Текст книги "Сквозь Мглу (СИ)"

Автор книги: Ник Юхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Ник Юхарт
Резонанс Ксенолита Том 1: Сквозь Мглу

Via ad Cor (Часть 1)

«Орфин». Первое слово, которое я научился читать по слогам. Оно было высечено над треснувшей аркой ворот, ведущих в ад моего детства – Приют Святого Орфина. Смотрители, чьи лица давно слились в одно безликое пятно застарелой брезгливости, любили повторять, что этот святой покровительствует отчаявшимся. Отличная эпитафия для тех, кто еще дышит, но уже продан. Отчаяние подразумевает, что у тебя когда-то была надежда. Здешний контингент же с самого рождения числился лишь дешевым мясом на гниющем прилавке. Безымянных отбросов, выскобленных из портовых подворотен и зловонных канав Куртова, всегда было слишком много.

Сам город – язва, разросшаяся на побережье и гордо именующая себя «Вольной Конфедерацией Куртова». Вольница, где нет королей, а есть только цена. На этих улицах правят те, у кого туже кошелек и острее нож: торговые гильдии, воровские картели и пиратские бароны. Главная артерия и клоака – могучая, темная река Чемерица, которая вечно несет к морю мусор, портовые трупы и несбывшиеся надежды. Воздух здесь – густой коктейль из запахов гнили, речной сырости и едкого дыма фабрик. Над всем этим нависают скелеты портовых кранов, словно застывшие доисторические чудовища.

Местная архитектура напоминает гнилые зубы, налепленные друг на друга в кривом, безумном порядке. Нижние этажи, сложенные из закопченного кирпича и булыжника, вечно тонут в тени, а верхние, деревянные надстройки, часто сколоченные из обломков старых кораблей, нависают над мостовыми, почти смыкаясь кровлей. Здесь, внизу, переулки узки, как норы грызунов. Вдоль стен змеятся ржавые магистрали пневмопочты и пароотводов, которые, кажется, душат здания в железных объятиях. Они постоянно шипят, выпуская струйки едкого пара. Эта гарь смешивается с выхлопами из тысяч дымоходов, отчего фасады давно покрылись маслянистой, черной копотью.

А по утрам густой речной туман сплетается со Мглой – вечным саваном, что окутывает окраины мира, – и тогда не понять, где заканчиваются гнилые доки и начинается неизведанное.

Приют давал нам баланду, от которой сводило живот, и койку в холодных казармах. Взамен он забирал все. Нас лишали даже имён, заменяя их клеймом номера. Я был Семьдесят Третьим. По утрам шла казенная грамота, но не из доброты. Гильдиям требовались исполнительные писцы, способные вести учёт украденному, а картелям – мальчишки, умеющие читать долговые расписки. Приют штамповал послушные винтики для безжалостного механизма Куртова. После уроков малолеток заставляли до блеска драить каменные полы, которые из-за вечной сырости всё равно оставались склизкими и серыми. Ночью же начинались «тихие игры».

Главным чудовищем в этих играх неизменно оставался смотритель Марелок – надзиратель с мертвыми глазами и руками, безошибочно знающими, где схватить побольнее. От одного звука его шаркающих шагов в коридоре внутренности скручивало в узел, а с его приближением воздух тяжелел от запаха дешевого джина и немытого тела. У Марелока было «особое» отношение к воспитанникам, и попадать в число избранных случалось нередко. Именно страх заставил обратиться в тень – маленькую, быструю и бесшумную. Спасением стали тесные вентиляционные шахты и вылазки на скользкую крышу – лишь бы на мгновение увидеть звезды сквозь вечный смог. Ведь тень нельзя поймать. Нельзя высечь. Нельзя… сломать.

Однажды ловушка захлопнулась. Поймали не меня, а мальчика по имени Томас, ставшего к тому времени безликим номером Сорок Один. Пару украденных с кухни сморщенных яблок пришлось оплатить тремя сутками в ледяном подвальном карцере. Когда же синее, обмякшее тело вытащили наружу, привычный надсадный кашель Томаса стих. Он вообще перестал дышать.

В ту ночь я сбежал. Мне было одиннадцать.

* * *

Улицы не обещали милосердия, но дарили волю. Свободу голодать, свободу замерзать, свободу харкать кровью за черствую корку. В этом хаосе и встретился Сайлар – старый вор с паутиной шрамов на лбу и взглядом, впитавшим, казалось, всю грязь и мудрость мира. Он же и подобрал меня, наградив новым именем – «Нырок». Меткое прозвище за редкостную изворотливость. Возражений не последовало: после казенного номера это звучало почти гордо. Его свора называла себя «Сажевые Крысы».

Сайлар говорил: м «У вора два главных инструмента – быстрые ноги и пустая совесть. Одно без другого не работает».

У меня всегда были быстрые ноги. А совесть… совесть я, кажется, потерял где-то в сточной канаве, вместе с молочными зубами. Моим первым делом стала лавка пекаря. Это проверка.

Сайлара не волновало, сводит ли у нас животы. Его волновал только «навар». Каждое утро он ставил метку. – Жрать хотите? – хрипел он, сплевывая на пол. – Голод – это хорошо. Сытая собака зайца не поймает.

Сегодняшний спонсор – жирный боров Ганзо с Кривой улочки. Главная заноза в заднице – его припадочный, медный колокольчик, который начинает истерить, даже если рядом просто чихнет комар. Парочка «юных дарований» уже проверила это на своей шкуре и уехала на исправительные работы с тряпкой в зубах. Ну, естественный отбор в действии.

Первая попытка – провал. Едва удалось подползти к двери, как проклятый колокольчик качнуло сквозняком. Пришлось спешно откатиться в чернильную тень, пока Ганзо матерился, высунув наружу жирную рожу. Ха, было близко!

Крыша подходила для осмотра лучше всего, несмотря на пронизывающий холод и предательски скользкую черепицу, под которой внизу громоздились кучи мусора. Взгляд зацепился за криво сидящую плитку прямо над дверью: из узкого зазора ощутимо веяло спасительным теплом. Стоило осторожно просунуть туда пальцы, как ладонь обдало жаром печи, а хлынувший в лицо густой запах свежего хлеба едва не лишил рассудка. Желудок свело судорогой, но пришлось замереть, пережидая бесконечные часы до наступления темноты.

И вот, когда в окнах наконец погас свет, пришло время действовать. Быстрый, бесшумный спуск к самому входу занял всего пару секунд. Одно точное, выверенное движение – и ботало проклятого колокольчика было намертво заглушено заранее припасенным куском ветоши.

Через пять минут удалось выскользнуть из пекарни с тяжелым мешком свежих буханок. Сердце всё еще бешено колотилось от пережитого страха, а в глубине души теплилось глупое ожидание хоть какой-то похвалы или признания. Но Сайлар лишь молча забрал добычу и разломил хлеб. Мне досталась обычная, жесткая горбушка. Никаких восторгов, никаких ободряющих слов. Не больше но и не меньше, чем остальным.

Старик Сайлар стал моим наставником, как и для прочих. Он научил новому «ремеслу»: как грубо, но эффективно вскрыть замок согнутой проволокой, как срезать кошель, не потревожив пухлощёкого владельца, как читать людей по их глазам и походке. Это то, что у меня хорошо получалось. Он и другие дети, которых Сайлар приютил, стали моей новой «семьей» в этом большом, гнилом городе.

Хотя «семья» – слишком громкое слово для стаи ублюдков, сбившихся в кучу, чтобы не сдохнуть поодиночке.

Иногда работа приходила сверху. Не наша – заказная и неплохо оплачивалась. Сайлар собрал нас в логове, его глаз-бусинка в свете коптилки обвел каждого. В тот раз остановился на мне и еще одной девочке, на вид чуть старше меня.

Место – особняк торговца Геворга Краболла. Задача – медальон с шеи его дочки. Комната на третьем этаже.

– Краболл – жирный гусь, но гнездо у него колючее, – Сайлар ткнул грязным ногтем в план. – Стены высокие, псы злые. Мне плевать, как вы туда попадете, хоть через дымоход, хоть через задницу служанки. Мне нужен рыжий металл с шеи девки. Тиша – на стреме. Нырок – в пекло. Услышу, что облажались – скормлю вас портовым крабам живьем. Всё, брысь.

Крыши – моя стихия. Сверху Куртова казался живым, дышащим существом, больным лихорадкой. Газовые фонари в богатых кварталах горели ровным, мертвенно-желтым светом, отражаясь в лужах мазута, а в бедных районах мерцали лишь редкие масляные плошки. Тишину ночи нарушал не только лай собак, но и далекий, ритмичный гул – где-то в недрах промышленного сектора ворочались огромные поршневые насосы, откачивающие воду из нижних доков. Воздух здесь был гуще: смесь угольной гари, соленого ветра и сладковатого запаха дешевого табака. Карнизы, по которым я бежал, дрожали от вибрации фабрик, работающих даже ночью, а из вентиляционных шахт вырывались столбы теплого, прогорклого воздуха.

Отыскав уступы и пробравшись по карнизу, мне удалось потихоньку проникнуть в приоткрытое окно. Внутри всё напоминало кукольный домик, только пахло здесь не сказкой, а болезнью и деньгами – смесью камфоры, дорогих духов и затхлого тепла.

В комнате спала девочка. Бледное лицо резко контрастировало с темными, вьющимися волосами, а на шее влажно поблескивала золотая цепочка. Она лежала так неподвижно, а дыхание было настолько беззвучным, что на мгновение сердце сжалось от жуткой догадки: уж не мертва ли она?

Подобраться к кровати удалось совершенно бесшумно, едва ли не с грацией рыси. В пальцах остался зажат чужой медальон, всё еще хранивший тепло её кожи. Стоило с тихим щелчком раскрыть створки, как внутри обнаружился крошечный портрет незнакомой женщины. Мать? Да, похожа. Но моя мысль оборвалась: девочка во сне глубоко вздохнула и повернулась на другой бок. Вся моя хваленая грация в миг испарилась – тело окаменело, а сердце с размаху ухнуло куда-то в пятки.

К счастью, она не проснулась. С трудом заставив себя тихо выдохнуть, я осторожно поднялся на ноги и призрачной тенью скользнул обратно к распахнутому окну, не издав ни единого звука. В груди все еще неприятно покалывало от остатков адреналина, но времени на передышку не было. Стоило вернуться в логово, как Сайлар протянул руку и безлико забрал подвеску.

– Ты молодец, щенок. Настоящий талант, – озвучил старик. В ту секунду даже почудился намек на скупую гордость в его хрипе. На ужин перед носом приземлился кусок вяленого мяса – премиальные за чистую работу. Челюсти методично перемалывали жесткие волокна под мерный танец пламени в очаге, но вкус еды полностью отсутствовал.

В тот вечер пришло осознание: мы крадем не только вещи. Мы крадем чужие сны, воспоминания, надежды. А Сайлар платил за это грёбаным мясом.

Постепенно я влился в «Сажевых крыс», бандой, скрепленной не кровью, а общими тяготами и вонью сточных канав. Сайлар был нашим вожаком, старым псом, который продолжал организовывать большую часть воровских тем. С кем-то из банды общий язык находился сам собой. Как с Бипом, ставшим постоянным напарником в большинстве вылазок. Обчистить карманы зазевавшегося прохожего – сущая чепуха, когда всё его внимание отвлечено громогласной болтовней твоего амбала-сообщника.

Но Бип был полезен не только для болтовни. Однажды Сайлар отправил нас на «особый заказ».

До сих пор помню ту ночь в грузовых доках Куртова. Вонь гниющей рыбы, угольной пыли и тот странный, кисловатый запах, который всегда стоял в загонах для клаттерхофов. Нас было трое: я, Бип и здоровенный тупица по кличке Зуб. Заказ поступил от одной из банд покрупнее – им нужны были три «транспортника» для перевозки контрабанды, и платили они неплохо.

Зуб притащил с собой здоровенный ломик, чтобы сбить замок. Бип нервно теребил в руках заточку. Они думали, что главной проблемой будет замок и охрана. Идиоты. Главной проблемой были сами клаттерхофы – шестилапые химеры, напоминающие помесь насекомого и рептилии, закованные в ржавый, вечно грохочущий хитин. Спящий клаттер – это одно, но разбуженный и напуганный, он поднимет такой грохот, что сбежится вся портовая стража.

Когда мы пробрались внутрь, в полумраке виднелись три силуэта. Один из них, самый крупный, беспокойно переступал с лапы на лапу, его копыта тихо цокали по каменному полу. Он учуял нас.

– Тихо, – прошипел Бип. – Нырок, твой выход. Если он заорет, я ему глотку перережу.

– Перережешь, и он в агонии разнесет весь этот чёртов сарай, – прозвучал едва слышный, но жесткий ответ. – Успокойтесь оба.

Я сделал шаг вперед. Медленный, текучий, без единого резкого рывка. Клаттер тут же напрягся: короткие антенны на морде затрепетали, а жвалы издали угрожающий сухой щелчок. Зуб сзади нервно сглотнул. Смотреть зверю в глаза – верная ошибка новичка. Заход был выполнен сбоку, под нос бормоталась успокаивающая чушь, подслушанная когда-то у старого фермера. Мне был известен их секрет: мощные мышцы задних лап у этих тварей постоянно терлись о внутреннюю часть панциря, вызывая вечный, сводящий с ума зуд.

Приблизившись, пришлось опуститься на колено и сунуть руку в ту самую опасную складку между боком и бедром. Клаттер замер, готовясь лягнуть. Пальцы коснулись теплого хитина, и началось спасительное почесывание – сначала мягко, потом чуть жестче.

Секунда тишины. А потом… магия.

Напряжение покинуло тело зверя. Его лапа мелко задергалась от удовольствия. Из глубины его грудной клетки донесся низкий, вибрирующий рокот – нечто среднее между кошачьим мурлыканьем и работой парового двигателя. Он прикрыл свои огромные глаза и чуть привалился ко мне, подставляя бок.

Бип и Зуб смотрели на это с открытыми ртами.

– Ну, чего встали, дебилы? – прошептал я, не прекращая чесать. – Ведите своих. Делайте так же.

В ту ночь мы вывели из загона трех самых послушных клаттеров, не издав ни единого лишнего звука. Я уже понимал: грубая сила может быть полезна для взлома замков, но чтобы подчинить живое существо, нужен другой подход.

* * *

С другими, вроде Зуба, отношения складывались куда хуже, но мне было плевать. Мы уживались как умели, разделяя украденный хлеб и пинки от стражи. Но эта жизнь выжигала. Каждый день – скрежет зубов, грязь под ногтями и липкий страх. Нужно было что-то еще.

И я нашел это.

Спасение от уличного безумия нашлось в «Последней Странице» у переписчика Хэмлока. Всё началось с кражи, спланированной через задницу… и исполненной не лучше. Задание Сайлара казалось плевым: увести часы у заезжего хлыща в бархатном камзоле. «Легкие деньги», – утверждал он. Но у франта оказались слишком быстрые руки и луженая глотка. Уже через минуту на хвосте висели двое стражников с явным намерением выбить из меня всё дерьмо. Пришлось петлять: нырок в первый попавшийся переулок, затем во второй… Ноги сами несли по лабиринту подворотен. Взгляд выхватил спасительную щель незапертой двери – рывок внутрь, и погоня осталась по ту сторону глухого удара створки.

Тишина окутала меня мгновенно. Густая, пыльная, абсолютная. Вокруг витал запах старой бумаги, клея и высохших чернил. В единственном луче света, пробивавшемся из грязного потолочного окна, я увидел бесконечные ряды полок, заставленные книгами. Прямо над ними красовалась массивная, покрытая слоем копоти вывеска: «Последняя Страница». За конторкой под ней сидел седой, ссутулившийся, тонкий, как книжная закладка, старик в очках. Он медленно поднял на меня глаза, в которых не было ни страха, ни удивления – лишь вселенская усталость.

– Если ты здесь, чтобы что-то украсть, – проскрипел он доставая из стола метку контрабандистов, – то подумай еще раз. Если от стражи бежишь – не шуми и не дыши на книги, а лучше свали сюда под стеллаж. И да, теперь ты мне должен.

Моё тело буквально вжалось в узкое пространство за стеллажом, сливаясь с глубокими тенями. Пока Хэмлок хрипел что-то себе под нос в паре шагов от меня, сердце в груди колотилось так бешено, словно перегретый паровой поршень, готовый вот-вот разорвать обшивку. Чтобы сбить этот удушливый мандраж, взгляд упрямо зацепился за раскрытую книгу на нижней полке. На пожелтевших страницах вместо текста проступил чертеж – сложный, запутанный лабиринт линий. Я присмотрелся и мысленно выругался. Схема до боли напоминала те чёртовы часы «Аверон-7», которые недавно не удалось стащить.

В этот миг в башке что-то щелкнуло. Прежний, сугубо уличный взгляд на жизнь впервые показался примитивным. До сих пор этот мир состоял из понятных и плоских величин: замки, кошельки, препятствия и добыча. О том, как всё это устроено изнутри, думать не приходилось. Но этот чертеж всё испортил. За паутиной линий начала проглядывать холодная, перегруженная логика. Хаос вокруг медленно, но верно обретал контуры чужой, неведомой системы. В голову полезли совершенно лишние вопросы. Ведь если всё вокруг – это механизм, значит, его можно изучить… и, при наличии правильного инструмента, наглухо взломать.

– Нравится? Большинство видит здесь просто красивые линии, – раздался скрипучий голос прямо над моим ухом.

Вздрогнув, я вылез из-за стеллажа. Хэмлок смотрел на меня поверх очков, но теперь в его взгляде не было прежней скуки и усталости. Он постучал пальцем по странице с чертежом.

– Знать, как устроен капкан – первый шаг к тому, чтобы в него не попасть. Или чтобы самому расставлять капканы для других. А теперь о долге, крысёныш. Нужно доставить один сверток. Тихо и незаметно. Справишься – и, так и быть, получишь дозволение иногда дышать пылью в моей лавке. Может, даже покажу пару других занятных картинок.

Ответ был очевиден. Раздумывать над таким предложением не пришлось ни секунды – сделка состоялась.

Так и повелось. Жизнь раскололась на два мира. Ночью – грязные крыши, вонь рыбных потрохов и недовольный рык Сайлара. А днем, когда тени Куртова становились короткими, я проскальзывал в «Последнюю Страницу».

Мои «долги» превратились в рутину. Доставить запечатанный тубус капитану ржавой баржи. Забрать пакет у химика, от которого пахло горелыми носками и безумием. Оставить записку на подоконнике помощника судьи. Никогда не знал, что в этих свертках, и никогда не спрашивал. Таков был уговор. Платой был доступ к полкам.

Тогда мне уже стало ясно, что старик приторговывает не только пыльными томами. Его главным товаром была информация. Лавка служила тихой гаванью для тех, кому жизненно необходимо узнать расписание патрулей, подделать гербовую печать или раздобыть определенный чертеж. Неудивительно, что именно сюда Сайлар иногда наведывался за своими «специальными» заказами.

Поначалу всё ограничивалось жадным разглядыванием иллюстраций. Чертежи паровых машин, нутро гидравлических прессов, анатомические атласы, разбирающие человека на запчасти. Хэмлок молча следил из своего угла. Вмешательство требовалось лишь тогда, когда изучение заходило в тупик: в этот момент прилетало едкое, как кислота, пояснение, вправляющее мои мозги и разъясняющее суть.

– Видишь эту шестерню? – проскрипел он однажды, ткнув костлявым пальцем в схему башенных часов. – Это городской совет. Крутится медленно, шумно, и думает, что она главная. А вот эта маленькая пружинка, которую почти не видно… это Братство Донных Гнильцов. Один щелчок – и весь механизм встанет. Или пойдет вразнос. Куртова – это не только город, пацан, но и живой организм, – продолжал он, раскладывая передо мной старую карту города. – Вот доки – это его вечно голодная пасть. Торговый квартал – желудок. А вот эти каналы, по которым ты бегаешь и прячешься, – его кишки. Стража же подобна иммунной системе. Пойми, как течет кровь, где находятся главные нервные узлы, и ты сможешь сделать точный надрез там, где нужно, забрав добычу и не потревожив организм. Или, наоборот, перекроешь ему кислород, если будет нужда.

Сайлар преподавал науку выживания, Хэмлок же учил видеть суть, систему в целом. Для старого вора любой замок оставался лишь куском металла, преградой для лома. Но знания из пыльной лавки изменили мой взгляд: теперь за скважиной проступала четкая система штифтов и пружин. Механизм, который не нужно крушить – его можно красиво обмануть и заставить служить себе. Работа стала чище, стиль – изящнее. Грубая сила постепенно уступала место искусству манипуляции. Но Сайлару это не сильно нравилось…

– Опять книжки нюхал? – Сайлар криво ухмыльнулся, обнажая гнилые пни зубов. – Смотри, Нырок, умники в канавах гниют быстрее дураков. Пока ты будешь думать о «высоком», какой-нибудь мясник просто всадит перо тебе под ребро. В этом мире прав не тот, кто умнее, а тот, кто ударил первым. Заруби себе на носу.

Он боялся не ножа в моей спине. Он боялся, что я стану умнее его. Сила – это рычаг. Но знание – это точка опоры. И казалось, что он злится из-за потери авторитета.

Когда механика набивала оскомину, внимание переключалось на дальние полки, где Хэмлок держал безымянные тома. Там, среди страниц, пахнущих тленом, впервые наткнулся на странные упоминания об Аксис Этерна – том самом колоссальном Шпиле, что пронзает небо где-то там, за Мглой. Церковники твердили, что это «Ось», на которой держится небосвод. Но в этих записях сквозило иное, от чего холодок бежал по спине. Не опора, а… Гвоздь? Жестокая необходимость, которой кто-то приколотил нашу дрожащую реальность к пустоте, словно бабочку к картону. Мгла же описывалась в томах не как смог, а как побочный эффект этой грубой работы: авторы путались в формулировках, называя Мглу то «дыханием бездны», то «пылью», осыпающейся с ткани бытия там, где этот Гвоздь вошел в плоть мира слишком грубо.

* * *

Годы стирали с меня щенячью шелуху. Голос начинал ломаться, движения стали более резкими и уверенными, а мысли перестали быть просто реакцией на чужие пинки. Но вместе с этой хмурой уверенностью внутри впервые зашевелился вопрос: кто этот «я», что смотрит на мир моими глазами?

Иногда Сайлар начинал говорить о семье. О братстве. О том, что вместе теплее. «Сажевые крысы своих не бросают».

Херня.

Теплее, да. Но только потому, что чужое тело заслоняет тебя от холодного ветра. И если ветер подует с другой стороны, это тело точно так же заслонится тобой. «Сажевые Крысы». Звучит почти гордо, если не знать истинную цену этих слов. А цена проста: жить там, где брезгуют селиться даже обычные крысы. В заброшенных коллекторах, в сочащихся склизкой гнилью подвалах и среди прогнивших стропил старых портовых складов.

Нашим домом было логово под Старой Котельной.

Правила были простые: «Не ной, не приводи легавых и делись добычей».

Семья? Кривой, который пытался подставить меня из-за серебряной ложки. Тихая Мира, которая спала с кем угодно за лишнюю порцию похлебки и лишнюю крупицу тепла. Зуб, который отбил мне все легкие за косой взгляд. Вот тут и появился Лис, который резанул ему бедро и отрезал Зубу часть уха. Он дал мне пару уроков. Взял мою руку, вложил в нее свой нож и показал, куда бить. Под ребро, в печень, в шею.

Лис: Лет двадцать, рыжий, патлатый, бычьи плечи и глаза дохлой рыбы.

И все же…

Иногда, когда ледяной ветер Куртова завывал так, что казалось, будто сам город хочет содрать с тебя кожу, мы забивались в самый дальний угол логова. Десяток грязных, вонючих тел, прижавшихся друг к другу. И в эти моменты было тепло. Не от дружбы. Не от доверия. А от простого, животного факта, что ты не один мерзнешь в этой проклятой дыре. Мы делились температурой своих тел.

Спустя время я начал верить в старика Сайлара.

В то, что за его вечной руганью и тумаками скрывается что-то вроде заботы. Научился видеть в редкой похвале – привязанность, а в лишней корке хлеба – щедрость. Верил, что нужен ему. Черт, мне нужно было во что-то верить.

Как оказалось, зря.