Тот же гул, то же бессмысленное движение. Вокруг палаток и костров копошилась караванная живность: слышалось привычное щелканье клаттерхофов, сухое скрежетание ходульных лап вельвичей и тяжелое, мерное сопение литоподов, улегшихся в грязь прямо у грузовых навесов. Пьяный гогот из одной палатки, визгливая брань из другой – жизнь кипела.

Я остановился на границе света и тени, чувствуя себя пришельцем. Двое оборванцев у костра до хрипоты спорили из-за цены на горсть какого-то тряпья. Кто-то травил бородатый анекдот, и толпа вокруг ржала, обнажая гнилые зубы. Они жаловались на погоду, на голод, на мозоли.

Смотря на эту суматоху не понимал, как они могут быть такими… слепыми. Их мир казался картонной декорацией. Дешевым балаганом, который забыли свернуть. Меня накрыло странное чувство – смесь брезгливости и жалости.

Я без стука толкнул дверь, шагнув из коридорного полумрака в спертый воздух комнаты. Грубая ткань капюшона легла на самые глаза, пряча серебряную печать на виске и изуродованную физиономию. Паркон сидел на ящике у стены, низко склонившись над потрепанной тетрадью. Огрызок карандаша с сухим шуршанием бегал по бумаге. При скрипе петель он дернулся так, словно получил разряд током. Карандаш выскользнул из пальцев и покатился по полу.

Глаза метнулись ко мне. В них, как в мутной воде, сменялись круги: сначала шок – он смотрел на меня, как на покойника, который зачем-то вылез из могилы. Потом зрачки сузились, брови сошлись на переносице – вспышка ярости. Но она тут же захлебнулась в тревоге. Он вглядывался в мою фигуру, сканируя позу, плечи, скрытые руки. Старый пес, уже чуял: что-то сломалось. Или, наоборот, срослось неправильно.

– Парень… – голос старика был хриплым, словно он молчал вечность. – Черт возьми, где тебя носило? Тебя не было два дня.

Я замер. Два дня?

Паркон поднялся. Двигался он скованно, прижимая локоть к боку, но увереннее, чем в последнюю нашу встречу.

– Я уж грешным делом решил, что ты либо свинтил в Подшпилье, либо уже кормишь червей в канаве.

В углу, на кровати, среди груды тряпья завозилась Инеж. Всё такая же бледная, с темными кругами под глазами, но живая. Её взгляд нашел меня.

– Вэй… – одними губами выдохнула она.

– Привет, Инеж. Как ты? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал мягче.

– Жить буду… – она попыталась улыбнуться, но вышла лишь слабая гримаса. Её голос шуршал, как сухой песок. – Спасибо.

Паркон не сводил с меня глаз. Он подошел вплотную, и я почувствовал запах медикаментов и старого табака.

– Ну? – его тяжелая рука легла мне на плечо. – Расскажешь что случилось? Выглядишь ты… как подранный сапог.

Взгляд упал на трещину в полу. Переварит ли он правду?

– Я… потерял счет времени, – пробормотал полуправду, убирая его руку с плеча. – Ходил на место бойни.

Желваки на скулах вояки напряглись. Он кивнул на дверь, намекая, что при Инеж такие разговоры вести не стоит. Мы вышли в коридор. Здесь было прохладнее. Я молча сунул руку в карман, нащупал холодный металл и вытащил ту самую заклепку.

– Нашел это на одном из нападавших.

Паркон принял предмет. Медленно, словно это была ядовитая змея. Его огрубевшие пальцы прощупали гравировку. Лицо старика потемнело, словно на него упала тень от того самого Ксенолита.

– Ох, пацан… – тяжелый выдох вырвался из его груди. – Мы всё же вляпались в дерьмо.

– Просвети, – я прислонился к стене, скрестив руки. – У них хорошее снаряжение. Кто это? Частная армия?

– Бери выше, – Паркон крутил заклепку в пальцах. – Это Пенумбра. Теневая агентура.

– Чьи?

– Консорциума Восьми Цепей.

Губы тронула усмешка, хотя внутри всё сдавило.

– Я думал, это лишь политические байки конспирологов. Страшилка про тех, кто дергает за ниточки.

– Страшилка? – Паркон криво ухмыльнулся. – Скажи это тем, кто исчезал без следа, перейдя им дорогу. Консорциум – это не просто клуб богатеев.

Он начал загибать пальцы:

– Крупнейшие корпорации, держащие половину промышленности на обоих континентах. Старые семьи, чьи корни уходят так глубоко, что они, наверное, фундамент для Ксенолита заливали. Синдикаты, контролирующие порты, и древние ордена, у которых в архивах больше секретов, чем у всех спецслужб вместе взятых. Деньги, технологии, влияние… У них есть всё.

– И зачем таким «богам» мелкая крыса? – вопрос вырвался сам собой, перебивая собеседника.

– А вот это главный вопрос, – Паркон поднял на меня взгляд.

– Значит они не пытались меня убить.

– Нет, – он покачал головой. – Если бы Консорциум хотел твоей смерти, ты бы уже умер. Или я бы сам свернул тебе шею, потому что они умеют… убеждать. Без обид.

– Пфф… спасибо, утешил.

– Когда я их увидел, когда они заговорили со мной… то уже заподозрил, чьи это щупальца. Но потом Инеж выстрелила, и все полетело к чертям. Именно об этом я и хотел поведать. Но ты был как взведенный курок, а я едва стоял на ногах. Они хотели тебя завербовать. Или использовать. Но не убить.

В его словах висела невысказанная, но страшная мысль: своей атакой Инеж, подписала им смертный приговор.

– Твою мать, Паркон, тайные сообщества, корпораты. – мой голос звучал скорее уставшим чем саркастичным. – Серьезно? Мы что, в дешевом детективном романе?

Он не успел ничего ответить.

– Хорошо, – раздался с лестничного пролета спокойный, насмешливый женский голос. Я дернулся, рука уже тянулась к стилету.

По ступеням, опираясь на перила, спускалась женщина. Высокая, в практичном но дорогом костюме, который, не мог скрыть опасной пластики в каждом ее движении. Голубые глаза смотрели прямо на меня, не мигая.

– Теперь, когда «папочка» немного ввел тебя в курс дела, ты, может, станешь более сговорчивым.

Моё тело инстинктивно отшатнулось назад. А женщина продолжила:

– Я наблюдаю за этой дырой вторые сутки. Ждала, пока ты закончишь играть в патологоанатома, – она спускалась медленно, и каждый её шаг был беззвучным, словно женщина ступала по вате, а не по старому дереву. – Ну как? Вскрытие показало, от чего умер пациент?

– От передозировки свинца.

– Остроумно, – она остановилась на последней ступеньке. – Но не слишком дальновидно. Ковыряться в нашем «грязном белье» – вредно для здоровья.

– Почему прислали тебя? – перебил я её, игнорируя угрозу. – Прошлые группы были… тяжелее.

Она чуть склонила голову осматривая меня с ног до головы, и в полумраке коридора блеснули её глаза.

– Может быть, потому что предыдущие переговорщики закончились? – в голосе женщины скользнула легкая ирония. – Ты крайне небрежен с чужим персоналом. Это дорого обходится бухгалтерии. Поэтому решили сменить тактику. Грубая сила на тебя не действует. Попробуем… мягкую?

– Звучит как начало паршивого анекдота.

– Или некролога, – парировала она. Её взгляд скользнул за мое плечо, на Паркона. Старик стоял, сжимая рукоять ножа так, что побелели костяшки. В его позе была мрачная решимость забрать эту суку с собой, если диалог примет скверный оборот. – Твой друг нервничает. Ему не стоит участвовать в этом разговоре. Он и так уже в списке «сопутствующего ущерба».

Попытку Паркона вмешаться удалось пресечь. Корпус сместился вперед, загораживая старика собой.

– Стоп. Разговор будет. – Слова падали тяжело, как камни. – Но сначала – условия. Ты не трогаешь старика. И не трогаешь его дочь. Если с их голов упадет хоть волос… сотрудничество закончится.

Она прищурилась. В её глазах мелькнул интерес – так энтомолог смотрит на жука, который вдруг отрастил жало.

– Ты ставишь условия? В твоем положении?

Сложить два и два в этой ситуации было не сложно. Слова Паркона о вербовке. Тот факт, что эта сука два дня мариновалась в засаде, ожидая моего появления, только подтверждал его правоту. К тому же, она грела уши. Она знала, что я знаю.

– Считать чужие бабки – часть моей профессии, – последовал резкий ответ. – Потрачены ресурсы, время, люди. Ты – не палач, а инкассатор. И от того, как пройдет этот разговор, зависит твоя премия. Или взыскание. Так что давай без дешевых угроз. Это не сработает.

Женщина молчала несколько долгих секунд. Наконец, уголки её губ дрогнули в короткой ухмылке профессионала, оценившего ход противника.

– Разумно, – кивнула она. – Ладно. Твои новые друзья продолжат дышать. Пока мы договариваемся. Считай это… жестом доброй воли.

– Принято.

Она плавным жестом указала на выход. – Пройдемся? Здесь слишком душно от тестостерона и старых страхов.

Мы вышли на улицу подальше от лагеря. Женщина отошла на пять шагов – ровно столько, чтобы мне не достать её рывком, но достаточно близко для разговора. Грамотно.

Я использовал эту дистанцию для оценки. Мой взгляд методично сканировал ее, ища то, что выдало бы угрозу. Оружия нет. Никаких внешних признаков грубой кибернетики, никаких шрамов от имплантации или дефектов, как у тех трупов. Внешне – породистая, красивая баба лет двадцати пяти, возможно, тридцати. Светло-русые волосы стянуты в тугой узел на затылке. Кожа смуглее, чем у местных. Деталь, которую стоило запомнить: она чужачка. Это может пригодится. Ее спокойствие говорило либо о том, что она меня в порошок сотрет голыми руками, либо о снайпере, который сейчас смотрит мне в затылок. Скорее всего, и то, и другое. На всякий случай, без фокусов.

– Не ищи, Нырок. Я не ношу железа, – сказала она.

– Моё имя – Вэйкор.

– Как мило… Перейдем к делу. Наниматели не понимают одной вещи. Наша разведка доложила, что на месте падения «Фаэтона» были замечены двое. Они извлекли груз и ушли. Мы знаем, кто это. Дом Ла Брум.

Удалось сохранить непроницаемую маску, несмотря на предательский спазм в груди.

– И вот загадка, которая не дает спать руководству, – она подошла на шаг ближе. – Какого черта один из древнейших кланов гемофагов, эти высокомерные снобы, вдруг спасают жизнь мелкому вору из Куртова? Ла Брум не занимаются благотворительностью. Кто ты для них, Вэйкор?

В ответ – лишь молчание и лихорадочный перебор фактов. Ла Брум? Гемофаги? Значит, всё-таки кровососы. Хреново.

– Слушай, тётя, знай простой вор вроде меня, что творится в головах у богатых упырей, ходить в штопаном рванье не пришлось бы, – последовал пренебрежительный фырк и пожатие плечами. – Может, им почки понадобились? Или шут гороховый? Кто их разберет? Ладно… прозвучала фраза, что им нужно кое-что выспросить. Но их подгоняла спешка. Было велено дождаться связного в Копьево. Срок – два дня.

– И ты ждал?

– А у меня был выбор? Сказать «нет» вампирам? Ждал, как миленький. Но тут нарисовались ваши «ведра с болтами». Решил, что это зачистка свидетелей, и дал деру.

Она смотрела на меня долго, взвешивая каждое слово. Легенда была дырявой, но логичной для обычного человека.

– Ловко, – наконец произнесла она. – И что дальше? У вас был запасной план? Место встречи?

– Нет. Они сказали: «Мы тебя найдем». Звучало как угроза. Я думал, они объявятся быстро. Но, похоже, у Ла Брум возникли проблемы поважнее, чем судьба одного пацана.

– Или ты просто врешь, – мягко сказала она. – И мы это проверим.

Женщина сунула руку во внутренний карман куртки. Я напрягся, готовясь к рывку. Но она подняла ладонь в предостерегающем жесте, а после медленно достала тонкий металлический портсигар.

– Значит, ты утверждаешь, что брошен и не имеешь связи с Домом? – она щелкнула зажигалкой, осветив свое лицо снизу. – Тогда у меня для тебя предложение. Нам не нужно, чтобы ты их искал, – продолжила змея, выдыхая струйку дыма в сторону. – Ты – маяк. Просто свети. Они сами придут. А когда это случится… узнаешь, чего они хотят на самом деле. И сольешь информацию нам.

– То есть – я наживка. – Вывод прозвучал абсолютно равнодушно. Организм сдавал, сгибаясь под грузом болезни и утомления.

– Ты – канал связи, – поправила она с кривой усмешкой. – Не льсти себе. Наживка должна быть аппетитной, а ты… ты просто полезен. Пока что.

– Понял. Когда они меня найдут – передам их слова вам, – кивнул я, а после добавил уже тише себе под нос. – …Если успею.

– О, непременно передашь, – её улыбка стала шире, но глаза остались холодными, как дуло пистолета. – Мы будем рядом.

– Мы договорились? Можно уже валить? – спросил я, делая осторожный шаг назад.

– Почти. – Она шагнула ко мне, сокращая дистанцию. Её пальцы в кожаной перчатке перехватили мое запястье. Женщина раскрыла мою ладонь и вложила в нее прямоугольник из тяжелого, матового пластика. – Когда спустишься в Подшпилье, найди это место. Бюро «Арбитраж». Официально они занимаются логистикой и консалтингом. Неофициально – решают вопросы, которые нельзя озвучивать в приличном обществе. Есть работа. Для тебя будут особые привилегии. Пока что. А дальше зависит от того, насколько будешь полезен.

При беглом взгляде на визитке не обнаружилось никаких имен, только тисненый логотип – весы на фоне колоды карт, уравновешенные мечом, – и адрес на обратной стороне в «Секторе 34».

– Какого рода работа? – спросил я, аккуратно высвобождая руку, стараясь не показать брезгливости. – «Привилегии» – слово красивое, но на хлеб его не намажешь.

– Ничего, что выходило бы за рамки твоих талантов. – Она спрятала руки в карманы. – У нас есть замки, которые нужно вскрыть без шума, и информация, которая хочет сменить владельца. Думаю, ты уже изнываешь по настоящему делу. Куртова был песочницей. «Арбитраж» – высшая лига. Это твой шанс.

Эта сука знала моё прозвище, специфику работы и даже тот факт, что я умудрился сделать ноги из Куртова. Как именно ко мне привязался этот информационный шлейф – вопрос десятый. Сейчас важнее было другое. Раз уж высокопоставленная ищейка снизошла до почти дружеской беседы и не торопилась пускать меня в расход, глупо было не воспользоваться моментом. Мне нужно было знать, остались ли хвосты.

– Что произошло в Куртова? Всех положили?

Она равнодушно пожала плечами.

– Из того, что я знаю – зачистка прошла штатно. Большую часть твоих подельников ликвидировали при задержании. Тех, кто самолично сдался, отправили на рудники. Но вашего главаря… как его… Сайлас?

Внутри всё натянулось.

– Сайлар.

– Его не нашли. Сквозь землю провалился. Тараканы, знаешь ли, удивительно живучие твари. Так что считай, тебе повезло дважды. Ты жив, и ты не в кандалах.

Старый ублюдок Сайлар жив. Эта новость отозвалась внутри ядовитым уколом – странной смесью сыновьей тоски и ненависти. Жив… Тот, кто поставил руку, научил вскрывать замки и читать людей. И он же, судя по всему, пустил всю банду в расход на последнем деле. Наставник и предатель в одном лице.

– Понятно. Насчет работы… Я планировал залечь на дно. Может, даже попробовать что-то легальное. Мне приелась романтика с побегами от стражи.

Она рассмеялась. Коротко, лающе, без тени веселья.

– Легальное? В Подшпилье? Мальчик, там легальна только смерть от голода. Не смеши меня. Ты вор. Это не профессия а группа крови. «Арбитраж» даст тебе возможность быть тем, кто ты есть, и хорошо заработать. Но выбор за тобой. Хочешь таскать ящики в порту за миску похлебки – дело твое.

– Это всё? – было чувство, как разговор начинает ходить по кругу.

Вся напускная игривость исчезла. Лицо затвердело, превратившись в маску. Она шагнула еще ближе, и её голос упал почти до интимного шепота.

– Это совет лично от меня. Бесплатный. Будь очень осторожен со своими новыми «друзьями» из Дома Ла Брум.

– О, началось… Вы-то, конечно, рыцари в сияющих доспехах. Сама святость с пистолетом за пазухой.

– Ты не понял, – она не поддалась на провокацию. В взгляде появилось что-то странное… похожее на предостережение. – Мы – прагматичны. Если станешь помехой – мы тебя ликвидируем. Быстро. Эффективно.

Она выдержала паузу, давая словам впитаться.

– А они… Для них ты не помеха и не сотрудник. Ты – еда. Или игрушка. Если оступишься с нами, ты просто умрешь. Если оступишься с ними… они выпотрошат твою душу прежде, чем позволят телу умереть. Они древние, им скучно, и они любят играть с едой. Чувствуешь разницу?

Крыть это было нечем.

– Убедительно. Выбор между пулей и пыточной. Спасибо за перспективу. Теперь могу идти?

– Да. – Она снова откинулась назад, возвращаясь к образу скучающего ментора. – Иди, Вэйкор. И смотри в оба.

Разворот на месте – и прочь, без лишних прощаний. Спину жгло, словно на ней выжигали мишень.