Текст книги "Сквозь Мглу (СИ)"

Автор книги: Ник Юхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Копьево (Часть 1)

«Хафф-трак» пришлось бросить в паре километров от окраин. Лишние глаза и вопросы сейчас ни к чему. Ожиданий от этого захолустья – ноль, но, как ни крути, это первый населенный пункт по другую сторону мира.

Расчет был на классический набор дна: пять покосившихся лачуг, дыра в земле, которую местные с пьяной гордостью именуют «шахтой», и единственный кабак с паленым пойлом. Но реальность грубо сломала шаблон. Вместо унылой равнины над городом нависал странный, чужеродный холм. Два острых каменных шпиля торчали из него вверх, словно гигантские клыки, прорвавшие плоть земли. Именно там, в этой зловещей каменной пасти, и располагалась шахта. Гора выглядела больной, неправильной, будто её вырезали из другого, куда более мрачного мира и вставили сюда по ошибке. Впрочем, ошибка оказалась на руку: у подножия «клыков» теснились не пять жалких хибар, а добрые две сотни домов. Это меняло дело. В такой толпе раствориться куда проще, чем в пустом поле.

Тело, правда, было против любых планов. «Берсерк» выветривался из крови, и отходняк накрывал тяжелой волной. Мышцы ныли, будто их жевали, а в ушах до сих пор стоял тошнотворный скрежет падающего «Фаэтона» и предсмертный вой тех, кому фортуна улыбнулась меньше. И это не считая компании кровососов и индустриального ада в башке. Событий последних суток хватило бы на пару роскошных некрологов и добрый десяток пожизненных сроков, так что сейчас мне жизненно необходимо лишь три вещи: найти угол, где можно провалиться в небытие без риска проснуться с лишней дыркой в горле, раздобыть шмотки взамен моих пропитанных чужой требухой лохмотьев, и – самое главное – милосердная, абсолютная тишина.

Прогулявшись по Копьево, нашел купальню и пошёл смывать страх, смрад и грязь. Густой пар, казалось, вычищал из легких привкус горелого масла и копоти. Пришлось драть кожу мочалкой до тех пор, пока она не вспыхнула багровым огнем, словно надеясь смыть саму память о последних происшествиях. Плечо, встретившееся в полете с броней собственного металлического гроба, отзывалось тупой, пульсирующей болью, но кости, по крайней мере, решили остаться целыми.

За всё удовольствие банщик потребовал три зубца. Высыпал на стойку горсть мелких, щербатых монеток – сущие копейки. Основное богатство, доставшееся мне от мародерства, тяжестью оттягивало карман: восемь полновесных гешей.

Для какого-нибудь напыщенного сноба из элиты, привыкшего расплачиваться идеальными, сияющими люменами, это была пыль – даже на одну их «чистую» монету не разменяешь. Но здесь, среди простофиль, арифметика была другой, более жестокой. Один геш рассыпался на сотню зубцов, а это означало тридцать таких вот купален или гору горячей еды. Я невольно усмехнулся, вспомнив старого хрыча Сайлара. За один такой геш – ну, может, за два, если заказ был особо жирным – он готов был из кожи вон вылезть. Мы на эти крохи потом всей бандой неделю ели не помои, а что-то похожее на еду, и затыкали дыры в нашей проржавевшей Котельне.

А теперь у меня их восемь. Целое состояние для «мертвеца».

Потом была жратва. Купил себе место в ночлежке и набил брюхо в таверне. Еда исчезала во рту, почти не зная зубов. Словно лютый зверь, я давился горячим варевом и яростно кромсал мясо, набивая нутро до тех пор, пока кожа на животе не натянулась как барабан. Первый раз за хрен знает сколько времени чувствовал себя… почти человеком. Не загнанной швалью, а просто пацаном, у которого полный желудок и чистая задница. И был рад этому. По-настоящему.

Набив брюхо и немного придя в себя, я снова вспомнил, что в своих лохмотьях выгляжу как ходячий призыв к ограблению. Мне нужно было снаряжение. Не блестящее и новое, а то, что позволит слиться с серой массой этого мира.

Свернул в переулок, где воняло сыростью и старой кожей. Лавка старьевщика «У Грызлы» не имела вывески, только прибитый к двери ржавый шлем с дырой в виске. Доходчиво.

Внутри было тесно, как в обувной коробке, и пахло примерно так же. Полки ломились от барахла, снятого с тех, кому оно больше не понадобится. За прилавком, заваленным хламом, сидел сам хозяин – тощий, с желтым лицом и бельмом на левом глазу. Он напоминал стервятника, который уже пообедал, но не прочь клюнуть ещё разок.

Я бросил на прилавок горсть монет. Звук металла о дерево заставил его единственный живой глаз блеснуть интересом.

– Мне нужно одеться, – сразу перешел к делу. – Бегать, ползать, драться. И спать на камнях.

Грызла хмыкнул, обнажив гнилые зубы, и махнул рукой в сторону сваленных в кучу вещей.

– Вон та куча свежая. Вчерашний караван не дошел до перевала. Выбирай.

Сайлар как-то сказал: «Бери то, что не жалко выкинуть, но то, что может спасти тебе жизнь». Шагнув к горе одежды, я начал рыться. Штаны нашлись быстро – цвета мокрого асфальта, из грубой парусины, усиленной на коленях вставками из вареной кожи. На бедре темнело бурое пятно, которое уже не отстирать, но ткань была целой. Двойная строчка. Пойдет.

Следом выудил дублет. Тяжелый, из кожи саламандры. Предыдущий владелец явно не экономил на защите, хоть она его и не спасла – на левом плече был глубокий порез, но подкладка почти не пострадала. Проверил пряжки – медь, надежно. Внутри нашлись потайные карманы. Идеально для контрабанды или последнего аргумента в споре. Сапоги пришлось поискать. Большинство были либо дырявыми, либо гигантскими. Наконец, я вытащил пару высоких, на толстой подошве с агрессивным протектором. Носки обиты железом – весомый аргумент в драке. Сунул ногу внутрь. Чуть великоваты, но с портянкой будет в самый раз.

– Оружие? – каркнул старьевщик, наблюдая, как я натягиваю обновки.

Подошел к бочке, из которой торчали рукояти мечей, топоров и дубинок. Ржавчина, зазубрины, дешевка. Копнул глубже, на самое дно, туда, где обычно лежит самое интересное. Пальцы наткнулись на холодную сталь.

Стилет. Длинное, хищное, трехгранное лезвие, созданное исключительно для того, чтобы пробивать плотную ткань и входить между ребер. Никакой заточки, только острие иглы. Рукоять была обмотана шершавой кожей.

– Этот. И ножны к нему. И вон тот рюкзак.

Грызла выложил на прилавок потертый кожаный подсумок и тощий вещмешок.

– Двадцать пять зубцов за всё. Куртка почти новая, жмурик, судя по всему, в ней и дня не проходил.

– Двадцать. На штанах пятно, а на куртке дыра.

Старик прищурился, взвешивая мою наглость, потом кивнул.

– Двадцать. Деньги вперед.

Пока он, слюнявя палец, пересчитывал монеты, отвернувшись к лампе, я заметил на краю прилавка маленькую коробочку. Кремни, огниво и моток тонкой, как волос, но прочной проволоки. Набор для выживания. Или для установки растяжек.

Моя рука двигалась сама по себе. Рефлекс, вбитый годами жизни в Куртова. Плавное движение, тень накрывает предмет, и вот он уже скользит в рукав нового дублета.

Старьевщик повернулся, сгребая деньги в ящик. Я стоял смирно, с пустыми руками и честным лицом.

– Вали отсюда, парень, – просипел он. – Пока я не передумал насчет скидки.

Снаружи меня ждал прохладный воздух, который пришлось втягивать в легкие почти с жадностью, пытаясь перебить странный привкус во рту. Обновка облепила тело плотным панцирем, непривычно сдавливая плечи и источая густой коктейль из запахов свежего воска, дорожной пыли и чьей-то чужой, безвременно прерванной жизни. На бедре успокаивающей тяжестью налился стилет в ножнах. Однако главный козырь требовал тишины и отсутствия лишних глаз. Я не стал задерживаться на людной улице и, ссутулившись, юркнул в ближайшую глухую подворотню, пахнущую сыростью и гнилыми досками. Убедившись, что за мной никто не следит, прижался спиной к стене и достал из кармана «Крести». Кургузый, четырехствольный ублюдок, маленький и надежный.

Мой контраргумент.

Под закатившимся рукавом дублета закипела работа. В ход пошли обрезки кожаных ремней, которые выпросил у торгаша, и пара жестких пряжек. Пришлось повозиться, затягивая кожу на предплечье до хруста, ловя ту грань, где вены еще пульсируют, но кустарная упряжь уже сидит как влитая. Пистолет прильнул к внутренней стороне руки, готовый в любой миг сорваться с привязи.

Холодная сталь скользнула глубже под манжет, становясь новой костью поверх живой, дрожащей плоти. Снаружи рукав хранил предательскую пустоту, лишь едва заметно натянутая ткань выдавала наличие «жала». Резкий, хлыстовой взмах кистью – и рукоять послушно прыгнула в ладонь, будто всегда там и была.

Идеально.

Четыре ствола. Четыре свинцовые осы для стрельбы в упор, когда враг думает, что ты безоружен.

* * *

Спасительная темнота в углу таверны позволила стать невидимкой и обратиться в слух. Местные аборигены чесали языками о засухе, грабительских пошлинах да чьей-то гулящей жене – отборная, скучнейшая херня. И это было прекрасно. Унылый треп означал одно: здесь и слыхом не слыхивали о грохнувшемся дирижабле. Безопасность. Пусть зыбкая, пусть на время, но безопасность. А подслушанная болтовня двух возчиков прояснила расклад по навигации: до Подшпилья отсюда переть и переть. Две сотни километров строго на север.

Пока прикидывал в голове, сколько времени потребуется на путь отсюда до Подшпилья, мое внимание привлек скрипучий голос старого, через слово кашляющего деда сидящего через один стол. Он вещал паре зеленых юнцов, которые слушали его, развесив уши.

– …а вы думаете, Мгла – это просто туман? Ха! – старик смачно отхлебнул пива. – Мгла, сопляки, она живая. И обидчивая. Был у нас тут один, Одноглазый Йорген. Ублюдок и хвастун, каких свет не видывал. Так вот, этот Йорген однажды пропал на три дня. Все решили – сгинул, дурак, пошел удачи искать к кромке Тумана, да и шагнул в неё. А на четвертый день он вернулся.

Старик сделал паузу, наслаждаясь их вниманием.

– Возвращается, а глаза у него… то есть, глаза-то уже нет. На его месте – дыра. А в дыре этой – клубится серый дым, точь-в-точь как сама Мгла. И не рассеивается. Он тогда всем заливал, что Туман его «выплюнул». Мол, не понравился он ему на вкус. Рассказывал про пещеры из стекла и перевёрнутый мир, про слепых, гигантских червей, что плавали по воздуху, словно в пруду… Молодежь ему верила, бабы жалели, а трактирщик наливал бесплатно. Целый месяц он был местной звездой.

Юнцы восхищенно выдохнули. Я же мысленно усмехнулся. Старик наклонился к ним и заговорчески понизил голос до прокуренного баса:

– А правда в том, сопляки, что никакой Туман его не выплевал. Проигрался он в кости заезжему рудокопу. Тот ему и вышиб глаз горлышком от бутылки. А историю про Мглу Йорген выдумал, чтобы его не считали жалким лузером. Я-то знаю, я в той драке ему второй глаз чуть не подбил.

Отхлебнув свое горячее пойло, ухмыльнулся: вот оно. Всегда есть простая, вонючая правда, спрятанная за красивой брехней.

– А что с ним стало потом? – спросил один из юнцов.

Старик пожал плечами, и его лицо снова стало серьезным.

– А вот это, сынок, самое интересное. Через месяц ему все это надоело. Бесплатное пиво кончилось, истории приелись. И однажды ночью он просто встал и пошел. Прямо к Туману. Его видели у кромки. Говорят, он заглянул в серую пелену своим единственным глазом, потом дырой, где был второй… и шагнул внутрь. На этот раз Мгла его уже не выплюнула.

Он допил кружку. – Видать, не любит она, когда про нее врут.

Лимит на байки был исчерпан. Нора ждала, организм требовал отключки.

Нет ничего.

Ни тела. Ни боли. Ни холода, ни вкуса. Осталась лишь точка. Искра сознания, зависшая в бесконечной, чернильной пустоте. Тишина здесь была не отсутствием звука, а материей. Плотной, давящей, абсолютной. И в этой пустоте – полное, звенящее одиночество.

А потом я начал слышать. Нет. Не слышать. Получать.

Информация. Она лилась прямо в мозг, обходя все органы чувств. Это было чьё-то сознание, разум, мысли?

Он не говорил словами. Архитектуры узлов. Геометрии незримого. Средоточия потоков.

Передо мной, в этой пустоте, разворачивались его смыслы. Я видел, как из математической абстракции рождались спирали цветных бликов, похожих на звёздные скопления, как сплетались в тугой узел законы, которые считаются незыблемыми. Тепло. Холод. Свет. Тьма. Все это было лишь побочным эффектом, строчкой или мыслью в бесконечном потоке информации, который сущность без устали диктовала сама себе.

Мой разум… крошечный, человеческий разум трещал по швам. Казалось, череп сейчас расколется, не выдержав давления этого знания. Пытался закричать, но у меня не было рта. Пытался закрыть глаза, но у меня не было век. Пытался заткнуть уши, но суть этого была уже внутри. Оно было во мне, оно было всем. А я – ничем. Лишь крошечным, случайным слушателем вечной трансляции. И в этот момент, на пике моей агонии… он «замолчал». Впервые за «вечность», о которой я и не подозревал, трансляция прервалась. Пустота замерла в ожидании. И эта новая тишина была в тысячу раз страшнее, чем бесконечный Голос.

Пробуждение вышло дерганым: рывок на матрасе и жадный глоток спертого воздуха. На долю секунды старые трещины на потолке вспыхнули, сложившись в идеальную, светящуюся схему векторов и нагрузок. В мозгу тут же всплыла вся подноготная: где прогнила балка, какой вес выдержит и сколько ей осталось до краха. Еще одно моргание, встряска головой, чтобы выбить дурь, – и наваждение сдохло. Снова просто грязная побелка. Ладонь механически отерла лицо. Мокро. На пальцах – кровь. Темная, густая дрянь, медленно капающая из носа на застиранную простыню.

– Прекрасно, – пробубнил сам себе. – Просто охренительно.

Не знаю, что за хтонь лезла в башку, но ощущение было такое, будто меня вывернули наизнанку через глазницы, а потом небрежно запихали обратно, перепутав пару деталей. От греха подальше проверил штаны – не обделался ли я от такого «контакта». Пронесло. Хоть одна хорошая новость.

Кое-как остановив кровь куском ветоши, сел на край кровати, уставившись в темноту.

Что это было? Последствия удара головой при крушении? Галлюцинации? Какого чёрта со мной происходит? Уснуть снова не рискнул. Остаток ночи просидел в углу, слушая лишь бешеный стук собственной крови в висках, и ожидая, что этот ритм снова взорвется чужими смыслами. Но в голове было тихо.

Зато заговорило мое тело.

Второй день в этой заднице мира начался не с кофе, а с животного страха. Он пришел задолго до рассвета, сменив ночной кошмар на вполне реальное, липкое чувство опасности. То самое мерзкое ощущение, когда желудок скручивает в узел, а каждый скрип половицы за стеной звучит как приговор. Были попытки списать это на нервы, на пережитый стресс, на грёбаное ожидание… Но нутро не обманешь. Крысиная чуйка орала благим матом, требуя действия.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я подошел к слуховому окну своего чердака. Городок внизу напоминал гниющую тушу, только начавшую куриться утренним туманом и вонью помоев. И вот, в эту серую, сонную массу, с юго-востока вошли инородные тела.

Их было трое. И они выделялись на фоне местных работяг так же, как скальпель выделяется в куче ржавых гвоздей.

Слишком ровные спины для тех, кто привык гнуть горб в шахтах. Слишком уверенный шаг – хозяйский, пружинистый. Особенно выделялся тот, что шел в центре. Он буквально сканировал улицу. Его взгляд скользил по окнам, дверям и лицам редких прохожих, просеивая их, как старатель руду, отбрасывая пустую породу в поисках золотой жилы. Или, в моем случае, в поисках проблемной задницы по имени Вэйкор.

«Отсеивает пустую породу»… Тьфу ты. И откуда только лезет этот пафосный бред? Перебрал с архивными чертежами, называется. Хэмлок бы, наверное, гордился таким прилежным учеником. А вот в желудке от собственной поэтичности нарастал отчетливый рвотный позыв.

Копьево (Часть 2)

Одежда на них была добротная – плотная кожа, укрепленная вставками, скрывающими жизненно важные органы, но не сковывающая движений. Бурые плащи, пропитанные пылью дорог, и маски, скрывающие нижнюю часть лица. Стандартный набор для тех, кто не хочет запоминаться, но при этом плевать хотел на скрытность.

Как они нашли меня так быстро? Я же не оставлял следов. Или оставлял? Может, им нужна вовсе не моя шкура, а те двое, что устроили кровавое представление? Или эти выродки хотят вернуть тот груз, который парочка кровососов вытащили из брюха мертвого «Фаэтона»? Хмыкнув, я отошел от окна. В копилку моих проблем только что с грохотом упала еще парочка слитков свинца. Отдохнул, называется. Выспался. Спасибо тебе, вселенная, за твое неизменное чувство юмора.

Сеть плелась по стандартному тарифу: пара монет за твою шкуру. Чёртов торговец, а потом и жирный трактирщик, которому вчера заплатил за этот угол, сдал меня с потрохами. Дешевые люди.

Ситуация паршивая. Инициатива таяла с каждой секундой. Окно, подготовленное к побегу, манило свободой, но шаги за дверью стихли слишком близко. Рама старая, петли ржавые – пока буду корячиться и перелезать через подоконник, в спину точно прилетит болт или пуля. Подставлять спину, застряв в проеме – самоубийство. Пришлось сменить тактику: сначала – угроза внутри, потом – рывок наружу.

Дверь распахнулась. В проеме нарисовался один из тех уличных псов.

– Стой на месте, – выплюнул ублюдок, сокращая дистанцию. Он заявился один.

Левое предплечье оттягивала тяжесть «Крести». Одно движение – и четыре пули превратят лицо ублюдка в решето. Быстро. Надежно. Но разум, ударил по тормозам. Выстрел в этой деревянной коробке прозвучит как удар колокола. Грохот переполошит всю округу и, что хуже, сразу даст сигнал другим псам, которые наверняка ждут внизу или на улице. Непозволительная роскошь. Шум – это верная смерть. Нужно работать максимально тихо. Грязно и наверняка.

Он ждал, что мелкий сопляк наложит в штаны. Почти угадал.

Ублюдок уверенно шагнул навстречу, протягивая руку в попытке схватить за мой воротник. Оружия в руках нет. Идиот… Собственное тело картинно «поплыло» вниз, изображая паралич воли. Враг ухмыльнулся, купившись на спектакль, но колени сгибались не для мольбы. Дистанция с землей сократилась до минимума. Пальцы с силой проскребли по гнилым половицам, собирая в горсть весь мусор, скопившийся там за годы: пыль, песок, мелкую щепу. Резкий взмах снизу вверх – и серое облако полетело прямо в прорези его маски. Он дернулся, захрипел и инстинктивно вскинул руки к лицу, на долю секунды теряя контроль. Этой секунды хватило. Я пружиной выстрелил вверх, выходя из приседа. Всю силу, всю инерцию, весь накопившийся страх – в один грёбаный удар. Правая рука со стальным стилетом, который я до последнего прятал в рукаве, хищно взмыла в воздух.

Удар пришелся точно в цель. Трехгранное лезвие вошло в кадык с влажным, тошнотворным чавканьем. Из его пасти и рваной раны толчками пошла темная кровь. Запах крови был чертовски странный: он не бил в нос привычным железом, а отдавал какой-то резкой, сладковатой химической дрянью. Доносились сдавленные хлюпающие звуки – ублюдок пытался вдохнуть, но лишь захлебывался собственной жижей.

Маска съехала набок, и его глаза полезли из орбит, уставившись на меня со смесью ужаса и непонимания.

Что-то было не так. Слишком… просто?

За сбившейся маской, я увидел грубо «пришитую», инородно выглядящую нижнюю челюсть. Желтая кость, скрепленная скобами, предательски торчала из-под бледной, почти прозрачной кожи.

«Что за… урод?» – пронеслось в голове.

Остальные так и не высунулись. Пока первый, оседая на пол, давился своими кровавыми соплями и скреб когтями горло, я уже перемахнул через подоконник.

Крыша. Холодный воздух. Грязь под ногами. Побег.

Возле южной окраины города я заприметил небольшой караванный стан, притулившийся в лощине. Несколько потрепанных фургонов, десятка два палаток. Маленький, хаотичный мирок, живущий по своим законам.

На привязи у столбов топталась разношерстная караванная живность. Хрупкие, высоконогие вельвичи для бешеной гонки по бездорожью не годились – слишком заметные, да и управлять ими без химических стимуляторов я не умел. Многоногие махины-литоподы, неповоротливой массой залегшие у грузовых платформ, были надежными, но чертовски медленными. Моим единственным шансом оставались клаттерхофы – сильные, выносливые бронированные твари.

План был до предела прост: угнать клаттера и во весь опор гнать на север, к Подшпилью, пока скотина не сдохнет. Раз меня так быстро нашли здесь, значит, будут искать и дальше. Нужно двигаться.

С мыслями о побеге, без спроса, в сознании всплыл её образ. Молочная кожа, будто выточенная из лунного камня. Пепельные пряди, поглощающие свет. И глаза… рубины, в глубине которых горел древний огонь.

«Тьма тебя побери, очнись, идиот. Нашел время…» Но чужая мысль не уходила. Она цеплялась, как морок. И тогда до меня дошло… это было не мое. Я никогда не тратил время на разглядывание женских лиц. У меня на это не было ни желания, ни возможности. В моем мире женщины были либо помехой, либо инструментом. А это… это было другое. Словно в кровь впрыснули сладкий, медленный яд, который не убивал, а заставлял желать общества этого прекрасного «монстра». Это не было воспоминанием. Это было присутствие. Наваждение. И я почти не сомневался в его природе. В любом случае, разбираться с этой чертовщиной буду потом.

Если ей так надо, она меня найдет…

Первое правило побега – не выглядеть так, будто ты убегаешь. Я сбавил темп, перейдя с рваного бега на быструю, деловитую ходьбу. Местные на окраине лишь лениво бросали на меня косые взгляды, но не более. Незнакомец, спешащий по своим делам, – привычная картина. Это хорошо. Лишнее внимание мне сейчас ни к чему.

И вот новая ошибка в расчетах. Слишком много глаз. Возницы, торговцы, стража, просто зеваки. Моя кража требовала хаоса. Устроить пожар, спровоцировать драку, взорвать бочку с горючим – создать дымовую завесу, под прикрытием которой можно было бы без шума стащить все необходимое.

Но это ловушка для дураков. Как и с «Крести», громкое происшествие сейчас будет маяком, который точно укажет преследователю, где моя тушка была несколько минут назад. Нет. Придётся бежать и думать по ходу дела. Я уже не раз пожалел, что бросил угнанный байк так далеко от города.

Всё, решено. Аккуратно заложив крюк и, стараясь не отсвечивать, я двинул на север, к Подшпилью. Сейчас главное – найти нормальную лежку. Какую-нибудь нору на возвышенности или глубокий овраг, чтобы упасть, перевести дух и при этом держать округу на виду. Быстрый взгляд через плечо. Чисто. Хвоста нет. По крайней мере, я их не вижу.

Надо было прикинуть шансы. Мысли, наконец, перестали скакать как блохи и выстроились в ряд. Из хорошего: я успел оторваться, и широкая степь пока за меня. Из плохого: жратвы кот наплакал. Пара кусков жесткого вяленого мяса, зачерствевшая половина лепешки да фляга воды. Дня на три, если жрать по крошкам. Дальше – слабость, и меня возьмут голыми руками. Деньги-то в кармане лязгали, да толку от них в ковыле? Можно, конечно, помолиться всем богам и вслепую сунуться на какой-нибудь хутор за припасами.

Ага, щас… У страха глаза велики, а языки – длинные. Обычным торгашам или работягам до меня дела нет, но любой случайный взгляд сейчас – это считай готовый и бесплатный донос ищейкам.

Поэтому я отмерил от тракта шагов триста и двинул по зеленке. Достаточно далеко, чтобы не отсвечивать, но достаточно близко, чтобы не заблудиться к херам. Как только на дороге мелькали силуэты – молча нырял в траву и сливался с пейзажем.

Каждый час я тормозил, шхерился и пас обстановку, гоняя мысли по кругу. На хвосте висели трое. Погоди-ка. Уже двое. С одной стороны, вдвоем они каждый куст в степи не обшарят – кишка тонка. С другой, парочка тихих профи куда хуже толпы наемников, которые топчутся и гремят на всю округу. Эти будут резать чисто, быстро и без шума.

Ближе к вечеру, когда тени вокруг стали совсем длинными, я наконец услышал глухой стук копыт. По тракту тащилась повозка…

Проклятый холод начал продирать даже во время движения. Сидя за грядой серых камней я наблюдал за ней. Паранойя заставляла вздрагивать от каждого порыва ветра. Убийцы где-то там. Ищут одинокую крысу. А крыса скоро сдохнет, если не найдет способ двигаться дальше. Видимо кто-то сжалился надо мной. Повозка была одна. Запряженная коренастым кла́ттерхофом – идеальным транспортным животным для таких мест. Повозку вел старик, судя по силуэту. Легкая добыча.

Старый хрен Сайлар вдолбил в меня ещё одно правило: «Никогда не воруй то, что не можешь оценить». Оценил: Старик, повозка, одна тварь. Вероятно, с ним баба, готовит похлебку, но её не было видно. Риск минимальный. Награда – транспорт, возможно еда, шанс добраться до большого города.

Я продолжил двигаться за ними, пытаясь не терять их из виду, дождался пока старик разобьёт лагерь у подножия невысокой скалы. Он распряг клаттерхофа, оставив его пастись на привязи.

Идеально. Я обошел их по широкой дуге, прячась за камнями. План: шум с одной стороны, кража с другой. Подобрав несколько увесистых камней и, когда совсем стемнело, швырнул их один за другим так, чтобы они с грохотом покатились по склону в доброй сотне шагов от лагеря.

Как по учебнику. Дед встрепенулся, торопливо схватил что-то похожее на увесистый дрын и, глухо ругаясь, пошел проверять.

Мой выход.

Пригибаясь к земле, скользнул к клаттеру. Животное лениво дернуло своим усом, но не испугалось. Я уже тянул руку к уздечке, мысленно прощаясь с этим стариком, когда тихий, но твердый голос заставил меня замереть.

– Даже не думай.

Голос был не старческий. И не женский. Он принадлежал девчонке. Твою мать. Где она пряталась? Медленно обернулся. В трех метрах от меня стояла она. Моя ровесница, может, на год младше. Грязноватое лицо, спутанные волосы и взрослый взгляд, не по годам. А в руках она держала небольшой, но явно рабочий арбалет. Болт смотрел мне прямо в грудь. Вся моя уверенность испарилась, сменившись злой досадой.

– Где старик? – зло прошипел я в ответ, лихорадочно пытаясь оценить обстановку. Может, успею рвануть.

– Отец пошел проверять шум, который ты устроил. Умно. Но предсказуемо, – она даже не моргнула. – Бросай свой нож. Медленно.

С моих губ в очередной раз сквозь зубы сорвались тихие проклятья В этот момент вернулся старик. И когда он вышел в свет костра, стало ясно, насколько сильно я вляпался в дерьмо. Это был не дряхлый торговец. Довольно высокий, крепкий, с обветренным лицом мужчина, лет шестидесяти. А вместо левой руки у него был функциональный, механический протез военного образца, хоть и старого поколения, тихо поскрипывающий при движении. Ветеран. Бывший вояка. Хрен редьки не слаще. Не важно.

Он остановился, окинул меня взглядом. В «меню» ожидались вопли или мордобой, тело уже готовилось исполнять цирковые номера и уходить в перекаты, спасаясь от лишнего железа в черепе. Но он просто посмотрел на дочь, потом на меня, и сказал неожиданно спокойным голосом:

– Ты двигаешься тихо. Для городского. Но здесь ты шумишь как стадо баранов.

– Ага. И выманил тебя из лагеря?

– Ты выманил себя. Я навёл на тебя Инеж с момента, как ты хрустнул веткой у того валуна. – он указал пальцем на моё бывшее укрытие, – Кто за тобой гонится?

Вопрос выбил меня из колеи.

– Люди, которые не любят оставлять свидетелей, – выпалил я в ответ. Это была не ложь.

Старик кивнул, будто услышал именно то, что ожидал. Девчонка чуть опустила арбалет, но палец со спуска не убрала.

– Мы идем до самого Подшпилья – хрипло сказал Паркон. – Бежим от долгов, от таких же псов, что преследуют тебя. Нам не нужны лишние проблемы. Есть предложение.

Пришлось внутренне подобраться, привычно ожидая неминуемого подвоха. Никто не помогает просто так. В Куртова за «по-людски» можно было получить только нож в сердце или ипотеку.

– Предлагаю сделку, – продолжил он. – Ты едешь с нами. Делишь со мной ночную стражу. За это – место в повозке, как укрытие. Мы прикроем тебя, ты прикроешь нас. Согласен – садись и ешь. Нет – проваливай прямо сейчас, и мы тебя не видели.

Мозг лихорадочно заработал. Доверять? Им? Сайлар за такие мысли мигом прописал бы смачный, отрезвляющий подзатыльник. Доверие – это петля, которую ты сам надеваешь себе на шею. Они могут сдать при первой же возможности. Продать с потрохами за пару монет. Они – обуза.

Но я один на чужой земле, голоден и скоро буду вымотан. Долго не продержусь. А эти… они прикрытие. Преследователи ведь ищут одиночку. Скорее всего, они не будут вглядываться в каждую встречную повозку. Это шанс. Рискованный, отвратительный, но шанс.

Девчонка смотрела на меня выжидающе.

В ответ я медленно кивнул, не сводя с них глаз:

– Договорились.

Старик указал подбородком на котелок у огня.

– Меня зовут Паркон. Это моя дочь, Инеж. Садись, ешь. Но предупреждаю на берегу: без глупостей. Иначе сам тебя пристрелю.

И пока последняя фраза еще висела в воздухе, левое предплечье – литой монолит из матового сплава – пришло в движение. Защитные пластины с сухим щелчком разошлись в стороны, обнажая сложное нутро из латунных трубок и туго свитых медных кабелей. Раздался шипящий выдох пневматики. Пять шарнирных пальцев сложились и ушли глубоко в корпус. Из освободившегося гнезда, с лязгом вставая на боевой взвод, плавно выехало вороненое рыло сорокамиллиметрового ствола.

Изящество этой бионики не вызывало вопросов. Сложный, безупречный, опасный механизм. То, что таскают калеки в грязных трущобах Куртова – обычный шипящий металлолом, ржавые клешни на паровом ходу. А протез Паркона… это, мать его, чистое искусство. Фаланги пальцев двигались слишком плавно для механики и слишком точно для человека. Настоящие тяжелые био-узлы, подключенные напрямую к живым нервным окончаниям. Намёк был ясен: этот «дряхлый дедушка» мог одним движением превратить долину в филиал ада. Собственный куцый арсенал – стилет, «Крести» и уличный гонор – на таком фоне выглядел жалко и смехотворно. Будто на взрослую перестрелку притащили деревянную саблю.

После такой демонстрации силы пришлось послушно сползти на землю и засесть на углу, вполоборота к склону. Позиция идеальная: периферийным зрением наглухо зажато и это святое семейство впереди, и уходящая назад тропа. Паркон уплетал свою похлебку с таким невозмутимым видом, будто всё происходящее – лишь затянувшийся семейный пикник, а не смертельные прятки. Инеж же молча пасла меня, точно цепная собака паршивую овцу. Смотри-смотри, дорогуша, главное – дыру во мне не протри.

Я недоверчиво повертел в руках горячую миску. Пахло вполне сносно, но аппетита пока не было. Тошнило от одной мысли, что я снова от кого-то завишу. Сделка с дьяволом по уценке. Тепло от костра грело тело, но не душу. Буду использовать их, чтобы выжить. А они – меня. И как только наши пути разойдутся, или один из нас станет обузой, сделка тут же закончится.