Текст книги "Сквозь Мглу (СИ)"

Автор книги: Ник Юхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Существо было похоже на человека, но… без лица. – Каждое слово приходилось выталкивать из себя с боем. Стоило закрыть глаза – и наваливался тот самый первобытный, удушающий ужас, от которого я едва не сдох прямо на месте. Моя память упорно отказывалась возвращаться к той твари, врубая предохранители. Сглотнув вставший в горле ком, я кое-как заставил себя продолжить. – Черные провалы вместо глаз. В его присутствии мир будто замер, а мои мозги чуть не вытекли через уши. Оно говорило загадками, знало про меня, вас, про «Фаэтон» и Пенумбру. А потом просто исчезло. Не как вы – в движении. Оно просто… стерлось из реальности. Никто кроме меня его не видел. Хотя эта тварь была в таверне.

Рэмилия замерла, и в её осанке проступила несвойственная ей, тяжелая настороженность. Уставившись на глухую стену разрушенной башни, словно видя сквозь камень, она едва слышно, одними губами проговорила:

– Топологические разрывы метрики… Области абсолютного поглощения спектра и экстремальная дилатация времени.

– Едрить его в корень… Рэмилия, а можно попроще?

Вместо ответа на вопрос, она бесцеремонно перехватила мой подбородок. Нечеловечески сильные пальцы заставили поднять голову, и ее глаза принялись методично сканировать мои зрачки.

– Сны. Тебе снятся сны? Яркие? Искаженные?

– Почти каждую, грёбаную ночь, – прохрипел я в ответ, не в силах отвернуться. – Будто кто-то роется в моей башке. Вытаскивает прошлое и мешает с грязью.

– «Фаэтон» экранирует влияние Мглы, – быстро заговорила она, словно диктуя заметку в лабораторный журнал. – Ты не мог заразиться в полете «Эхом Скорби». Значит, это не Мгла. Это прямой контакт. Кто-то постучался в твою дверь, Вэйкор. И ты впустил его.

Её хватка внезапно ослабла.

– Я могу дать убежище. Прямо сейчас. За стенами моего особняка искать не станут, да и не доберутся. Идеальное место, чтобы всё изучить… без помех.

Предложение повисло в воздухе. Соблазн был велик. Послать всё к черту, спрятаться за спиной хищника… Но перед глазами всплыло лицо Паркона.

– Нет, – Отрицательный жест головой. – Я не могу.

Рэмилия удивленно вскинула бровь. В этом жесте было разочарование, смешанное с уважением. – Лояльность? У такого, как ты? Любопытно.

– Откуда ты… – Фраза оборвалась на полуслове.

Она шагнула ближе. Из рукава её плаща скользнул в ладонь маленький предмет из черного металла. – Это не подарок, – отрезала она, вкладывая холодный, гравированный прямоугольник в ладонь. – Если поймешь, что смерть дышит в затылок – сломай его.

– И ты прилетишь на крыльях ночи? – Яда в голосе сдержать не удалось.

– Не люблю терять свои находки, – парировала она. – Не смей умирать… пока я не разгадаю тебя до конца.

Рэмилия на мгновение задержала руку на моём плече. Затем поправила мой капюшон – жест был быстрым, собственническим, словно она поправляла ошейник.

– Увидимся в Подшпилье, Вэйкор.

Ответить не хватило времени. В следующий миг её силуэт растворился в сумраке, оставив меня наедине с эхом её голоса и запахом ночных цветов, который, казалось, въелся мне под кожу.

Она всё это время могла легко меня найти, но Рэм не спешила. Видимо кровавые представления, которые мы устроили, были ей интереснее. И тут же другая мысль обожгла мозг: «Стоп, Вэйкор. С чего ты взял, что тебе кто-то что-то должен?».

Эта мысль должна была унизить, разозлить, но вместо этого придала сил. Я интересен ей. А пока интересен – буду жив.

Воздух обжигал колючим рассветным холодом. График летел к чертям: следовало обернуться затемно, пока сквозь грязное марево тумана не проступил тусклый, мертвенный диск солнца. Представляю, как сейчас рвёт и мечет Паркон. Ступени башни остались позади, и на грязной улице шаг окончательно сорвался на бег.

Секундная пауза перед дверью старика позволила сделать глубокий вдох и вернуть на место привычную маску самоуверенного парня. Сейчас нельзя дать слабину. Нужно держаться, пока кладу наши жизни на чашу весов. Но грани размылись, становилось не ясно, что именно спасаю, а что – предаю. Я тихо постучал. Дверь распахнулась почти мгновенно, будто он стоял прямо за ней. Паркон выглядел осунувшимся, рука лежала на рукояти ножа за поясом. Увидев меня, он с шумом выдохнул, и морщины на его лице немного разгладились.

– Живой… – пробурчал он, окидывая меня цепким взглядом, ища раны. – Ты где шлялся, парень? Я уже думал, тебя патруль сгрёб или местные уркаганы на запчасти разобрали.

– Обижаешь, – постарался, чтобы ухмылка вышла легкой, но губы слушались плохо. – Всё чисто. Пришлось переждать в одной дыре, пропустил «смену караула».

Войдя внутрь, выложил на стол сверток. Металл глухо звякнул о дерево.

– Детали у нас. Микросервопривод и эмиттеры. Завтра Идан будет пищать от восторга. А мы получим «аусвайсы».

Паркон посмотрел на сверток, потом на меня. В его взгляде мелькнуло подозрение – слишком уж гладко всё звучало, – но он не стал копать. Пока что.

– Ладно. Главное, что вернулся. Иди спать, Вэйкор. У тебя вид, будто ты приведение увидел.

– Почти, – шепнул одними губами, уже выходя в коридор. – До завтра.

Оказавшись в своей комнате, рухнул на жесткую койку. Тело ныло, адреналин отступал, оставляя после себя свинцовую усталость. Но сон не шел.

Я лежал, глядя в пятна плесени на потолке, но видел её глаза. Тлеющие угли в темноте. Мысли о Наблюдателе, о Шпиле, о «пустой душе» и «камнедробилке» – всё это казалось далеким бредом. Реальной была только она.

Меня тянуло к ней.

Она назвала меня неправильным.

Может, поэтому меня так зацепило? Я – грязный хаос трущоб, а она – стерильный порядок смерти. Ирония, мать её.

Это чувство в груди было липким, тягучим. Оно было одновременно ядом, разъедающим внутренности, и единственным лекарством, способным заставить чувствовать себя живым. Я закрыл глаза, проваливаясь в беспокойный сон, гадая, что меня ждёт дальше.

От автора:

Погружение в Заверию продолжается)

Друзья, огромная просьба: если история цепляет – не забывайте прожимать лайк (сердечко), добавлять в библиотеку и оставлять хотя бы пару слов в комментариях. Алгоритмы АТ работают безжалостнее местных корпораций, и ваша активность – мое единственное топливо и шанс показать этот дизельпанк большей аудитории. Пишите, чувствуется ли химия между персонажами? Читаю и отвечаю всем! Жму руку.

Фальшивые имена (Часть 1)

Сон. Он вернул меня на место крушения, в мой искореженный гроб из металла. Ночь. Тишина, густая, как смола. Идеальная, чтобы сдохнуть.

А потом тишину сожрали.

Началось с ощущения в кишках. Низкий, мерзкий гул, который полз по земле, заставляя дрожать стальные обломки. Как инфразвук – дрянь, от которой звери сходят с ума.

Сначала это было просто… вибрация. Как будто лежишь на работающем двигателе. Но она ввинчивалась глубже. В ребра. В череп. В позвоночник. Она превратила мой скелет в грёбаный камертон, настроенный на частоту преисподней. Вибрация стала зудом. Глубинным, нестерпимым, прямо в костном мозге. А потом я услышал тихий, тошнотворный скрежет. Звук, который шел изнутри меня.

Мои кости. Они поползли под кожей.

Это не боль. Боль – это честно. А это мать твою – оскорбление. Фундаментальная, блевотная неправильность, от которой мозг воет, не находя слов. Мой собственный скелет, мой каркас, начал жить своей жизнью. Тихий, влажный хруст, будто кто-то медленно ломает сырую курицу. Это были мои ребра. Они ползли, смещаясь на миллиметры, скрежеща по хрящам.

А потом позвоночник. Щелк. Щелк. Щелк. Один за другим, от копчика до черепа, мои позвонки вставали в идеально ровную, противоестественную линию. Услышал, как внутри меня натягиваются, рвутся мышцы и сухожилия, как лопаются сосуды.

Я попытался заорать. Выблевать этот ужас. Но челюсть, сведенная в каменном спазме, превратила мои зубы в кастаньеты, отбивающие безумную дробь. Мои ребра грозили проткнуть легкие изнутри. Я был заперт в собственном теле, которое методично, с садистским наслаждением, перемалывало само себя.

И тогда пришло понимание. Это не звук. Это, мать его, язык. Язык, который не нуждается в ушах. Язык, на котором говорят формой, структурой, переломанными костями. Меня настраивали!

Под невидимым давлением хребет хрустнул, как трескающийся лед, и этот перелом ощущался четкой, выжженной в нервах литерой. Пальцы тут же скрючило, выламывая суставы в продолжение страшной каллиграфии. Я стал текстом. И прочел в собственной агонии… своё имя.

Они писали на мне. Перековывали мою биологию, как кузнец перековывает краденый клинок, чтобы скрыть его происхождение. Они вбивали в мою плоть свою волю, превращая меня в… инструмент. В чёртову лютню из мяса и костей, которую терзают, чтобы она наконец зазвучала правильно.

И сквозь этот ужас, сквозь агонию перековки, пробилось ледяное прикосновение чужой воли, зовущее прочь.

– Вэйкор! Проснись!

Этот голос. Рэм? Он был якорем в бушующем океане боли и безумия. Я рванулся навстречу реальности, жадно глотая затхлый воздух комнаты. Мир плыл, смазываясь в маслянистые пятна. Голова дернулась сама собой, стряхивая фантомную вибрацию в костях, пока зрение наконец не обрело резкость.

– Очнулся? – Её голос прорезал муть в голове лучше нашатыря. Рэмилия сидела у кровати и наблюдала.

– Да, черт возьми, – я провел ладонью по лицу, чувствуя липкий пот. – Снова побывал в аду. В этот раз была новая программа развлечений. Что… ты здесь делаешь?

– Изучаю, – буднично обронила Рэм. – Мне нужен был первоисточник.

Её невозмутимость взбесила меня мгновенно. Я едва не выплюнул легкие от ужаса, а она смотрит так, будто выбирает, какую вилку взять для рыбы.

– И как успехи, мать твою? Уже написала диссертацию на тему моего безумия, или мне побиться башкой об стену для полноты картины?

Проигнорировав колкость, она указала на прикроватный столик. Там, среди моих вещей, лежал странный, незнакомый прибор – причудливый гибрид компаса и барометра из латуни, стекла и черного пластика с россыпью тумблеров.

– Это субгармонический осциллятор. Прибор, который улавливает фоновые резонансные колебания Ксенолита. Обычно он показывает ровный, низкий фон, как далекий гул моря. Но несколько минут назад он сошел с ума.

Рэмилия подалась вперед, и в глубине ее рубиновых глаз я увидел нечто, похожее на тревогу.

– Произошел всплеск. Мощный, узконаправленный импульс. И эпицентром был ты. Ксенолит никогда не молчит, – продолжила Рэм. – Он постоянно транслирует сигнал. Не звук, не мысли… скорее, структурный код. Для большинства живых существ это просто белый шум, который мозг отсеивает, чтобы не расплавиться. Мы называем это «Фоном». Но ты каким-то образом подстраиваешься под него.

– Что значит подстраиваюсь?

– Резонируешь, – поправила Рэмилия. – Твой кошмар – это не игра воображения. Это попытка твоего организма интерпретировать данные. Калибровка. Твое тело на клеточном уровне пыталось выполнить команду, которую посылал Ксенолит. Попытка физически соответствовать сигналу.

Слово «калибровка» ударило, как пощечина. Ощущение «правильности» той боли во сне теперь казалось еще более чудовищным.

– Отец подозревал, что такое возможно, – задумчиво произнесла она, глядя сквозь меня. – Он называет это «эффектом живой антенны». Но одно дело – теория, и совсем другое – видеть, как чья-то плоть пытается переписать себя под диктовку этой структуры.

– Зачем?

Рэм откинулась на спинку стула, и маска спокойствия вернулась на место, скрыв секундную растерянность.

– Дельный вопрос. Ксенолит вещает веками. Почему именно сейчас? И почему ответил ты? – Она коснулась стекла прибора изящным пальцем. Стрелка наконец замерла. – Я пока не знаю ответов.

Наступила осязаемая тишина. Пережитый кошмар схлынул, оставив после себя лишь липкий пот и ноющую боль в мышцах. И внезапно меня накрыло удушливое осознание собственной наготы. Я лежал перед ней – разбитый, мокрый, практически голый, Рэм же стояла надо мной как ни в чем не бывало.

Это было странное, незнакомое мне чувство. Я привык к боли, привык к грязи, но сейчас, под её изучающим взором, моя человеческая природа казалась чем-то постыдным. Медленно, стараясь не делать резких движений, подтянул сбившееся одеяло, прикрывая тело.

– Тебе лучше уйти, – прохрипел, не глядя ей в глаза. Мой голос дрогнул, и я возненавидел себя за это. – Мне нужно… прийти в себя.

Рэм молчала. Её взгляд скользил по моим шрамам, задержался на сжатых пальцах. Кажется, она уловила эту перемену в воздухе, от чего становилось еще более не по себе.

– Востанавливайся, – наконец произнесла она ровным тоном.

Не было ни прощаний, ни хлопка двери. Когда поднял глаза, комната была пуста.

Я сел, судорожно ощупывая себя. Все было на месте. Но…

Мне показалось, или мой позвоночник и впрямь стал на миллиметр, на один сучий миллиметр, прямее? Сон, конечно, не шел. Как уснуть, когда знаешь, что собственный скелет слушает радиопередачу из бездны? Я с силой сжал и разжал пальцы, слушая щелчки собственных суставов. Тело слушалось, но внутри, под слоем мяса, всё ещё тлел этот проклятый, чужой резонанс.

* * *

Утро. Холодный пол остудил горячие ступни и мысли. Нужно было зацепиться за реальность, за что-то простое и настоящее. Еда. Тепло. Человеческие голоса. Выйдя в общий зал таверны, я с жадностью вдохнул утренний воздух. Густой, плотный, он пах жареным салом. За стойкой, протирая кружку, стояла хозяйка трактира, со своими спокойными, внимательными глазами, она была одной из немногих здесь, кто не смотрела на меня с подозрением.

– Утро, – кивнула Сив мне, не прекращая своего занятия.

– И тебе, – кивнул ей в ответ, усаживаясь за самый дальний столик в углу.

Через пару минут на столе дымилась яичница, лежал кусок грубого хлеба и исходила паром кружка горького пойла. Ел жадно, почти не жуя. Тяжелая, жирная пища приятно набивала желудок, вытесняя липкие ночные образы – каждый кусок и глоток были своего рода мелким бунтом против подступающего безумия.

Когда тарелка опустела, я отодвинул ее в сторону, тупо уставившись в мутную жижу на дне кружки. В голове все еще гудело гнетущее эхо. Навалившиеся во сне кошмары никак не отпускали, удерживая сознание мертвой хваткой.

Внезапно упавшая на стол тень перекрыла тусклый свет лампы. Рефлексы сработали на опережение. Мышцы мгновенно подобрались, а ладонь сама нырнула под столешницу, нащупывая рукоять спрятанного ножа. Но угрозы не последовало. Вместо нее раздался насмешливый женский голос:

– Еще этой помои принести? Или сразу отравы?

Не смотря в глаза просто качнул подбородком. – Уйди…

Девушка не ушла. Наоборот, наглая тень стала гуще – она оперлась бедром о край моего стола. До меня долетел запах мыла, пота и печеных яблок. Слишком человеческий запах.

– Третий день тут место просиживаешь, – она говорила с ленцой, явно скучая. – Уж спорить начали с девчонками, немой ты или просто пришибленный.

Я медленно, с неохотой поднял на неё глаза. Рыжая. Молодая, может, на год-два старше меня. Из-под косынки выбиваются растрепанные пряди, на переносице веснушки, а верхняя пуговица на рубахе расстегнута чуть ниже, чем требуют приличия.

– И кто выиграл?

Она хмыкнула, довольная, что добилась реакции. – Пока никто. Но ты говоришь, уже прогресс.

Ее взгляд бесцеремонно скользнул по моим плечам, задержался на руках, покрытых шрамами, и вернулся к лицу. Раньше на меня так смотрели стражники, прикидывая, куда лучше ударить. Теперь в глазах напротив читалось другое. Голод. Но не тот, что утоляют едой.

– Ты не похож на местных, – протянула она, накручивая прядь волос на палец. Жест был таким наигранным, что меня едва не передернуло. – Слишком… напряженный. И смотришь так, будто ждешь удара в спину. У кого проблемы с законом, те обычно сидят в темных углах, а ты на виду. Значит, не трус.

Мой мозг, привыкший искать подвох, сейчас буксовал. Она не пыталась украсть мой кошель. Она не высматривала оружие. Она просто… клеилась.

Нормальный парень на моем месте, наверное, улыбнулся бы. Заказал ей выпивку. Может, попытался бы затащить в постель, чтобы забыться. Она была симпатичной – в том простом, грубом смысле, который понятен любому парню.

Но я не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения. Ее румянец, ее живое тепло, этот запах яблок – все это казалось пресным. Картонным. Особенно по сравнению с тем сумасбродным, темным электричеством, которое прошибало меня рядом с Рэмилией.

– Я Мила, – она вдруг наклонилась ближе, нарушая личное пространство. – Если вдруг решишь, что тебе нужна компания поинтереснее, чем пустая кружка… я заканчиваю в шесть.

Решил опустить глаза, лишь бы не смотреть на её приоткрытые губы. Взгляд уперся в рюкзак, стоящий у ножки стола. На боковом кармане чернел свежий, идеально ровный шов. Это Мила зашила его. И сейчас, глядя на этот чертов шов, я почувствовал укол совести. Долги, даже такие мелкие и навязанные, тяготили. Нужно было уравнять счет.

– Рюкзак, – буркнул я, не поднимая головы.

Мила моргнула, сбитая с толку резкой сменой темы. – А? Что?

– Грёбаный шов… На моем рюкзаке. – Слова давались с трудом, будто жевал прошлогодние сухари. – Держится крепко.

Она на секунду растерялась, потом уголки её губ дрогнули в полуулыбке – уже не хищной, а какой-то простой, домашней. – Там дратва, а не обычная нитка. Отец учил узлы вязать.

Повисла пауза. Самый сложный момент. Набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. – Спасибо. Что заштопала.

Это прозвучало сухо, почти враждебно, но я хотя бы это произнес. Мила кивнула, принимая мою корявую благодарность. Видимо, она поняла, что большего от меня не добиться.

– …Вэйкор, – наконец добавил я, ставя точку в этом нелепом разговоре.

– Вэйкор, – она перекатала имя на языке. – Звучит колюче. Тебе подходит.

Мила еще секунду ждала чего-то – ответного комплимента или продолжения беседы. Не дождавшись, фыркнула, потеряв часть запала, и оттолкнулась от стола.

– Ладно, Вэйкор. Сиди, кисни.

Подмигнув – быстро и как-то механически – она развернулась и, нарочито виляя бедрами, пошла к стойке. Я смотрел ей в спину, остро ощущая пропасть между нами. Мила жила в простом мире, где беды измерялись остывшим супом и разбитой посудой. Мой же мир прямо сейчас перекраивал собственные кости.

Я потер лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сонливости. Какого чёрта со мной происходит? Девка сама вешается на шею, а меня тошнит от одной мысли о близости с ней. Слишком просто. Слишком… нормально.

Пора было свинчиваться. Выставить кого-нибудь пожирнее, навести суету на улицах или проведать Инеж – короче, занять руки делом. Любая движуха годилась, лишь бы собственная голова перестала жрать меня изнутри.

Дверь скрипнула. Я просочился в щель и тут же прикрыл ее спиной. Духота, как в старой обувной коробке.

Инеж распласталась на простой кровати, больше похожей на топчан, уставившись в потолок. На ее лице застыло выражение смертельной скуки – тот самый взгляд, который появляется, когда ты заперт и единственное развлечение – наблюдать, как дохнет муха.

Книга в моей руке казалась неуместной. Зачем вообще ее стащил? Наверное, потому что не мог больше видеть этот взгляд.

– Эй, серийный засыпальщик, – я негромко свистнул, привлекая внимание. – Еще не начала давать имена трещинам на штукатурке?

Она даже не вздрогнула. Только скосила на меня глаз – воспаленный, уставший.

– Третью слева зовут Фрэд. Он меня бесит.

Ха. Не сломалась. Злая, вялая, но кусается. Это хорошо. Я подошел ближе и небрежно бросил книгу ей на одеяло, стараясь не задеть ноги.

– Держи, развлекайся. Говорят, от скуки можно умереть. Не хотелось бы проверять.

Инеж с трудом повернула голову. Взгляд скользнул по обложке, потом впился в меня. Подозрительно и остро.

– Если это какой-нибудь слезливый роман про благородных дам, я запущу им тебе в задницу.

– За кого ты меня принимаешь? – Картинно приложил руку к груди. – Чистая наука. «Бестиарий Мглы». Стащил у хозяйки. Там картинки красивые, зубастые. Подумал, тебе будет полезно узнать, кто ещё, кроме людей, мечтает нас сожрать в этих краях.

Она фыркнула – звук получился сиплым, – но краем глаза уловил, как ее пальцы жадно коснулись переплета.

– Спасибо… Хотя сейчас я бы предпочла инструкцию «Как научиться проходить сквозь стены». Эта кровать меня доконает. Скоро забуду, как выглядит небо.

Она поерзала, пытаясь найти положение, где боль была бы не такой острой. В её голосе звенело глухое раздражение загнанного зверя. Я перестал паясничать и прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди.

– Не забудешь. Мы скоро выберемся. Как шея?

Рука Инеж рефлекторно дернулась к повязке, но замерла на полпути.

– Тянет. И чешется так, что хочется кожу содрать.

– Чешется – значит заживает, – сказал это ровно, без лишних эмоций, хотя внутри кольнуло. Видеть этот грязный бинт на ее тонкой шее было почему-то тошно. – Терпи.

Она всмотрелась в меня. Пристально, снизу вверх. Словно искала трещину в моей ментальной броне.

– Ты какой-то дерганый, Вэйкор. Слишком много болтаешь. Случилось чего?

Инеж спрашивала, почему я перестал скалиться. Опасный вопрос.

– Просто радуюсь, что не нужно жрать землю, – криво усмехнулся, отлипая от стены. – Ладно подушкофил, отдыхай, просвещайся. Мне нужно… найти, чем ещё тут можно заняться, пока нас не превратили в цирковую труппу трактирщицы.

Уже взялся за ручку двери – железо холодило ладонь, – когда она окликнула. Тихо, но твердо. – Вэйкор…

Обернувшись через плечо, увидел как Инеж уже открыла книгу, но смотрела она на меня.

– Книга… – она нахмурилась, листая пожелтевшие страницы. – Этот Шёлкопряд-Душитель… описание довольно стрёмное.

Думаю, это было ее «спасибо».

– Знаю. Особенно увлекательная глава про их брачные ритуалы.

Я подмигнул, хотя понимал, что шутка дерьмовая. Инеж фыркнула, но в ее глазах впервые за долгое время блеснула живая искра.

– Проваливай уже, знаток фауны. И закрой дверь с той стороны, пока я не начала цитировать тебе анатомию этой твари.