Текст книги "Сквозь Мглу (СИ)"

Автор книги: Ник Юхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

(Официальная валюта Рубежья и Подшпилья: люмены и искры. Это деньги элиты, торговцев и пр. Чистые, технологичные, символичные. 1 Люмен = 100 Искр.)

(Уличная валюта: геши и зубцы. Это деньги простого народа. Ими расплачиваются в доках, в тавернах, на черном рынке. 1 геш = 100 зубцов. Существует официальный курс обмена – 1 люмен = 10 гешей)

Бросок по Предшпилью (Часть 1)

Паркон был не очень разговорчив, играл в молчанку после нашей первой перепалки. Без эмоций, будто я приведение. Меня это устраивало. Меньше слов – меньше вранья. Или он ещё умнее чем казалось. Очередной хитрожопый дед на мою голову. А вот Инеж, наоборот, сменила тактику, её цепкий взгляд немного смягчился.

Повсюду простиралась желто-бурая степь, поросшая колючим ковылем и чахлыми, упрямыми кустами полыни, от которых тянуло горьковато-пряным ароматом. Местность на которую глядел не была идеально ровной; она медленно, лениво вздымалась и опадала, словно застывшие волны окаменевшего моря.

Именно эти волны местности прятали в своих глубоких ложбинах те самые небольшие прогалины леса. Деревья цеплялись корнями за камень, их ветви были изогнуты в одну сторону – туда, откуда дули преобладающие ветра.

На самом краю мира, окаймляя местность со всех сторон, стояли горы. Не дружелюбные, зеленые холмики, а суровые, сизые великаны. Невиданное прежде зрелище. Их пики были укутаны рваными, клочковатыми облаками. Красиво и не привычно. После Куртова, который я почти не покидал, всё ощущается по другому.

Первая стража досталась мне. Без споров, занял удобную позицию и наблюдал, сон все равно бы не пошёл. Я был на взводе. С темной дороги вообще глаз не спускал. В довершение ко всему душу мотал этот чёртов костёр. Яркий, веселый, он был как маяк в ночи с надписью: «Эй, уроды, мы здесь, тепленькие! Подходите, режьте!» Оставалось надеяться, что если гости всё-таки нагрянут, пушка в клешне старика успеет объяснить им правила вежливости раньше, чем в меня прилетит перо. Но потом мимо протащился груженный литопод, а следом прогарцевал одинокий всадник. Тракт. Главный, мать его, тракт. Даже ночью здесь было довольно оживлённо. Узел в животе немного развязался. Можно было подумать. Разложить по полкам свежие события.

Ну что у нас там самое свежее?

Первое: Убийство того человека в таверне. И самое странное – как легко это оказалось для души, не для рук. Никакого надлома, о котором пишут в романах. Просто устранил препятствие. Видимо, плутовская гниль въелась в меня глубже, чем думал. Ожидал шока, а почувствовал… ничего. Это полезное открытие. Значит, когда прижмет снова, я уже точно не дрогну.

Второе: Джулиан и Ремилия. Здесь всё просто – дрейф по течению. Когда найдут – объяснюсь. Живая мишень, к счастью, вызывает у них любопытство. А любопытство – отличная валюта, на ней можно долго прожить. Слава Орфину… или кому там молятся, сидя по уши в дерьме.

Третье: Ресурсы. Быстрый шмон телеги принес результат. Сушеное мясо. Твердое, как подошва старого сапога, и соленое, как слезы вдовы. Дрянь редкостная, но калорийная. Если жевать медленно и запивать водой, протяну очень долго. По крайней мере, не придется гоняться за ящерицами по плато или лишний раз светить рожей на стоянках. А дальше – по обстоятельствам.

А вот с местностью проблема. Вокруг – лишь чужая пустота и давящая тишина, от которой звенит в ушах. В городе затишье – это всегда предвестник беды, здесь же – естественное состояние. И это дико выводит из себя.

Память услужливо подкинула образ лавки Хэмлока. Ту пыльную нору, набитую крадеными секретами, которая заменила мне школу. «Сажевые Крысы» таскали ему хлам, а я получал доступ к «сокровищам» – схемам, чертежам, атласам. Эти знания поглощались жадно, с одной целью – разобрать этот чертов мир по винтикам. Хэмлок вбил в голову свою истину: всё сущее – это система. Неважно, что перед тобой: хитрый замок, паровой котел или патруль стражи. У всего есть свой ритм, свои дыры в защите и рычаги, на которые нужно просто надавить.

Куртова – вот где была понятная территория. Там интуитивно понятно, куда надавить, чтобы открылась любая дверь. В городе ощущалась принадлежность к системе, роль смазки в скрежещущих суставах большого города. А здесь? Здесь я лишняя деталь. Бракованная запчасть, брошенная на голой, просматриваемой насквозь равнине. Ни теней, ни углов, ни спасительной толпы. Если не просечь повадки этой пустоши так же, как читались грязные переулки, она сожрет и даже не рыгнет. Вывод напрашивается сам: нужно рвать когти обратно в каменные джунгли. И чем быстрее, тем лучше.

Хотя… стоп. Вернуться, чтобы снова гнить в подворотне? Снова шарить по чужим карманам как-то мелко. Да, я не великий мыслитель, но механика и шестеренки – это верный кусок хлеба, а не вечный риск сгнить в петле или на каторге. Вот это уже другой разговор. Вот что мне интересно. Конечно, если дно снова потянет к себе – я подрежу кошель и глазом не моргну. Заставят выживать – выживу, тут без иллюзий. Но зачем жрать дерьмо, если появится шанс на нормальную работу? Только для такого рывка нужен трамплин. И правда в том, что мой билет в эту новую жизнь возможно, сейчас прямо передо мной.

Я покосился на лежачего на боку Паркона. Кто он? Старый солдат, тертый калач из Подшпилья. Он не пристрелил меня, когда поймал за руку, а предложил сделку. Что ж, суть договора не изменилась – мы все еще просто попутчики. Но если уж использовать их, то по максимуму, выжимая из этого любой шанс для себя. Строить из себя перед ним раскаявшегося щенка, ищущего «правильный путь» – дохлый номер.

Значит, план другой. Меньше трепа, больше дела. Я буду помогать и подкидывать толковые мысли, когда придет время. Мне нужно доказать ему, что от меня есть толк. На улице закон простой: хочешь, чтобы с тобой делились – стань полезным. И я таковым стану.

Послышался шелест, потом сдавленное кряхтение. Я обернулся как раз в тот момент, когда Паркон поднимался на ноги. Механизм протеза протестующе скрипнул. Он качнулся, проверил взглядом дочь, а потом его глаза нашли меня в темноте. Шаги по каменистой почве были грузными, но ритмичными. Никакой старческой немощи. Каждый шаг – выверенное, взвешенное движение. Этот дед был опаснее, чем хотел казаться.

– Голова на месте? Мысли не разбежались? – голос Паркона был низким, прокуренным, без тени сонливости. Будто он и не спал вовсе, а просто лежал с закрытыми глазами.

Я кивнул, не отрывая взгляда от сервоприводов на его протезе.

– Крутятся. Как шестеренки в этой твоей штуке.

Он хмыкнул, поняв мой приглашающий жест. Подошел и без лишних слов опустился на бревно рядом.

– Бывает. Иногда лучше дать им докрутиться, – старик глубоко вздохнул и перевел взгляд на огонь. – Спать пойдешь? – Нет, посижу с тобой. – Как скажешь, парень. – Меня зовут Вэйкор, – сказал погодя. Я ведь так и не представился во время акта кражи клаттера. Хватит быть безымянным.

Паркон замер с трубкой у рта. Медленно повернул голову. В серой предрассветной дымке его лицо казалось высеченным из гранита, изрезанного трещинами морщин. Но глаза… они были живыми. И цепкими. Он не просто смотрел на меня – он разбирал меня на запчасти, проверяя качество сборки.

– Приятно познакомиться, Вэйкор. – Резкое имя. Звучит как выстрел.

– Какое есть, – буркнул я, чувствуя себя неуютно под этим рентгеном.

– Раз уж мы обменялись любезностями, давай на чистоту, – Паркон коротко кивнул и чиркнул спичкой. Фосфорная вспышка на секунду выхватила из темноты шрамы на его щеке. – Откуда ты – мне плевать. Но вот зачем тащишься в Подшпилье – вопрос другой. Сразу видно, что не местный. Двигаешься как человек, у которого земля горит под подошвами.

Я промолчал, сохраняя каменное лицо, хотя внутри натянулась струна. Хотелось огрызнуться, послать его к черту, но инстинкт подсказывал: дергаться сейчас – значит подтвердить его догадку. Поэтому я просто смотрел на огонек его трубки, стараясь не моргать.

Старик выпустил струю дыма и криво усмехнулся, явно довольный произведенным эффектом.

– Расслабь мышцы, парень, порвёшься. Ночью такие псы след не берут.

– Смотря сколько им заплатили, – сухо процедил я, невольно косясь в темноту за спиной.

– Те, кто идёт по твоему следу, работают не за пайку, а на результат, – спокойно пояснил он, словно читал лекцию. – Если бы за тобой гналась стража, ты бы бежал сломя голову. Но ты не бежишь, ты уходишь. А значит, за тобой идут профи. Такие не спешат. Утром они будут знать, где ты спал, что жрал и в какую сторону мочился. Им не нужно бежать, потому что добыча уже помечена. – Он сделал паузу и добавил с мрачной иронией: – Мои «кредиторы», кстати, работают по той же методичке.

Неприятный липкий страх, который я старательно глушил последние часы, снова заворочался в животе. Паркон разложил мою ситуацию, будто читал личное дело.

– Глаз-алмаз, да? – спросил я. Отрицать очевидное было глупо.

– Когда живешь достаточно долго, начинаешь чуять запах паленого мяса за версту, – ответил он. – Как ни странно, от тебя несет и охотником, и добычей одновременно. Необычный коктейль.

Он замолчал, давая мне переварить сказанное. Внимание приковала механическая рука, сжимавшая трубку. Полированный металл, шланги гидравлики, въевшаяся копоть. Эта клешня видела больше дерьма, чем укладывалось в голове, и, само собой, её владелец – тоже.

– Ладно, допустим, – кивнул в ответ, принимая правила игры. – И что ты предлагаешь? Сесть на задницу и сдаться?

– Сдаются только шлюхи и кельветийцы, – фыркнул Паркон. – У меня есть идея, как слегка подпортить нашим «друзьям» настроение.

– Я весь внимание.

– Примерно через десять километров будет аванпост «Передышка». За ним – развилка. – Он начал чертить что-то прутиком на золе. – Первый путь – главный тракт. Крюк длиной в день через руины, в обход гор и дефективных земель. Там безопасно, скучно и людно.

– И нас там перехватят, – закончил я мысль.

– Скорее всего. Будут ждать нас там, попивая горячие напитки. Они не дураки. Но есть вторая дорога. Прямая. – Паркон поднял на меня взгляд, в котором плясали бесы. – Дорога для тех, кто либо очень спешит, либо очень хочет сдохнуть.

– И чем она так плоха? – Я подался вперед. В голове мелькнула паническая мысль: «Карта. Твою мать, Вэйкор, почему не украл или купил карту? Ты идиот. Слепой котенок в лесу с волками».

Паркон выдохнул густое облако дыма, которое тут же развеял ветер.

– Простой люд называет это место Гнилищами или Беспутными Землями. Кто поумнее – Зонами Дестабилизации. Я зову их Преддвериями. Но в моем старом подразделении, где любили умные слова, это называли «Карманное Измерение Минковского». Мы пойдем через «Дыру», Вэйкор.

– «Дыру»? – переспросил я. Звучало паршиво.

– Место, где реальность… – он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, – …дает трещину. Компас там сходит с ума, законы физики берут выходной, а твои собственные глаза могут начать врать тебе так убедительно, что ты поверишь. Мои преследователи туда не сунутся – техника откажет. Твои… если у них есть мозги, тоже. Рискнем шкурой ради шанса срезать путь и стать невидимками?

Я выпучил глаза и пытался въехать в его слова. Повисло минутное молчание. Он что, серьезно? Какая перспектива мне нравится больше: нож в печень или превращение в неясную субстанцию? На секунду подумал, что он спятил. В Куртова местные травили про такие Преддверия байки, от которых даже у портовых громил волосы в носу седели.

– Папаша, – ядовито прошипел я свой ответ, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Скажи мне, что ты куришь в этой своей трубке? Отсыпь немного, может, и я начну фонтанировать гениальными идеями о том, как красиво сдохнуть.

Паркон даже бровью не повел. Он спокойно выпустил ещё одно кольцо дыма, наблюдая, как оно растворяется в предрассветной серости.

– Ты в своем уме? – Сарказм испарился, уступив место плохо скрытому раздражению. – Нас сожрет, размажет по камням или превратит в желе. Я не самоубийца и рискую, когда понимаю правила игры. А там правил нет.

– Правила есть везде, Вэйкор, – перебил Паркон. Его голос звучал тихо, но так твердо, что мне пришлось заткнуться. – Просто там они… другие. Тех, кто идет за нами по пятам, я боюсь больше, чем любого «желе». Люди жестоки, потому что им это нравится. Они получают удовольствие от власти, от боли. А эти Преддверия… они просто есть. Как шторм или землетрясение. У них нет злобы. Им плевать на тебя. Нужно только знать фарватер.

– И ты его знаешь? – прозвучало скептически.

– Скажем так: я неплохо читаю знаки, которые оставляет это место, – уклончиво ответил он. – Сиди или иди смирно. Не трогай ничего, даже если оно выглядит как золотой слиток или твоя покойная бабушка. И держи рот на замке, пока я не скажу обратное. Дисциплина, парень. Справишься?

Хотелось послать его к черту и пойти длинной дорогой. Но позади был нож в печень от наемников. Впереди – полная неизвестность. Третий вариант – сдохнуть от жажды, голода и холода тоже не сильно радовал. Паркон же предлагал безумие, но в этом безумии была система. А системы я уважал.

Внезапно горизонт со стороны Копьево разрезали яркие лучи прожекторов. Спустя секунду донесся натужный гул, от которого завибрировала земля под ногами. Инстинкты взвыли сиреной: «Облава!».

Я резко подорвался с бревна, готовый свалить прочь – нырнуть за телегу, раствориться в темноте, бежать сломя голову. Но не удалось сделать и шага: железные пальцы намертво сомкнулись на плече. От этой бешеной хватки из груди вырвался короткий «ох». Паркон даже не встал – он просто пригвоздил меня к месту своей механической рукой.

– Сиди, – скомандовал он. Не громко, но так, что ноги сами подогнулись. – Без резких движений.

– Может это они! – тело снова рванулось в сторону, голос сорвался на шипение. – Надо валить!

– Нет, не они. Слушай двигатель.

Из темноты, лязгая гусеницами, выползло тяжелое, бронированное чудовище. Свет фар выхватил угловатый силуэт с навесной броней.

– «Штаркветтер», – констатировал Паркон, не убирая руки с моего плеча. Я чувствовал вибрацию сервоприводов его протеза. – Слишком тяжелый для погони. Слишком громкий для разведки.

За броневиком, поднимая тучи пыли, тащились два «Паровых Ландо», набитых людьми под завязку. В окнах были видны усталые лица, кирки, сваленные в кучу рюкзаки.

– Шахтеры? – выдохнул, чувствуя, как адреналин медленно отступает.

– С наемной охраной, – кивнул старик, наконец разжимая пальцы. На плече наверняка останутся синяки. – Значит, наткнулись на жилу. Или бегут от чего-то похуже нас с тобой.

Судя по тому, как наемники в кузовах судорожно сжимали винтовки, вглядываясь в темноту за своей спиной, второй вариант был куда ближе к истине.

Конвой прогрохотал мимо, не обратив внимания на маленький лагерь. Когда гул стих, я посмотрел на Паркона по-новому. Он не дернулся. Прочитал ситуацию по звуку мотора, пока я паниковал как сопляк. Один-ноль в пользу его безумного плана.

– Хрен с тобой, Паркон, – выдохнул, потирая плечо. – Я в деле. Но если превращусь в жижу – буду преследовать тебя в кошмарах.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

– Договорились. А теперь – отбой. Тебе нужно поспать.

– Какой к черту сон?

– Такой, который не даст тебе свихнуться в «Дыре», – отрезал он, поднимаясь и подкидывая веток в угасающий костер. – Усталый мозг там – первый предатель. Спи. Я подежурю.

– А ты?

– А я выспался в прошлом веке.

Паркон сел спиной к огню и положил на колени старый дневник. Устраиваясь на ночлег, я плотнее завернулся в плащ, глядя на широкую спину спутника. Странно, но соседство с этим стариком, ведущим на верную гибель, дарило странное чувство безопасности.

– Разбудишь, если начнется конец света? – пробормотал я, уже проваливаясь в сон.

– Обязательно, – донеслось в ответ. – Не пропустишь.

Бросок по Предшпилью (Часть 2)

Сон был дрянью, тревожным и прерывистым. Я проваливался в него, как в холодную воду, и тут же выныривал от каждого скрипа телеги или далекого крика ночной птицы. Мозг отказывался отключаться, прокручивая единственную мысль: «Дыра». Звучало это слишком буквально и поэтому – ещё страшнее. Пункт караванщиков остался позади. Я решил не светить лицом. Забившись поглубже в тряпье, жестко приказал себе уснуть. На этот раз тело подчинилось без споров.

Снова сон.

Я – Семьдесят Третий. Я бегу.

Обшарпанные стены Приюта несутся мимо, сливаясь в грязную серую полосу. Запах гнили и прокисшей похлебки забивает ноздри. Скрежет моих босых ног по холодному, щербатому камню – единственный звук, кроме стука собственного сердца.

Нет понимания, от чего приходится бежать. Причины скрыты. Кожей чувствуется лишь оно – ледяное дыхание затылком, присутствие, от которого стынет кровь. Оно не топает, не рычит. Оно просто есть, и оно приближается. Это знакомый, отработанный ужас.

Но сегодня что-то не так.

Пролетаю мимо длинной, зазубренной трещины в стене, которую знаю, как свою ладонь. И краем глаза замечаю… движение. Спотыкаюсь, чудом не впечатавшись в стену, и оборачиваюсь.

Трещина. Она выпрямлялась. На моих глазах ее хаотичные изгибы сглаживались, стягивались в идеальную, неестественно ровную линию. Словно невидимая линейка чертила новый порядок поверх старого хаоса.

Я уставился в пол. Ржавое пятно на полу, напоминавшее старое пятно крови, ожило. Оно втягивало в себя рваные края, съеживалось, пока не стало безупречно ровным кругом.

Словно его очертил невидимый циркуль.

Паника, гнавшая меня вперед, сменилась чем-то более вязким и жутким. Я посмотрел на грязное окно в конце коридора. Налет пыли и копоти, теперь на моих глазах собирался в сложный, симметричный узор. Как мороз на стекле, но живой, растущий, пожирающий грязь и превращающий ее в структурированную красоту.

Мой кошмар. Мой грязный, вонючий, кошмар… его кто-то… редактирует.

И тут стены поехали.

Без скрежета, без пыли. Плавно, бесшумно, как детали гигантского, идеально смазанного механизма. Коридор, по которому я бежал, начал менять форму, вытягиваться, изгибаться. Двери с номерами просто втянулись в стену и исчезли, оставив после себя гладкую поверхность.

Осталась только одна дверь. Моя.

Но на ней больше не было таблички с выцарапанными цифрами: «54,28,73». Вместо нее горела сложная, светящаяся паутина линий. Схема неясной структуры наложенная на схему похожую на человеческие нервы. Она пульсировала мягким, глубоким светом.

Дверь беззвучно открылась внутрь. За ней не было вонючей каморки с тремя кроватями. Не было тьмы. Там была лишь тонкая, вертикальная линия слепящего белого света, прорезающая пустоту. И от нее исходил низкий, вибрирующий гул, который чувствовался костями.

Идти не хотелось. Но выбора больше не существовало. Ни страха, ни чужого приказа – только давящий императив. Абсолютная неизбежность. Я должен войти.

Моя нога сама оторвалась от земли, чтобы сделать первый шаг… И реальность с треском лопнула.

Меня вышвырнуло из кошмара жестоким, болезненным рывком. Тело подбросило так, словно под лопатками разорвалась граната, и тут же с размаху впечатало обратно в жесткую повозку. Мой собственный дикий вопль еще звенел в ушах, пока я слепо пялился в небо, судорожно глотая настоящий, не приснившийся воздух. Сердце колотилось в горле, грозя проломить ребра.

Глаза резал свет. Наваждение рассеялось, оставив после себя лишь ледяной пот. На меня в упор, не моргая, смотрели попутчики. В их настороженных, напряженных лицах читался один немой вопрос.

– Я… я в порядке… – хрипло выдавил ответ, заставляя себя разжать сведенные судорогой пальцы.

Паркон смерил меня настороженным, оценивающим взглядом.

– Да уж вижу, – хмыкнул он. – Орал так, будто из тебя кишки наживую тянут. Что за херня тебе приснилась?

Я неопределенно дернул плечом, все еще пытаясь выровнять дыхание.

– Да если б я сам понял… Муть какая-то бессвязная. Забей.

– Как скажешь, – Паркон не стал лезть в душу, и на том спасибо. Он отвернулся, возвращаясь взор на дорогу. – Давай, собирай мозги в кучу. Мы почти на месте, и скоро мне понадобится твоя светлая голова.

Я молча кивнул, стирая рукавом холодный пот со лба. Уличная шваль спит без картинок – закрыл глаза, открыл глаза, чисто физиология. Всю жизнь мозг просто вырубался по щелчку, и я никогда не страдал подобной херней. А теперь под череп лезет какой-то жуткий, необъяснимый бред, от которого хочется лезть на стену. Эти припадки начинали меня конкретно напрягать.

Главный тракт, более-менее безопасный, уходил влево, огибая клыки гор. А прямо перед нами зияло ущелье – короткий и смертельно опасный путь напрямик.

Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее менялось все вокруг. Скалы, издали казавшиеся просто темными, вблизи оказались иссиня-багровыми, будто из них веками сочилась какая-то темная дрянь. Они впивались в небо, как зазубренные костяные шипы, выросшие из хребта дохлого монстра.

А между скалами и дорогой начинался лес. Если это вообще можно было назвать лесом. Деревья здесь были скрюченными, словно застывшими в предсмертной агонии. Их стволы, гладкие и бледные, как кости, изгибались под немыслимыми углами, будто пытались уползти отсюда. Вместо коры их покрывала тонкая, шелушащаяся пленка, похожая на обгоревшую кожу. Ветви были тонкими, на них не росло ни единого листа. Вместо этого с них свисали длинные, седые пряди мха, похожего на волосы мертвеца. Они медленно колыхались на ветру, который дул с юга, и казалось, что деревья молча и скорбно плачут.

Всё здесь было неправильным. Байки про подобные места, которые прежде считал пьяным бредом, вдруг обрели вес.

Я откинулся на жесткую лавку, пытаясь найти удобное положение, и тут же ощутил ее присутствие. Слишком близко. Тепло ее колена почти касалось моего, нарушая невидимую границу личного пространства, которое мной так ценилось. Стоило повернуть голову – и взгляд уперся в Инеж. Она уже смотрела в упор. Взгляд был прямой, изучающий, с легкой долей высокомерия.

Любой взгляд можно перетерпеть. Старая уличная забава на слабо: кто первый отвел глаза, тот и прогнулся. Я принял этот вызов с абсолютно каменной физиономией, предоставив тишине и монотонному скрипу колес делать свое дело. Ее хватило от силы на минуту. Инеж моргнула первой, раздраженно цыкнула и отвернулась. Проигрывать она явно не умела, и уязвленное самолюбие тут же потребовало отыграться.

– Что, парень, страшно? – бросила она. В ее голосе звякнула колючая, нарочитая насмешка – жалкая попытка оставить последнее слово за собой. – Боишься того, куда мы едем? Не дрейфь, отец тебя в обиду не даст.

Я скользнул по ней очередным равнодушным взглядом, словно она была частью пейзажа – такой же бесполезной, как сухой куст у дороги.

– Страх – это предохранитель, который не дает сдохнуть. Но тебе, под крылом папочки, этого не понять. Если так невыносима тишина – иди поупражняйся в остроумии с клаттером. Он хотя бы выглядит заинтересованным.

Спереди повозки, где сидел ее отец, донесся короткий смешок. Инеж вспыхнула, щеки тронул румянец обиды, и она резко отвернулась.

Несколько минут мы ехали в молчании. Затем она начала демонстративно копаться в своей сумке. Я делал вид, что разглядываю узоры на досках, но боковым зрением следил за каждым ее движением. Раздался шелест бумаги.

– Будешь? – Инеж протягивала мне сверток с печеньем.

Я смерил ее руку с недоверием.

– Это знак примирения или оно отравлено?

– Не неси чушь, – фыркнула она, но уже без прежней злости.

Я взял одно печенье. Поднес к носу, втягивая аромат – ничего подозрительного. Осторожно коснулся кончиком языка – сладко. Только после этого откусил. Инеж не сдержала смешка, наблюдая за моей церемонией.

– Я сама их пекла, Вэйкор. И папа тоже их ест.

– Ладно, твоя взяла, – пробормотал и начал жевать уже спокойнее.

Она помолчала, подбирая слова.

– Где ты научился так двигаться?

Вопрос был неожиданным.

– Что ты имеешь в виду?

– Мой отец заметил тебя, только когда ты подошел почти вплотную. А его очень сложно провести, – она с гордостью посмотрела в сторону Паркона. – Он бывший «Следопыт».

Позволил себе легкую усмешку. – Да? Странно. А я был уверен, что он следит за мной от самого Копьево.

Инеж удивленно приоткрыла рот, а потом ее губы тронула улыбка.

– Научился этому в большом городе, – ответил уже серьезнее. – Там это было нужно, чтобы выжить.

Она посмотрела на меня с новым, неподдельным интересом. – А… можешь меня научить?

Я посмотрел на Инеж, потом на спину ее отца. – Конечно. Если ты хочешь, чтобы после первого же урока он прострелил мне затылок…

* * *

Мы приехали.

Под ногами был мелкий, хрустящий гравий и толстый слой пепельно-красной пыли, которая при каждом шаге поднималась в воздух, оседая на одежде. Сам воздух был неподвижным и тяжелым, густым, вязким, как сироп. Я не чувствовал никаких запахов. Цвета поплыли. Серый камень под ногами вдруг подернулся маслянистой, радужной пленкой. Небо приобрело неестественный розоватый оттенок. А главное – звук. Все посторонние звуки будто исчезли. Слышал только оглушительный стук собственного сердца и хрип своего дыхания.

Тишина «Дыры» была тяжелой, плотной, давящей на барабанные перепонки, как глубинная вода. Мы остановились на ее краю.

Паркон закинул на плечо полевой рюкзак. Его движения были экономичными, как у старого волка.

– Сиди здесь, Инеж. Успокой клаттера, если начнет нервничать.

Эти твари чувствуют Разрывы, как животные – землетрясение. У клаттерхофов есть уникальный, рудиментарный орган, которого нет у других существ – вибрирующая железа – та самая дрянь у основания черепа, о которой писали в умных книжках.

– Идем. – Голос Паркона был сухим. Я инстинктивно сжался, пальцы сами собой сомкнулись на рукояти стилета. Он заметил. Не усмехнулся, просто кивнул, будто увидел то, что и ожидал.

– Выдохни пацан. Я собираюсь показать тебе, почему твой нож здесь – просто кусок хлама. Возможно, это спасет твою шкуру в будущем. Скажу больше – я в этом уверен. Ступай след в след. Не думай. Понял?

– Как скажешь, папаша…

Он пошел первым. Я – за ним, по пятам.

Паркон плыл над этой проклятой землей. Его походка была продуманной. Он как будто читал невидимую грамматику этого грёбаного места. Вот он замер, поднял с земли камень, неотличимый от тысячи других, и легким движением метнул его на пару шагов вперед.

Камень не долетел до земли и был стерт из реальности. Вспышка без света, тихое шипение, словно капля воды на раскаленной сковороде, – и пустота. Там, где секунду назад был камень, не было ничего.

Кишки скрутило. Старик просто обошел это место, не меняя выражения лица.

Глядя ему вслед, я чувствовал, как животный ужас начал плавиться, смешиваясь с чем-то новым. Уважением. Этот старый хрыч не был сумасшедшим. Он действительно понимал эти Преддверия. Его глаза видели дрожь воздуха там, где, казалось, висит лишь марево. Он замечал неправильный изгиб уродливого, похожего на окаменевший коралл, растения и видел в этом закономерность. Стала очевидна простая, но убойная истина: знакомые законы физики тут работали через одно место.

Внезапно он замер и опустился на одно колено, взмахом руки приказав мне сделать то же самое. Я присел вслед за ним, стараясь не дышать. Он указал пальцем вперед.

Из разлома в скале, похожего на гноящуюся рану, росло нечто. Застывшая молния… или вена из чистого стекла, пронизанная синеватыми, светящимися прожилками. Она жила, слабо, почти незаметно пульсируя в такт какому-то незримому ритму. Вокруг нее земля была покрыта серой пылью – призрачным напоминанием всему, что посмело подойти слишком близко.

– Стекловидная жила, – прошептал Паркон, и его шепот прозвучал в этой тишине как раскат грома, отдавая гулким эхом. – Редчайшая дрянь. Рождается раз в цикл, когда гравитационная линза режет кварцевый пласт. – Он достал из рюкзака свой инструмент: длинный, раскладной шест с медным крюком и толстой перчаткой из неизвестного материала. – В Подшпилье, да и в любом другом большом городе, хороший сплайсер-фармацевт отвалит очень солидную сумму за осколок этой штуки. Основа для лучших регенерационных сывороток. Но есть нюанс.

Он начал очень медленно, протягивать шест к жиле. Я видел, как вздулись жилы на его предплечье.

– Она нестабильна. Дотронься до нее – и твой скелет за пять секунд станет хрупким, стеклянным, а потом рассыплется в пыль.

Медный крюк коснулся «вены». Раздался тихий, неземной звон – одна-единственная, идеальная нота. Паркон с нечеловеческой осторожностью подцепил небольшой осколок и резким, отточенным движением отломил его. В тот же миг остальная часть жилы с оглушительным, кристальным треском взорвалась, превратившись в облако серой пыли, которое тут же осело. Вселенная исправила свою ошибку.

Вояка, не дыша, поместил осколок в кустарный вариант «Глушилки» и только тогда позволил себе выдохнуть.

Он посмотрел на меня. На мое бледное, покрытое испариной лицо. В его глазах была усталость и тень понимания.

– Теперь ты видел, пацан, – говорил он, убирая контейнер. – В этом мире есть очень странные вещи. Но и награда за понимание бывает велика. Пошли. И не просто смотри. Учись. Учиться никогда не поздно. Особенно, когда цена за ошибку – не только твои конечности, но само твоё естество.

Я молча кивнул, поднимаясь на ноги. Страх никуда не делся, он все так же держал мои внутренности в ледяном кулаке. Но теперь он был другим. Он был заточен. Заточен в лезвие чистого, смертельного любопытства и уважения.

Возвращаясь к повозке, мы ступали след в след по своим же отпечаткам, будто тонкая нить нашего маршрута была единственным, что удерживало этот проклятый мир от того, чтобы окончательно сожрать нас. Хруст гравия под нашими сапогами странно искажался, и был непристойно громким в этой тишине.

Паркон вёл нас как и прежде. Мы двинулись по тракту, который больше походил на шрам, прорезанный в теле скалы. Стены ущелья нависали над нами. Свет здесь был тусклым и больным, он не освещал, а лишь подчеркивал окружающие тени. Пару раз путь преграждали небольшие обвалы, и нам приходилось, упираясь плечами в дерево повозки, скрежеща зубами от напряжения, проталкивать ее по самому краю опасных зон.

Именно тогда клаттерхоф начал сдавать.

Сначала это было едва заметно: подрагивание хитина на боках, прижатые к голове усики. Но чем дальше мы забирались в это Преддверие, тем сильнее животное поглощал первобытный ужас. Его глаза, обычно спокойные и сонные, превратились в два вращающихся шара, полных паники. Он начал скрипеть, клацать и щелкать жвалами. Инеж, вцепившись в него пыталась успокоить, но ее голос тонул в глухих, утробных звуках исходивших от зверя.

Катастрофа была неизбежна. В очередной раз огибая осыпь, Жук-переросток обезумел. Он мотнул своей массивной головой и с силой ударил повозку боком о булыжники. Раздался отвратительный треск дерева и скрежет металла. Телегу качнуло, одно колесо опасно захрустело.