Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
– А если понадобится… на роды там, мало ли…
– На роды займёшь у живых людей под честный рассказ. Шаг второй: у каждого букмекера, где у тебя счета, есть процедура самоисключения. Пишешь заявление – тебя вносят в стоп-лист и не пускают. Ставишь максимальный срок везде. Все четыре конторы, или сколько их у тебя.
– Шесть.
– Шесть. Заодно посчитаешь, это полезно. Шаг третий, самый неприятный: финансы отдаёшь Насте. Целиком, на год минимум. Зарплатную карту, доступы, всё. Себе – наличные на обеды, по счёту. И это не наказание, Жень, послушай меня внимательно. Сломанной руке накладывают гипс. Рука не виновата, что сломана, но держать ей пока нельзя. Твоя финансовая рука сломана. Гипс – на год. Потом снимут и посмотрят.
– Она уйдёт, – сказал он тихо. – Вот узнает всё это – и уйдёт. С животом, к маме. И правильно сделает.
– Может, и уйдёт, – согласился я. Врать ему сейчас было бы преступлением: он больше года жил среди вранья, своего собственного, и на чужое у него нюх. – Это её право, и гарантий тебе никто не выпишет. Но я тебе скажу вещь, которую ты знаешь сам, просто боишься. Долг живёт в темноте. В темноте он растёт: проценты, страх, враньё, скриншоты в редакторе – это всё его корм. Вытащи его на свет – и он станет просто числом. Семьсот двадцать тысяч при зарплате девяносто – это тяжело, погано, но это арифметика: три года жёсткой жизни, я тебе за пять минут график набросаю. Число можно выплатить. А темноту выплатить нельзя, она только копится. И знаешь, от чего Настя уйдёт вернее – от числа или от того, что больше года спала рядом с чужим человеком, который врал ей каждый вечер?
Он заплакал. Беззвучно, по-мужски неумело, глядя в окно, чтобы я не видел, – хотя чего там, в зеркале видно всё. Я включил поворотник и не торопясь пошёл на съезд к Марьину. Чернота за его спиной не исчезла, она никуда бы и не делась за один разговор. Но маятник встал. Впервые за час – ни одной золотой вспышки, ни одного провала. Стояла ровная усталая муть, и по сравнению с качелями она выглядела почти как здоровье.
– Шаг четвёртый, – сказал я, когда он продышался. – Есть группы анонимных игроков. В Москве собираются, найдёшь за два клика. Сходи хотя бы трижды, послушай. Там сидят такие же логисты с системами и таблицами. Помогает уже то, что видишь свою историю в чужом исполнении: изнутри она уникальная, а с третьего ряда – типовая, как панельный дом.
– Четыре шага. – Он вытер лицо рукавом. – А пятый? Насте когда?
– Сегодня. – Я припарковался у дома: до друга он так и не доехал, адрес поменяли на полдороге, и я считал это лучшей сделкой дня. – Пятый шаг первый по счёту, Жень. Всё остальное без него – косметика. Сегодня, пока ребенок не родился и пока ф***ет не сгорел. Кстати, ф***ет свой подари букмекеру. Красивый жест: первый раз за всё это время не ты им, а они тебе останутся должны.
Он усмехнулся сквозь остатки слёз, посидел, собрался. Потом полез за телефоном – я напрягся – и открыл Госуслуги. Мы вместе, за четыре минуты, нашли и оформили самозапрет. Заявление ушло, пришла зелёная галочка, и Женя посмотрел на неё так, как смотрят на первую ступеньку очень длинной лестницы.
– Сколько с меня? – спросил он уже на улице, наклонившись к окну.
– По счётчику. Две сто сорок.
Он перевёл, подумал и спросил:
– А сверху? Ну, за… – он покрутил рукой, – за сеанс.
– Сверху не возьму. Две сто сорок – заметь, первая за год трата, про которую ты можешь рассказать жене всю правду. С неё и начнём. Держи мой номер: через месяц напишешь, как идёт. Не напишешь – я пойму как.
* * *
Расплата догнала меня на обратной трассе, под Видным.
Салон я проветрил дважды, физически и по-своему, но эмоциональное эхо – штука упрямая: качели Жени докачивались в машине ещё полчаса, и всё это время меня возило вместе с ними: то карамель, то резина. Интерфейс никогда ещё не работал в таком режиме: обычно чужая эмоция – это цвет, ровный или плывущий, а тут два часа подряд меня дёргало между полюсами с чужой амплитудой. К Видному стало ясно, что счёт выписан по двойному тарифу.
Сначала заломило виски – знакомо, по-рабочему. Потом на светофоре у поворота я поймал на губе тёплое и солёное. В зеркале обнаружился я сам с красной дорожкой из левой ноздри – красиво, как раз под зелёный сигнал. Я достал салфетки из бардачка, запрокинул голову на полсекунды, сколько позволял поток, и поехал дальше, зажимая ноздрю, как первоклассник после драки.
До Леры я не дотянул. Свернул на заправку и остановился на парковке, откинув сиденье и полчаса лежал с закрытыми глазами. В темноте под веками ещё вспыхивало чужое золото. Способность выставляла счёт и была в своём праве: миссия миссией, а бесплатным в этом мире остаётся только ф***ет, и мы теперь знаем, почём он на самом деле.
Лежал и думал про меморандум из две тысячи шестнадцатого. Про то, что где-то прямо сейчас другой Макс в другом самолёте читает такой же документ, и цифры в нём сходятся, и менеджмент ему нравится. Осуждать того, прежнего, было бессмысленно – он не видел Женю на заднем сиденье, а таблицы устроены милосердно: в них не бывает лиц. В этом, возможно, и есть главный фокус моей нынешней работы. Мне выдали зрение, в котором лица есть всегда. И счёт за это зрение я сегодня оплатил из носа в прямом смысле слова.
Домой я добрался к шести, лёг на диван у камина и больше сделать ничгео не мог. В восьмом часу телефон тренькнул. Номер был незнакомый, сообщение короткое:
«Сказал. Живой. Она плакала, потом мы вместе считали. Получилось 740, я две кредитки забыл. Спасибо. Ж.»
Я перечитал его дважды и отложил телефон с ощущением, которое не выдаёт ни одна аура: сегодня в одной московской квартире стало на одну темноту меньше. Семьсот сорок тысяч при свете лампы – это всего лишь число. Я знал людей, у которых числа были в тысячи раз больше, а света не было совсем.
Второе сообщение пришло через десять минут, от Ройтмана:
«Геннадий, добрый вечер. Напоминаю: завтра – двадцать девятое, предварительное заседание. У оппонента новый защитник, московский, из конторы с тремя фамилиями в названии. По повадкам – акула. Люблю акул: у них всё написано на плавнике. Вам завтра в суде не появляться. Отчитаюсь по горячим следам. Г. А. Р.»
Завтра у Елены первый раунд, у меня – день без ориентировок и обязательств, а у Жени – первое утро за долгое время, когда не надо проверять коэффициенты. Из нас троих я бы поставил на Женю. Но я, к счастью, не ставлю.
Глава 15
Утром двадцать девятого я приехал в Серпухов и полчаса сидел на кухне, глядя то в потолок, то на скатерть с подсолнухами. Потолок был родной, с трещиной в углу, похожей на реку с притоками. За стеной храпел дядя Коля – тоже родной, в своём репертуаре. Я заехал домой уже второй раз за неделю и постепенно приучал себя к мысли, что дом у меня теперь работает вахтовым методом.
В суд мне было нельзя. Захаров сформулировал это исчерпывающе: ни в зале, ни в коридоре, ни в кафе напротив – нигде. Я и не собирался спорить. Но Елена вчера вечером прислала на защищённую почту три слова: «Завтра. Мне страшно». И я решил для себя компромисс: квартал – достаточная дистанция для конспирации и достаточная близость для совести.
К половине десятого я припарковался на Советской, за квартал от суда, с термосом и видом на глухую стену банка. Позиция вышла символичная. В прошлой жизни я судился десятками процессов одновременно и не побывал ни на одном: на заседания ходили взводы юристов с почасовой оплатой, а мне приносили выжимку на полстраницы. Теперь у меня был один процесс, чужой, и я сидел возле него в машине, как родственник у операционной. Выжимку на полстраницы мне тоже обещали, но разница всё равно выходила принципиальная: тогда я ждал цифр. Сейчас я ждал, как там живой человек за казённой дверью.
Радио я послушал минут десять и выключил: утренние ведущие бодрились так, что хотелось валерьянки. Налил из термоса чаю. Проверил почту и заодно погоду в Маниле – надо же было куда-то деть руки. В Маниле шёл дождь. Багио, надо думать, держал слово под зонтом.
В десять двадцать позвонила бабушка – по своему графику, после утренних грядок. Голос у неё был заговорщицкий:
– Геночка, ты сидишь? Мы с Алисой поспорили. Она говорит, гортензию подкармливать раз в две недели, а Валя говорит – раз в месяц, а то жирует. Кому верить?
– Алисе. У Вали артрит, ей лишний раз наклоняться лень, вот и вся агрономия.
– Я так и подумала! – Бабушка обрадовалась. – А ты чего такой… на месте сидишь? Слышу же – не едешь никуда.
Вот и объясни после этого людям, что такое интуиция. Сотня километров расстояния, телефон, и всё равно слышит, что не еду.
– Жду одного человека с хорошими новостями, бабуль. К обеду, надеюсь, дождусь.
– Дождись. – Она помолчала. – Хорошие новости ждать можно, это ожидание полезное. Ну всё, у меня тесто подходит. Маркиз тебе кланяется.
После неё мне стало заметно легче ждать. У бабушкиных звонков вообще было это свойство – они работали как Барон, только по телефону: шум мира на пару минут глох, и оставалось важное.
Ройтман позвонил в одиннадцать сорок.
– Геннадий, докладываю по горячим следам, пока коллега оппонента грузится в свой «Мерседес». Судя по тому, как он хлопнул дверью, машина ни в чём не виновата. – Голос у Ройтмана был сытый. Таким голосом он разговаривал после хорошей партии, я успел выучить. – Рассказываю по порядку или сразу резолютивную часть?
– По порядку. У меня термос и время.
– Завидую. Итак, действующие лица. Судья – Вера Павловна, двадцать два года на разводах, что означает: удивить её нельзя, разжалобить нельзя, а вот разозлить – запросто, и коллега Мещеряков этим воспользовался в полной мере. Сам Мещеряков – дорогой, ухоженный, портфель крокодиловый. Начал с апломба: ходатайство о мировом, формулировка – «супруга эмоционально нестабильна, семейный конфликт раздут посторонними лицами, стороны нуждаются в примирительных процедурах».
– Эмоционально нестабильна. – Я почувствовал, как у меня твердеет челюсть. – Смело с его стороны.
– Я оценил так же. И с согласия Елены приобщил к материалам заключение травматологического пункта от известной вам даты, с описанием гематом, а следом заявил ходатайство о приобщении аудиозаписей. Семь минут голосовых сообщений, Геннадий. Я предложил суду прослушать фрагмент прямо в заседании, для полноты картины эмоциональной нестабильности – только уточнил, чьей именно.
– И суд?
– Суд выдержал минуту сорок. – Ройтман сделал паузу гурмана, дающего собеседнику прожевать. – Больше и не потребовалось: там в первой же минуте содержательная часть про «найду где угодно». Вера Павловна дослушала фразу до конца, остановила запись и посмотрела на Мещерякова взглядом, который я вам передать бессилен, но попробую словами: так смотрят на сантехника, который затопил тебе кухню и требует доплаты. Ходатайство о мировом коллега снял сам. Взамен попросил перенос для ознакомления с материалами.
– Это как понимать?
– Это понимать как некролог, Геннадий. Для гонорара с его апломбом просить перенос на первом же заседании – профессиональная смерть, у них в конторе за такое вешают крокодиловый портфель в коридоре, дном кверху. По существу: развод судом принят к производству, раздел имущества выделен в отдельное требование, назначена оценка долей «Драйв-Сервиса». Тридцать пять процентов из абстракции становятся процедурой. Следующее заседание – через месяц.
– Елена как?
– Держалась хорошо. Руки дрожали до заседания – думала что муж будет в зале, но тот не соизволил явиться или не захотел, а уже на заседании перестали – я такое видел много раз, зал на некоторых действует как холодный душ, в лучшем смысле. После оглашения она у меня спросила замечательную вещь: «И всё? И так можно было?» – Ройтман хмыкнул. – Двадцать лет человек был уверен, что с ним так нельзя, а с ним – можно. Вечером привезу её обратно на Тверскую, заезжайте после шести, если хотите. Ей полезны будут человеческие лица. Моё, боюсь, за сегодня примелькалось.
– Заеду. Герман Аркадьевич… спасибо.
– Рано, – сказал Ройтман. – Благодарить будете после раздела. Пока мы выиграли дебют, а Дроздов из тех, кто в миттельшпиле переворачивает доску. Кстати, об этом: осада продолжается, я расскажу при встрече, там появились новые ходы. До вечера, Геннадий.
Я убрал телефон и посидел ещё немного, глядя на глухую стену банка. Потом завёл двигатель и поехал в сервис – жить свою скучную жизнь, как предписано. По дороге поймал себя на том, что улыбаюсь. «И так можно было». Из всех процессуальных документов дня эта фраза была главной.
* * *
На Тверскую я приехал в начале седьмого, с пакетом: виноград, пастила, зефир и коробка с настольной игрой для дочки Елены – продавщица в детском заверила, что «в это сейчас играют все девочки, кто не в телефоне».
Ройтман перехватил меня в приёмной и завернул к себе – «на десять минут, Геннадий, дамы пьют чай, дадим им допить». В кабинете он усадил меня в кресло для клиентов, а сам остался стоять у окна, и индиго вокруг него лежало глубоким ровным слоем, как хорошая эмаль. На языке у меня появился чай с лимоном. Удивительная штука: у большинства людей ауры меняются от погоды и пробок, а этот человек фонил одинаково после победы и перед боем. Разница улавливалась только в насыщенности.
– Обещанные новые ходы, – сказал он без предисловий. – За последнюю неделю противник трижды пытался дотянуться до Елены в обход процесса. Ход первый: сестра. Звонила в слезах, уговаривала «не позорить семью», цитировала, заметьте, аргументы дословно из ходатайства Мещерякова – про эмоциональную нестабильность. Дроздов дал ей текст, сестра его честно отработала. Елена выслушала и повесила трубку. Держалась, потом полвечера плакала. Это нормально, сёстры бьют больнее адвокатов.
– Ход второй?
– Классная руководительница Лизы. Скинула на почту в сетевом городе письмо, с текстом: «вернись, всё обсудим, я изменюсь». – Ройтман взял со стола прозрачный файл и повернул к свету. – Я его распечатал и, разумеется, приобщу. Трезвое «вернись» после пьяного «найду где угодно» – прекрасная пара, они оттеняют друг друга, как вино и сыр. Ход третий, самый интересный: возле нотариуса, куда Елена ездила по доверенностям, её ждал человек. Просто стоял с цветами. Знакомый ей человек, из окружения мужа, из тех, что на подписке. Не подошёл, не заговорил. Стоял так, чтобы она увидела.
– Семён.
– Она назвала это имя, да. – Ройтман убрал файл. – Юридически там ноль: человек стоит на улице с букетом, хоть святых выноси. По существу – это называется «мы знаем твои маршруты». Я поменял ей нотариуса, машину, график и маршруты. И, Геннадий, я усилил то, что вы называете режимом: мои люди теперь возят её вдвоём.
– А по-хорошему, что это значит, Герман Аркадьевич? Ваш прогноз.
– По-хорошему – это значит, что клиент теряет управляемость, и его команда пробует всё подряд, от слёз до букетов. – Ройтман сел наконец за стол и сложил руки. – По-плохому… Знаете, за что я люблю пьяные голосовые? За предсказуемость. Пьяный Дроздов – открытая книга, местами матерная, но открытая. Меня беспокоит день, когда он замолчит. Молчащий клиент с его биографией – это уже не семейное право. Впрочем, не буду каркать, у дам сегодня хороший день. Идёмте, вас проводят. Виноград помойте, там кухня направо.
На кухню дверь открыла Елена. Я не видел её две недели и в первую секунду просто смотрел.
Серебро. Вот что изменилось. Оно и раньше пробивалось в её ауре тонкой нитью – сквозь пепельную усталость, сквозь сиреневый страх, который она носила годами, как вторую кожу. Теперь серебра стало столько, что оно держало весь фон, как каркас держит палатку. Усталость никуда не делась и страх никуда не делся, но они висели на серебре, а раньше серебро тонуло в них. На языке у меня встал вкус холодной чистой воды с металлической ноткой – так фонят люди, которые решились.
– Геннадий. – Она улыбнулась и отступила, впуская. – А мы как раз чай. Проходите. Лиза, смотри, кто пришёл!
Лиза сидела за столом с учебником и посмотрела на меня поверх него со сдержанным подростковым интересом. Настольную игру она приняла с вежливым «спасибо», а через десять минут уже раскладывала поле и командовала, кто каким цветом ходит. В игре я продул обоим, причём Лизе – с разгромом: она считала на три хода вперёд и вела статистику чужих ошибок. Я сказал, что с такими способностями ей прямая дорога в юристы. Лиза ответила, что юристов в её жизни теперь достаточно, она пойдёт в ветеринары.
– Она у меня всю жизнь животных таскала в дом, – сказала Елена, когда Лиза ушла в приемную Ройтмана с телефоном – докладывать подружкам итоги партии. – Олег не разрешал. Шерсть, грязь, блохи, «не положено по статусу». У депутата, говорил, дома должен быть порядок. – Она повела рукой по скатерти, разглаживая невидимую складку. – Двадцать лет я считала, что порядок – это когда все молчат. Сегодня в суде было шумно, Геннадий. И знаете, впервые за много лет – порядок.
– Герман Аркадьевич сказал, вы хорошо держались.
– Я держалась за его пиджак. Мысленно. – Она усмехнулась, и в усмешке было новое: самоирония, а самоирония из-под страха не растёт, ей нужна почва потвёрже. – А потом этот московский начал про мою нестабильность, и у меня внутри что-то щёлкнуло. Я подумала: господи, да я двадцать лет была стабильна как табуретка. Стояла, где поставили. Хватит, устала быть мебелью… Ой, простите, я вам чаю не налила.
За чаем она позвонила Светлане – по видео, с планшета. Экран мне эмоций не показывает, интерфейс через стекло камеры не работает, и слава богу: иногда полезно смотреть на людей как все. Но там и смотреть было достаточно. Светлана сидела на веранде романовской дачи, в растянутой кофте, с хвостиком, и рассказывала, что малыш научился залезать на нижнюю ступеньку крыльца, и теперь у неё вся жизнь проходит на этой ступеньке. Малыш в подтверждение протопал через кадр – деловито, с наклоном вперёд, как ходят люди в год, когда скорость уже есть, а тормоза ещё не завезли. Он добрался до планшета, обнаружил на экране Елену и приложил к ней ладонь.
И Елена засмеялась. В голос, легко, запрокинув голову. Я впервые слышал, как она смеётся, – за все месяцы, за все встречи, начиная с пакета из «Детского мира» на заднем сиденье. Смех у неё оказался молодой.
После звонка она ещё держала планшет в руках, глядя на погасший экран.
– Я ей комнату присмотрела, – сказала она. – Мысленно пока. Когда всё закончится и будут мои тридцать пять процентов, я хочу купить квартиру, обычную, двухкомнатную, и чтобы Света с малышом жили рядом, через двор. Лиза уже расписала, кто будет сидеть с маленьким по дням недели. – Она подняла на меня глаза. – Скажите честно: это глупые планы? Строить на деньги, которых ещё нет, жизнь, которой ещё не было?
– Это лучшие планы из всех, что я слышал за месяц, – сказал я честно. За месяц я слышал планы Орлова, планы Ройтмана и свои собственные. Конкуренцию они не выдерживали.
Уходил я в девятом часу, и у двери Елена вдруг сказала, глядя мимо меня, в коридор:
– Он ведь не остановится, Геннадий. Я его знаю. Пока он звонит пьяный – это он ещё в берегах. Страшно станет, когда протрезвеет и замолчит. – Она перевела взгляд на меня. – Вы там берегите себя. И людей своих берегите. Он злопамятный на тех, кто помогал.
Я пообещал. Обещание вышло легче, чем ему полагалось весить, и я думал об этом всю дорогу до парковки. Ещё я думал о том, что за один день два очень разных человека – адвокат с тридцатилетней практикой и женщина, двадцать лет прожившая с Дроздовым под одной крышей, – сказали мне одно и то же почти слово в слово. Когда эксперт и очевидец сходятся в прогнозе, прогноз стоит принимать к исполнению.
* * *
В тот же вечер, в Серпухове, Олег Константинович Дроздов не пил.
Это было главное событие дня, хотя не знал о нём никто, кроме него самого. Бутылка стояла в баре нетронутая. Дроздов побрился – впервые за неделю тщательно, с горячим полотенцем, как в парикмахерской у Гарика, куда он ходил двадцать лет. Надел свежую рубашку. Посидел за столом, глядя на стопку судебных бумаг, и убрал их в ящик – ровно, уголок к уголку.
Записная книжка лежала во внутреннем кармане пиджака со вчерашнего дня. Он не доставал её и не проверял: страницу, которая была нужна, он выучил ещё позавчера ночью.
В одиннадцатом часу он спустился в гараж, сел за руль сам – водителя отпустил ещё днём – и выехал в сторону промзоны за старым мясокомбинатом. Ехал спокойно, по правилам, дважды пропустил пешеходов. У ворот бывшей автобазы, где из четырёх фонарей горел один, он остановился, погасил фары и посидел в темноте. Потом достал телефон, набрал номер по памяти и сказал в трубку коротко:
– Это я. Открывай.
Створка ворот отъехала. Машина депутата закатилась внутрь, и ворота закрылись за ней без лязга – петли здесь смазывали.
Пробыл он там двадцать пять минут. Вышел один, сел, выехал. На обратной дороге остановился у круглосуточного магазина, купил минеральной воды и выпил половину бутылки прямо у кассы, длинными глотками. Кассирша потом вспоминала, что мужчина был вежливый, «из начальства», и что руки у него были спокойные. Это она отметила особо, сама не зная почему: у ночных покупателей руки обычно суетятся.
* * *
Про автобазу я, разумеется, ничего не знал. Знал я другое, из общей теории: человек, у которого за месяц сгорело всё – репутация, брак, покровители, бизнес под оценкой, – опаснее человека, у которого всё в порядке. Тому есть что терять, и страх потери держит его в рамках. Этому рамки больше не нужны. В охотничьих байках, которые я слушал когда-то на корпоративной охоте в Тверской области, это формулировали коротко: раненый кабан страшнее целого. Я тогда кивал из вежливости. Теперь кивал по существу – тем более что кличка из девяносто седьмого года, всплывшая в бабушкиных архивах, рифмовала эту поговорку с нашей историей почти издевательски.
Фраза Елены засела во мне заусенцем, и вечером, уже дома на Ворошилова, я сделал то, что аналитик внутри меня оформил как «недорогую страховку», а Гена – как «звонок мужикам».
– Толь, привет. Не разбудил?
– Обижаешь, шеф. Я ведомость твою перечитываю перед сном, как поэзию. Чего хотел?
– Слушай, у нас неделя такая… насыщенная. Сделай завтра несколько вещей. Проверь, что все камеры пишут и облако не переполнено – особенно та, что на въезде. Скажи Косте из «Щита», пусть тревожную кнопку протестируют, давно не дёргали. Табличку «Видеонаблюдение» на ворота повесь наконец, она с марта в подсобке стоит. И мужикам скажи, чтобы чужих у ворот не приветствовали.
Пауза в трубке была короткой, но я её услышал.
– Понял, – сказал Толян уже другим тоном, деловым. – По камерам сегодня гляну, не завтра. Что-то стряслось или для профилактики?
– Для профилактики. Один человек проиграл первый раунд, а он из тех, кто плохо проигрывает.
– Ясно. – Толян хмыкнул. – Ты, шеф, не переживай. У нас теперь народу столько, что днём чужого затопчут и не заметят. А на ночь – Костя. Кстати, соседи с заправки жаловались, что наша мойка у них клиентов отъедает. Я извинился и предложил им скидку как оптовикам. Нормально?
– Нормально. Из тебя вырастет монополист, Анатолий.
– Типун тебе. Монополистов вон судят потом, я в новостях видел. Всё, шеф, отбой, завтра доложу по камерам.
Я положил телефон и постоял у окна. Двор жил вечерней жизнью: у первого подъезда спорили о политике, на лавке у третьего сидела парочка, Валерьич на первом этаже курил в своё окно, и огонёк его сигареты был неподвижен, как дежурная лампочка. Всё на местах. Аналитик во мне прошёлся по списку ещё раз – камеры, ЧОП, Дубки на связи, Лера за высоким забором с Володей – и согласился считать периметр закрытым. Насколько он вообще закрывается, периметр, когда у противника двадцать лет власти в этом городе.
Телефон мигнул. Лера.
«Итак, суббота. Ты, я, камин и кино. Телефон сдашь на входе. Возражения принимаются в письменном виде до пятницы и не рассматриваются».
Я перечитал и почувствовал, как неделя – суды, полковники, качели, чужие долги – отпускает на пару делений. Набрал ответ: «Ходатайствую о приобщении к вечеру ужина. Готовить буду сам». Ответ прилетел через десять секунд: «Ходатайство удовлетворено. Суд удаляется выбирать фильм».
Фильм она уже выбрала, я это знал точно – по трём смайликам в конце. Лера с тремя смайликами – это Лера, у которой всё решено ещё вчера.
