Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Глава 4
Дальше говорили на тагальском, и я не понимал ни слова. Мне и не нужно было: Интерфейс переводил лучше любого словаря.
Старший говорил мало и негромко, вопросительными интонациями, и каждая его фраза ложилась на Кано, как гиря на весы. Жёлтая плёнка страха по краям серо-зелёного поля густела, собиралась в разводы. Кано отвечал длинно, с частыми паузами, дважды показывал на календарь на стене и один раз – на сейф. Старший при этом оставался спокоен до скуки. Аура цвета мокрого асфальта лежала ровно, стальные прожилки в ней даже не шевелились, и на вкус всё это отдавало холодным металлом. Хищник не охотился – он пришёл за своим по графику, известному обоим, и разговор был для него рутиной, как для меня приёмка запчастей.
Единственно, что было хорошо в этой палитре, так это то, чего в ней не хватало. В ней не было интереса ко мне. Пока не было. Я сидел на стуле у стола, приезжий предмет мебели, и всей своей позой изображал предмет мебели дальше: спина расслаблена, руки на виду, взгляд в среднюю дистанцию, никакого участия в чужом разговоре. Внутри тем временем работал холодный цех. Выходы: дверь во двор перекрыта двумя, окно отсутствует, лестница одна, крыша недостижима. Телефон в кармане, кошелёк опустел на большую сумму, перевод еще не оформлен. Самое ценное, что есть в комнате, – ноутбук Кано с открытой платёжной формой, и в этой форме, среди прочего, мои реквизиты и моя сумма.
Сумма. Я запретил себе думать о ней в полный рост и разрешил только служебную сводку: уже отправлено, но еще не получено, документов ноль, свидетелей двое, юрисдикция чужая. С такой сводкой в прошлой жизни я вставал из-за стола переговоров и уходил, не прощаясь. Отсюда уходить было некуда.
Телефон в кармане завибрировал. Два коротких – сообщение. Потом, через полминуты, длинная серия – звонок. Я знал, кто звонит, и знал, что в молле сейчас четвёртый час, и что где-то между обувью и шляпой она посмотрела на часы. Звонок дожужжал до конца и затих. Отвечать было нельзя, и это «нельзя» оказалось самым трудным пунктом всей операции: всё остальное здесь зависело от чужих людей, а этот пункт был мой личный.
Casio на моём запястье показывали пятнадцать двадцать две. Разговор шёл девятую минуту, и за эти девять минут я успел изучить старшего до мелочей, доступных с трёх метров: часы настоящие, обувь дорогая и разношенная, под левой штаниной у щиколотки – знакомая по прошлой жизни асимметрия. Человек носил на себе тысяч двадцать долларов и носил их буднично, как рабочую спецовку. Это говорило о структуре, в которой он состоял, больше, чем сказал бы любой допрос: случайные люди в таких структурах до его возраста не доживают.
Старший закончил с Кано и повернулся ко мне. Вблизи ему было лет пятьдесят пять, и лицо у него оказалось неожиданно обыкновенным, с усталыми складками у рта – лицо мастера смены, доработавшего до пятницы. Стальные прожилки в ауре шевельнулись и развернулись в мою сторону, все разом, как стрелки компасов.
– Вы говорите по-английски? – Английский у него был тяжеловатый в произношении, зато свободный по строю.
– Говорю.
– Кто вы этому человеку?
Вопрос был поставлен грамотно: старшего интересовала моя функция в этой комнате, биографию он оставил за скобками. От ответа зависела моя категория в его учёте, и я выбирал категорию долю секунды. Испуганный турист – плохо: испуганных здесь принято дожимать. Партнёр Кано – хуже некуда: партнёры отвечают по долгам. Оставалась третья полка, самая верхняя.
– Клиент, – сказал я. – И, судя по всему, несвоевременный. У вас с мистером Кано свои дела, у меня свои, я не тороплюсь. Единственное, о чём попрошу, – не задерживайте его надолго. У нас не закрыта сделка.
Я говорил скучно и размеренно, как на тысячном по счёту совещании, где затянувшаяся пауза означает перекур. Тон я снял с самого себя пятилетней давности – с Викторова в исполнении, который охрана за глаза звала «минус двадцать по Цельсию». Старший смотрел на меня секунды три. В стальных прожилках шла работа: меня взвешивали, пересчитывали, сверяли с какой-то внутренней картотекой и примеряли к разным полкам.
– Большая сделка? – спросил он.
– Достаточная, чтобы я потратил на неё день отпуска. Недостаточная, чтобы обсуждать её с третьими лицами. Без обид: я вас не знаю, вы меня не знаете, пусть так и остаётся, это полезно для всех.
Уголок его рта дрогнул – служебная отметка «принято к сведению», на улыбку это не тянуло. Он бросил Кано короткую фразу на тагальском. Кано ответил односложно, и я услышал в его ответе своё имя в местной обработке – «мистер Хена» – и слово «Салазар».
Вот теперь стальные стрелки качнулись по-настоящему. Старший посмотрел на Кано, потом снова на меня, и в мокром асфальте его ауры проступило новое – осторожность, тонкая, как первый лёд. Я сидел с прежним скучным лицом и лихорадочно соображал, что именно Кано ему сказал. Днём, за кофе, я слушал про арену мистера Салазара, про петуха Генерала и про то, что проигрыш на сабонге отдают раньше банковского долга. Похоже, старый меняла только что оформил мне устную рекомендацию, пришитую белыми нитками к громкому имени, и оставалось надеяться, что проверять её немедленно никто не станет.
– У мистера Салазара хорошие знакомые, – сказал старший по-английски, ни к кому конкретно не обращаясь.
– У серьёзных людей знакомые обычно хорошие, – ответил я тем же тоном никому. – Это входит в определение.
Пауза стояла долгую секунду, и ничего в комнате за эту секунду не двигалось, кроме вентилятора. Потом старший отвернулся к Кано, и я понял по осевшей палитре: примерка закончена, меня определили на полку «непонятный, возможно дорогой, трогать без нужды невыгодно». Лучшей полки в этой комнате сегодня не выдавали.
Дальше пошла процедура, отработанная у этих людей до автоматизма. Кано открыл сейф – там лежали стопки песо в банковской упаковке и картонная коробка из-под печенья, тоже с деньгами. Один из двоих у двери пересчитал всё быстро, привычными движениями кассира, сложил в спортивную сумку. Старший тем временем прошёлся по комнате, посмотрел на карту архипелага, на счёты – и остановился у стола, на котором стоял ноутбук с открытой платёжной формой.
– Это тоже деньги? – спросил он у Кано по-английски, специально для меня.
– Это обязательства, – сказал Кано. По-английски он говорил теперь медленно, выбирая слова, как выбирают шаги на осыпи. – Перед клиентом. Работа середины дня.
– Обязательства. – Старший попробовал слово на вес. – У тебя, Кано, обязательства перед многими. Мы заберём железо. Посчитаем дома, чьи там обязательства. Твои цифры вернём, не бойся.
Он опустил крышку ноутбука одним пальцем, и щелчок замка прозвучал в моей голове громче, чем следовало. Внутри этой крышки осталась платёжная форма с моими реквизитами, заполненная на три четверти и не отправленная. Вся моя сумма существовала теперь в виде записей на чужом кошельке, обещания напуганного старика и ноутбука в спортивной сумке чужих людей.
Аналитик подал голос: вмешаться? Я велел ему заткнуться. Вступиться за ноутбук значило заявить права на его содержимое, то есть переехать с полки «непонятный дорогой» на полку «имеет здесь интерес», и с той полки уже не слезают бесплатно. Я остался сидеть со скучным лицом. Это стоило мне дороже, чем весь сегодняшний день.
У двери старший обернулся:
– Мистер… Хена. – Он выговорил моё имя аккуратно, запоминая его этим самым выговариванием. – Приятного отдыха на Филиппинах. Тут красиво, если не задерживаться в плохих районах.
Дверь закрылась. Шаги простучали по деревянной лестнице неторопливо, вразвалку: в этом квартале этим людям явно не от кого было убегать. Внизу хлопнули дверцы, заработал мотор и стих в общем шуме улицы.
Вентилятор гонял тёплый воздух. Кано сидел неподвижно, глядя на пустое место, где стоял его ноутбук, и возраст проступал на нём на глазах, как проступает вода на плохом бетоне.
– Мистер Гена. – Он снял очки и посмотрел на меня незащищёнными старыми глазами. – Я должен извиниться.
– Извинения потом. Сначала факты. Кто это был и что с моим переводом.
– Люди мистера Багио. Я должен ему… это старая история, долг не мой, брата, но брата нет, а долг есть. Договаривались на среду, они пришли во вторник. – Он развёл руками, и жест вышел бесконечно усталым. – Деньги ваши в сохранности, они на кошельке, туда никто не влезет. Сумма цела, пропало только время. Форма не отправлена, реквизиты в ноутбуке, ноутбук у них. Всё восстановимо, у меня есть копии, есть второй компьютер дома, есть покупатель, который никуда не делся.
– Сроки.
– Двенадцать часов. – Он надел очки обратно, и с ними к нему вернулась какая-то часть осанки. – Может, сутки. Мне нужно поднять копии, заново подтвердить курс, покупатель захочет созвон… Сутки, мистер Гена. Слово старого человека, которому его слово – единственное, что оставили.
Я смотрел на него и читал. Плёнка страха сходила медленно, серо-зелёное поле выравнивалось, и вранья в нём не было: лимонная рябь отсутствовала, края поля лежали ровно. Был стыд, густой и бурый, стоявший столбом, и была решимость, тонкая, но живая. Интерфейс говорил: старик сделает всё, что сказал. Одно он не могли сказать: хватит ли того, что он может.
– Сутки, – сказал я и встал.
Он кивнул.
– Связь, – продолжил я. – Каждые шесть часов вы присылаете мне статус, сами, без напоминаний. Одно слово меня устроит. Если статус не приходит, я считаю, что ситуация изменилась, и начинаю действовать по своему усмотрению. Согласны?
– Согласен. – Он записал что-то на бумажке карандашом, по-стариковски, и я оценил: человек, у которого только что унесли компьютер, сделал верный вывод о надёжности компьютеров. – Мистер Гена. Один вопрос, позвольте. Вы всегда так спокойны или это для меня спектакль?
– Для вас, – сказал я честно. – Хороший переговорщик всегда играет. Плохой играет заметно.
Кано посмотрел на меня поверх очков долгим взглядом, и в серо-зелёном поле его ауры впервые за день проступило тёплое – уважение пополам с горечью.
– Мой отец говорил: петуха видно до боя, по тому, как он стоит. – Он поднялся и протянул руку. – Вы хорошо стоите, мистер Гена. Я успею всё исправить.
* * *
На улице стояла всё та же жара, и улица жила всё той же жизнью: очередь у парикмахерской, корзина на верёвке, бананы на палочке, жасминовые гирлянды. Прошло меньше трех часов с тех пор, как я шёл здесь в другую сторону, приезжий человек с довольным будущим. Я купил в лавке бутылку воды, выпил её тут же, у прилавка, и провёл короткое совещание с самим собой.
Считать было просто, и арифметика выходила образцовая по наглости. С кошелька ушли деньги, что я готовил под большую стройку: ангар, фундамент, оборудование, запас на первый год и другие намеченные дела. В обмен у меня имелись сорок восемь минут блокчейн-подтверждений, устное обещание старика, у которого час назад вынесли контору, и фраза «сутки, может быть». Расписки не существовало, договора тоже. Юрисдикция – семь тысяч островов, на любом из которых меня никто не знает. Максим Викторов за такую структуру сделки уволил бы любого из своих директоров в течение одного разговора, без выходного пособия.
И тот же Максим Викторов, напомнил я себе, подписал когда-то сделку на двести миллионов с человеком, которого видел одиннадцать минут, потому что прочитал его правильно. Но тогда у меня не было Интерфейса – только опыт и чутьё. Теперь приборная панель стояла передо мной во всей полноте, и все её стрелки весь день показывали одно: Кано чист. Он был напуган, стар и прижат – и при этом чист. Я поверил интерфейсу ещё раз, потому что альтернативы нет.
Совещание закрыло и второй вопрос, самый неприятный: что останется, если не выйдет вообще ничего. Ответ был не смертельный. На кошельке оставалась бо́льшая часть денег, на вкладе дома – подушка, «Диагност» кормил себя сам, и по деньгам моя жизнь не рушилась даже при худшем раскладе. Рушился ангар, рушились планы на год вперёд, и рушилось кое-что подороже планов – моя оценка самого себя как человека, который не ошибается в людях. С этой строкой в балансе я и сел в такси.
В такси я привёл лицо в порядок. У зеркала заднего вида болтался деревянный крестик, водитель напевал под радио, Макати плыл за окном стеклом и пальмами. Я набрал Леру.
– Живой! – В голосе было облегчение, наспех прикрытое иронией. – А я уж собралась выкупать тебя филиппинских бандитов. Ты где?
– Еду к тебе. Прости, что пропустил звонок: сидел в переговорке, там глушат связь.
– Ладно. Я в кафе на первом этаже, где фонтан. Тут мороженое из манго, я взяла тебе тоже, оно тает, поторопись.
Мороженое. Я закрыл глаза на секунду. В полутора кварталах позади осталась комната, где моё будущее лежало в чужой спортивной сумке, а в трёх километрах впереди таяло мороженое из манго, купленное мне женщиной, которая радуется, что я живой, не подозревая, насколько по адресу это слово. Между этими двумя точками мне предстояло проехать и по дороге собрать себя в человека с довольным лицом.
– Лечу, – сказал я. – Мороженому передай, чтобы держалось.
* * *
К моллу я подъехал в четыре двадцать, опоздав на двадцать минут против обещанного и на целую жизнь против утреннего себя.
Она увидела меня через зал – помахала рукой от столика у фонтана, в новой шляпе, со стаканчиком в руке, и пока я шёл эти двадцать метров, я улыбался так усердно, что скулы взяли сверхурочные. Усердие не помогло.
Лера посмотрела на меня один раз внимательно – и стаканчик опустился на стол.
– Так, – сказала она тихо. – Что случилось?
– Устал. Жара и душно очень, честное слово.
– Угу. – Она помолчала, глядя на меня, и я видел, как в янтаре борются две волны – тревога и решение не давить. – Гена. Я помню уговор: я не задаю вопросов. Я его держу. Просто зафиксируй: я вижу. Не слепая. Договор наш от этого не расторгается, но пункт про «вижу» я в него вношу задним числом.
– Принято, – сказал я. – Юридически безупречно.
– И вообще, – добавила она, отбирая у меня шляпную коробку, которую я машинально взял со стула, – имей в виду: следующие два дня ты мой. Целиком. Что бы ты там не делал, оно остались там, а тут у нас джунгли настоящие, с обезьянками. План такой: сегодня ужин у моря, завтра холмы и долгопят. Возражения?
– Возражений нет.
Она молча пододвинула мне второй стаканчик. Манговое мороженое успело основательно подтаять, и было оно правильным решением всех проблем разом – секунд на тридцать. Лера рассказывала про шляпу, про продавщицу, уговорившую её примерить ещё и красную, «но красная – это уже другая женщина, я не потянула», и я слушал, кивал, смеялся в нужных местах. Рука её лежала на столе рядом с моей, и в какой-то момент она просто накрыла мои пальцы своими и оставила так. Вопросов из этого жеста не следовало. Из него следовало «я рядом», и это работало лучше вопросов.
* * *
Перед выходом на посадку я написал Кано одно слово: «Статус?» Ответ пришёл через шесть минут: «Дома. Копии подняты. Покупатель подтвердил на завтра, 10:00. Работаю, сэр». Я перечитал сообщение четыре раза, выискивая в сухих словах хоть что-нибудь для трактовки, потом сдался и убрал телефон. Текст был вменяемый и деловой. Ровно такой текст написал бы и человек, который работает, и человек, который тянет время, и различить их по буквам не смог бы никакой Интерфейс: экран не передаёт ни цвета, ни вкуса.
Рейс на Бохоль уходил в семь. В аэропорту я дважды проверил банковское приложение – цифры на счёте стояли вчерашние, и ничего другого я пока увидеть не рассчитывал; по правде, проверял я собственную выдержку, и её хватало плохо.
В зале ожидания Лера пересматривала фотографии дня и комментировала их вполголоса, для меня и себя одновременно, а я сидел рядом, кивал и вёл двойную жизнь с эффективностью, которой сам от себя не ожидал. Верхний слой смеялся над историей про продавщицу и красную шляпу. Нижний считал часы: если покупатель Кано подтвердится в десять утра, перевод уйдёт к полудню, банковская сторона съест от суток до трёх, значит, самое раннее – деньги на счёте завтра к вечеру, самое позднее – уже дома, после возвращения. Между «завтра к вечеру» и «после возвращения» лежала пропасть шириной в трое суток, и всю эту пропасть мне предстояло прожить с довольным лицом.
Самолёт оторвался от Манилы в закат. Город лёг под крыло гигантской серой платой с миллионами огней, дымный, бесконечный, и где-то в этой плате, в комнате над лавкой электротоваров, старый меняла в очках поднимал сейчас свои копии и звонил покупателю. Я смотрел на огни, пока они не сменились темнотой пролива.
Лера уснула, не долетев до Бохоля, – день откупился с неё магазинами и жарой. Шляпная коробка ехала у неё на коленях отдельным пассажиром, и во сне Лера придерживала её обеими руками. Я укрыл её пледом и стал смотреть в темноту за иллюминатором, где не было видно ничего, кроме моего собственного отражения. Отражение выглядело сносно. Оно улыбалось даже сейчас, по инерции, и я его понимал: маску, надетую на восемь часов подряд, к вечеру перестаёшь чувствовать, она врастает в лицевые мышцы. В прошлой жизни я носил похожую годами и снимал только под водой, с аквалангом. Чем это закончилось – известно. Я не спал. Я обновил приложение над проливом, где связи не было, и ещё раз на посадке, где она появилась. Ноль движения. По расписанию Кано время ещё даже не начинало выходить, и я знал это, и обновлял всё равно.
Отель на Панглао оказался ровно таким, каким она его выбирала: тихим, малолюдным, у самой воды, с подушками из фотографий. Ночное море шумело за открытым балконом широко и равнодушно. Лера уснула второй раз за вечер, теперь уже по-настоящему, а я лежал рядом и слушал прибой, и прибой отсчитывал время лучше любых часов: волна, ещё волна, минус ещё десять секунд из суток Кано.
Я вышел на балкон и постоял, опершись о тёплые перила. Над проливом висела луна, дорожка от неё шла по воде ровно, как по линейке, и по этой дорожке где-то далеко тащился огонёк рыбацкой лодки. Мир вокруг был устроен спокойно и правильно. Сумма, из-за которой я не спал, не изменила в этом мире ничего: луна светила, лодка тарахтела, Лера дышала во сне за москитной сеткой. Я напомнил себе об этом дважды, помогло на треть.
Телефон я оставил на тумбочке экраном вниз. В половине второго он коротко вздрогнул.
Я взял его тихо, чтобы не разбудить Леру, и вышел на балкон. Сообщение пришло с незнакомого местного номера, и было в нём два вложения.
Первое – фотография. Снято с другой стороны улицы, чуть сверху, вероятно из окна: переулок в Макати, дверь лавки электротоваров, деревянная лестница. По лестнице спускается человек в светлой рубашке, и лицо человека, повернувшегося на камеру в четверть оборота, различимо без всякого увеличения. Моё лицо.
Второе – текст, короткий, набранный без единой ошибки:
«Mr. Russian. We should talk about your money».
Глава 5
Я не стал отвечать текстом. Текст – валюта того, кто прячется, а прятаться мне было поздно: моё лицо уже лежало в чужом телефоне. Я вышел с балкона в коридор отеля, чтобы стены отделяли меня от спящей Леры, и нажал вызов.
Ответили после третьего гудка.
– Мистер Русский. – Голос был немолодой, низкий, с одышкой грузного человека, и говорил он по-английски неторопливо, со вкусом: этого человека явно давно никто не смел перебивать. – Спасибо, что позвонили сами. Уважаю людей, которые не переписываются, когда речь о деньгах.
– С кем говорю?
– Меня зовут Багио. Сегодня днём мои люди навестили нашего общего знакомого. Вы сидели на стуле у стола и очень хорошо молчали. Рамон вас описал подробно. Он редко кого-то описывает подробно.
– Допустим. Слушаю вас.
– Ноутбук Кано у меня на столе. – В трубке слышался вентилятор и позвякивание льда в стакане. – Мои бухгалтеры посмотрели, что внутри. Неотправленная форма, реквизиты, сумма. Хорошая сумма, мистер Русский. По меркам этого квартала – очень хорошая.
Он замолчал, предлагая мне заполнить паузу испугом или торгом. Я не стал заполнять её ничем. Луна за окном коридора светила на пролив, часы показывали без четверти два, и где-то в глубине этой ночи решалась судьба моих денег. Пауза висела секунд десять, и прервал её он сам – с коротким смешком, одобрительным, как ни странно.
– Молчите. Рамон был прав. Хорошо, тогда без театра, по делу. Кано вам не заплатит. У Кано с сегодняшнего дня нет конторы: контора теперь моя, я забрал её за долг. Вместе с мебелью, вместе с сейфом. И вместе с обязательствами.
– Обязательства обычно забирают выборочно.
– Плохие люди – да. – Стакан звякнул. – Поэтому плохие люди всю жизнь торгуют в одном переулке. Я торгую в шести городах, мистер Русский, и знаете почему? Потому что обязательства конторы – это и есть контора. Стол можно купить новый. Слово новым не покупается.
Я слушал голос так, как слушал бы ауру. Интерфейс через трубку не работал, но за двадцать лет переговоров у меня выросло его подобие – на тембрах, паузах, дыхании и оговорках. Одышка была настоящая. Скука в голосе – настоящая: человек не наслаждался моментом власти, человек закрывал вопрос из длинного списка вопросов. И интерес его тоже был настоящий, деловой, без гнили: я слышал в нём то же самое, что днём видел у старшего в стальных прожилках – «непонятный, возможно дорогой, трогать невыгодно».
– Предложение, – сказал Багио. – Сделку Кано исполняю я. Тот же покупатель, тот же курс, комиссия та же, три процента: поднимать её задним числом – дурной тон. Перевод пойдёт с моих структур, они чище, чем у Кано, банки их любят. Сроки – семьдесят два часа: сумма пойдёт частями, так надёжнее для вас же. Взамен я прошу одно. Когда вам или вашим знакомым в следующий раз понадобится обмен на островах – вы вспомните, кто в Маниле держит слово даже по чужим долгам.
– А Кано?
– А Кано теперь работает у меня. – В голосе прорезалось что-то почти тёплое. – Старик тридцать лет строил репутацию, которую я сегодня купил за долг его покойного брата. Выгодная покупка. Такими стариками не разбрасываются… Кстати, мистер Русский. Мы спросили о вас у людей мистера Салазара.
Я ждал этой фразы весь разговор.
– И что люди мистера Салазара?
– Вас никто не знает. – Багио выдержал паузу и хмыкнул. – Красивый был ход. Дешёвый, наглый и своевременный – уважаю. Рамон, когда узнал, смеялся, а Рамон не смеётся со дня свадьбы. Всё, мистер Русский. Первое движение по вашему счёту увидите в течение суток. Спокойной ночи.
– И последнее, мистер Багио, – сказал я, пока он не отключился. – Фотография, которую мне прислали. Красивый кадр, хорошая оптика. Я должен понимать его смысл.
– Смысл простой: мы знаем, с кем работаем. – В голосе не прибавилось ни грамма угрозы, он объяснял, как объясняют устройство замка. – Вы знаете моё имя, я знаю ваше лицо. Симметрия. С симметрии начинается всякое доверие, мистер Русский. Фотографию можете удалить, у нас она всё равно останется.
Он повесил трубку первым. Я стоял в пустом коридоре отеля, под кондиционером, гонявшим холод по голым плечам, и раскладывал разговор на составляющие, как раскладывают двигатель на мойке. Угроз в разговоре не прозвучало, торга тоже, а понты исчерпывались шестью городами, и это, судя по всему, была просто справка. Человек с одышкой действительно покупал за мои деньги то, что стоило дороже моих денег: строчку в невидимой книге отзывов, по которой живёт весь этот теневой архипелаг. Логика сделки была безупречна с его стороны и унизительно проста с моей: мне оставалось поверить и ждать. Ровно то же самое, что вчера, только имя кредитора стало короче, а срок длиннее.
Через минуту телефон вздрогнул ещё раз. Кано: «Сэр. Всё, что сказал мистер Багио, – правда. Сделку ведёт он, я оформляю. Это лучший исход из возможных, поверьте старику. Простите за вторник. K.»
Я вернулся в номер. Дверь скрипнула, и с кровати раздалось сонное:
– Ты где бродишь?
– Воды ходил искать. Автомат в коридоре съел монету и не отдал бутылку.
– Жулик… – Она повернулась на другой бок, уже уплывая, и договорила из-под самого края сна: – Голос у тебя спокойнее, чем днём. Значит, разобрался со своими джунглями… Утром холмы, не проспи…
Через полминуты она дышала ровно. Я стоял посреди тёмного номера и думал о том, что этот человек читает меня без всякого Интерфейса, по голосу, в полусне, с закрытыми глазами. У неё вообще был встроен инструментарий, которому позавидовали бы мой интерфейс: те считывали цвета и вкусы, она считывала главное.
Лера спала, обняв подушку, шляпа лежала на кресле полями вверх, и в ней, как в гнезде, спал её телефон. Я лёг рядом, обнял её, закрыл глаза и провёл последнее совещание за эти сутки. Аналитик доложил: вероятность исполнения выросла, контрагент укрупнился, срок семьдесят два часа, инструментов влияния по-прежнему ноль. Стратег добавил: значит, и думать об этом семьдесят два часа бессмысленно, вычеркни. Я вычеркнул. Получилось наполовину, и это была лучшая моя сделка с самим собой за долгое время.
* * *
Будильник не понадобился: в шесть утра за окном заорал чужой, бохольский петух, и Лера, не открывая глаз, сказала «Герман, фас», чем окончательно разбудила нас обоих.
Завтрак в отеле подавали у самой воды, на террасе, где столы стояли прямо на песке. Лера была в новой шляпе – «она должна отработать вложения» – и составила план дня с чёткостью логиста: холмы, пока свет утренний; долгопяты в полдень, всё равно спят; река на обед; закат на пляже; вечером рейс. Официант принёс манговый шейк и таганский кофе, у кромки воды бродила белая цапля, ревизуя отмель, и я вдруг подумал, что запомню этот завтрак весь, целиком, до цапли включительно. Отпуск перевалил за середину, и память уже начала жадничать.
На холмы выезжали к семи, пока жара досыпала. Водитель микроавтобуса по имени Джоджо оказался двоюродным племянником администратора отеля – здесь, по-моему, все приходились друг другу роднёй в какой-нибудь степени, – и вёл он с комментариями: слева рисовые поля его дяди, справа церковь, где он венчался, дальше школа, куда ходит его сын, а вон там продают лучший буко-пай на острове – остановимся на обратном пути, мэм, обещаю.
Дорога шла вглубь острова, через деревни и заросли, поднималаясь всё выше, и на смотровую площадку Кармен мы взошли по лестнице в семь сорок, слегка запыхавшиеся и совершенно не готовые к тому, что открылось.
Холмы стояли до горизонта.
Больше тысячи одинаковых, правильных, как будто отлитых в одной форме: зелёные конусы высотой с двадцатиэтажный дом, поросшие короткой травой, и между ними внизу лежали обычные поля, пальмы, дороги, крыши. Утренний туман ещё доживал в низинах, цеплялся за подножия, и холмы вставали из него архипелагом. Ни один нормальный пейзаж так не выглядит. Так выглядит черновик, на котором создатель отрабатывал форму, прежде чем пустить её в серию, – отработал, остался доволен и забыл убрать.
Лера стояла у перил молча – минуту, потом ещё несколько. Я ждал комментариев, комментарии не поступали, и это само по себе тянуло на сенсацию.
– Я думала, на фотографиях обман, – сказала она наконец тихо. – Фильтры, обработка. А тут наоборот. Фотографии – это они ещё поскромничали.
– Через пару недель трава выгорит, и холмы станут шоколадными. Отсюда название.
– Может останемся и подождем? – Она сказала это без пафоса, деловито, как вносят пункт в договор, и я поймал себя на том, что пункт мне нравится.
– Хотите легенду? – предложил снизу Джоджо, когда мы спустились на несколько ступеней. – У нас две. Первая: два великана неделю кидались друг в друга землёй, потом устали и помирились, а убирать поленились. Вторая: великан плакал по умершей любимой, и слёзы стали холмами.
– А наука что говорит? – спросила Лера.
– Наука говорит про известняк и дожди. – Джоджо пожал плечами с лёгким сожалением. – Скучная женщина эта наука, мэм. Я за великанов.
– Я тоже за великанов, – сказала Лера. – Причём за первых. Помириться и не убрать за собой – это очень по-человечески.
Мы простояли на площадке час. Туман сошёл, тени укоротились, холмы меняли цвет с каждым градусом солнца, и уходить не хотелось физически. Джоджо ждал внизу без малейшего нетерпения: по его словам, на этой площадке «все белые ломаются», и торопить сломавшихся – грех.
* * *
Заповедник долгопятов встретил нас табличками «ТИШЕ» на четырёх языках и смотрителем, говорившим шёпотом такой выучки, что хотелось встать по стойке смирно.
– Они спят днём, – прошелестел он, ведя нас по тропе под пологом леса. – Стресс для них смертелен. Без вспышек и резких движений, пожалуйста.
Первого долгопята мы не увидели бы никогда – смотритель указал на него палочкой. На ветке в трёх метрах, обхватив её всеми четырьмя лапками, сидело существо размером с мой кулак, серо-бурое, с хвостом-верёвочкой, и спало. Потом, почуяв нас, оно открыло глаза.
Глаза занимали пол-лица. Огромные, круглые, янтарные, невозможные глаза на крошечной мордочке – они распахнулись разом, как два прожектора, и в них стояло всё возмущение мира, разбуженного в четыре утра телеграммой без повода.
Лера застыла на месте.
– Их осталось мало, – шелестел смотритель. – Территория у каждого своя, самцы кричат ночью так, что не верится в их размер. Этого зовут Бой. Ему одиннадцать лет, у него плохой характер и три подруги.
– Три подруги, – шёпотом повторила Лера. – С таким-то лицом.
– Лицо тут ни при чём, мэм, – серьёзно ответил смотритель. – Территория хорошая.
Она простояла у этой ветки двадцать минут, не шевелясь, сложив руки у груди, и по щеке у неё в какой-то момент проехала настоящая слеза, которую она даже не заметила. Долгопят смотрел на неё, она на долгопята, и Интерфейс показывал мне такой чистоты золото, какого я не видел у неё никогда – без единого пузырька, ровное, глубокое и в чем-то музейное.
– Ген, – прошептала она на выходе, вцепившись мне в рукав. – Я всё поняла. Вот эти глаза – это же я в понедельник, когда ты будишь меня словами «Лер, а где ты дела мои ключи?».
– Похоже. Только он милее.
– Он спит двадцать часов в сутки. Он официально милее. – Она оглянулась на лес с тоской. – Всё, у меня новый пример для подражания. Раньше думала – киты, орлы всякие. Ошибалась. Вот этот товарищ.
* * *
Обед был на реке Лобок, и это был обед из тех, которые вспоминают потом годами – по совокупности обстоятельств, а еда там шла приложением.
Плоская баржа под пальмовой крышей отвалила от пристани и пошла вверх по реке со скоростью пешехода. Река была зелёная в самом дорогом смысле слова: вода цвета бутылочного стекла, по берегам – стены джунглей и кокосовые рощи, наклонённые к воде, как будто пальмы всю жизнь тянулись напиться и застыли. На барже дымился шведский стол – рис, курица на углях, рыба, овощи в кокосовом молоке, бананы жареные и свежие, – и играло трио: гитара, укулеле, маленький бубен и голос, принадлежавший седому мужчине с лицом деревенского учителя математики.
