Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Таксист из Forbes 7
Глава 1
Внутренний терминал Манилы жил по своим законам. Рейсы тут объявляли вполголоса, очередь на посадку выстраивалась за час и стояла с философским спокойствием, а половина пассажиров везла с собой коробки, перемотанные скотчем, как посылки с фронта. Лера разглядывала всё это с открытым восторгом этнографа.
– Смотри, у них коробки вместо чемоданов. Это же гениально. Лёгкие, дешёвые, видно, где чьё.
– Хочешь, переупакуем твой сундук в четыре коробки?
– Мой сундук – фамильная ценность. Не богохульствуй.
До Пуэрто-Принсесы летел небольшой турбовинтовой самолёт, гудевший добродушно, по-тракторному. Час с небольшим Лера просидела, вжавшись лбом в иллюминатор: внизу сначала тянулось море с редкими лодками, потом из дымки выплыл Палаван – длинный зелёный хребет в океане, похожий на спящего зверя. Горы стояли в облачных шапках, вдоль берега вода светилась всеми оттенками от чернильного до молочно-бирюзового, и границы между оттенками были прочерчены так ровно, как будто их согласовывали в проектном бюро.
В аэропорту Пуэрто-Принсесы нас встречал человек с табличкой. На табличке фломастером было выведено «MR GENA + MADAM», и против этой формулировки я не нашёл возражений.
– Добро пожаловать на Палаван, сэр, мадам! – Человек сиял так, что табличку можно было не подсвечивать. – Меня зовут Джун-Джун. Хозяин просил доставить вас особенным образом. Вертолёт ждёт.
– Вертолёт, – повторила Лера и посмотрела на меня. – Ген. Он сказал «вертолёт»?
– Хозяин виллы писал, что организует трансфер, – сказал я. – Про воздушное судно речи не было. Видимо, сюрприз.
Сюрприз стоял на краю лётного поля – небольшой, четырёхместный, видавший разное, зато с гордой надписью «Island Hopper» на борту. Пилот, седой австралиец в шортах и наушниках на шее, пожал нам руки, пристегнул Леру с отеческой тщательностью и выдал каждому по гарнитуре.
Взлетели мы мягко, боком, как поднимается стрекоза. И через минуту я услышал в наушниках Лерин голос, севший на пол-октавы:
– Мамочки. Ген. Я первый раз на вертолете лечу.
Внизу разворачивалось то, ради чего люди летят через полмира. Берег уходил на север зубчатой линией бухт, и в каждой бухте вода была устроена по-своему: где-то гладкая и тёмная, как бутылочное стекло, где-то взбитая прибоем в белую пену вдоль рифа. Известняковые скалы поднимались прямо из моря отвесными серыми стенами, поросшими по макушке джунглями. Между скал прятались лагуны неправдоподобного цвета – такой получается, если развести гуашь «изумрудная» в молоке, и я в жизни не поверил бы этому цвету на фотографии. Тень нашего вертолёта бежала по воде, пересекала белые полосы отмелей, прыгала через рыбацкие лодки на тонких бамбуковых поплавках. Лодки отсюда, сверху, были похожи на водомерок.
Лера молчала весь полёт, только иногда в наушниках раздавался короткий выдох. Интерфейсу было чем заняться: её янтарь разгорелся до расплавленного золота, пузырьки шли непрерывной струёй, и на языке у меня стояла карамель с морской солью. Человек был счастлив полностью, без остатка и без задней мысли, и я честно грелся об это счастье все двадцать пять минут полёта.
Максим Викторов летал на вертолётах десятки или даже сотни раз: на буровые, на карьеры и заводы. Из всех полётов он запомнил вибрацию и то, как берёг костюм от масляных пятен. Смотреть вниз ему было некогда, внизу лежали активы. Здесь внизу лежала просто красота, никому из нас не принадлежавшая, и смотреть на неё оказалось лучшим занятием из возможных.
Вертолёт присел на площадку у рыбацкой деревни, подняв тучу песка и распугав кур. Дальше, по словам Джун-Джуна, ждал наземный транспорт.
* * *
Наземный транспорт заслуживает отдельного абзаца.
Это был микроавтобус породы, которую я затрудняюсь определить: за основу когда-то взяли японский фургон, потом чинили его всем архипелагом лет тридцать. Лобовое стекло пересекала трещина в форме молнии, заботливо обклеенная по контуру цветным скотчем. Боковые стёкла отсутствовали как класс – вместо них гулял горячий ветер. С зеркала свисали чётки и образок, компанию им составлял вымпел баскетбольной команды, а на торпеде дремала пластиковая собака с отломанной головой, прикрученной обратно синей изолентой. Дверь Джун-Джун открывал через окно, изнутри, специальным движением, которому явно учатся не один год.
– Лучшая машина на побережье! – гордо сообщил он, хлопнув ладонью по капоту. Капот отозвался гулом. – Кондиционер природный, обзор панорамный!
Я обошёл машину кругом. Профессиональное сострадание требовало выхода. Силой воли заглушил все всплывающие теги, указывающие на то, что вряд ли это чудо техники проедет еще хотя бы километром двадцать.
– Джун-Джун, у тебя правая передняя подвеска стучит?
– Поёт! – поправил он, поднимая палец. – Уже четыре года поёт. Значит, живая.
Против такой диагностической школы возразить было нечего. Мы погрузились, мотор завёлся со второго оборота с удивлённым чиханием, и дальше двадцать минут мы ехали по грунтовке через деревню и пальмовые рощи. Дорога была из тех, на которых подвеска либо поёт, либо умирает: вертолёт, как я теперь понимал, был со стороны хозяина виллы жестом гуманизма. Мимо проплывали дома на сваях, огороды, буйволы в грязевых ваннах, дети, махавшие нам обеими ладонями, и петухи. Петухов было много, они держались по обочинам с осанкой инспекторов ДПС.
– Я уже люблю это место, – прокричала Лера сквозь ветер. – Тут всё живое!
* * *
Вилла стояла на пригорке над бухтой, последняя в коротком ряду из четырёх, и слово «вилла» ей даже льстило в меру. Дом был из тёмного дерева, под пальмовой крышей, с широкой террасой на столбах и лестницей к собственному куску пляжа. На террасе висел гамак, стояли два плетёных кресла и стол, отполированный локтями предыдущих счастливцев. Сад вокруг рос без плана и оттого казался праздничным: бугенвиллея наваливалась на перила лиловой пеной, у крыльца торчали кусты с красными звёздами цветов, а над крышей склонялось манговое дерево, увешанное зелёными плодами, как ёлка игрушками.
Лера прошла дом насквозь, вышла на террасу, посмотрела на бухту и села в кресло с видом на всё сразу.
– Так, – сказала она. – Я никуда отсюда не уеду. Оформляй что хочешь: гражданство, огород, рыбацкую лицензию, меня в жёны местному вождю. Я остаюсь.
– На восемь ночей у нас всё оплачено, дальше по обстоятельствам.
Внутри было прохладно и просто: белёные стены, вентилятор под потолком, кровать под марлевым балдахином от москитов, душ с видом в маленький внутренний дворик, где на камне сидела ящерица размером с ладонь и делала вид, что она тут декоративный элемент. Мы разобрали вещи за десять минут – сработала Лерина логистика, каждый мешочек знал своё место.
Отдельного упоминания заслуживал гамак. Лера обошла его дважды, как обходят незнакомую собаку, потом всё же рискнула и села. Гамак качнулся, принял её, и следующие пять минут я наблюдал редкое зрелище: человек, способный вести три переговорных потока одновременно, пытался понять, куда девать вторую ногу. Победила в итоге Лера, гамак сдался и признал её своей.
– Всё, – донеслось из гамака. – Здесь будет мой офис. Приёмные часы – никогда.
– А обедать как же?
– Обеды подавать в офис.
Я сходил в дом, принёс ей воды со льдом из холодильника, который здесь урчал на всю кухню, как отдельное домашнее животное, и был награждён титулом лучшего секретаря побережья.
И вот когда мы переоделись в отпускное и я впервые за сутоки почувствовал себя человеком без багажа, снаружи раздалось полновесное оперное «ку-ка-ре-ку» с раскатом на финальном слоге. Лера застыла с тюбиком крема в руке.
– Это что было?
– Судя по подаче – солист. Живёт, полагаю, где-то под террасой.
– У нас будет свой петух. – Она произнесла это медленно, распробовав. – Гена, у нас на вилле свой петух. Люди платят за шум моря, а у нас в комплекте духовой оркестр.
Петуха мы вскоре увидели: здоровенный, чёрно-рыжий, с зелёным отливом хвоста, он прохаживался по границе сада, как хозяин стройки. Лера немедленно назвала его Германом Аркадьевичем. Я попросил её никогда не сообщать об этом настоящему Герману Аркадьевичу, на что получил ответ, что всё зависит от моего поведения.
* * *
Хозяйка пришла ближе к двум – маленькая женщина лет шестидесяти по имени Роза, в цветастом платье и шлёпанцах, с седым пучком и лицом, к которому морщины добавляются только от улыбок. За ней шёл внук-подросток и нёс поднос размером с багажную тележку.
– Ланч, сэр, мадам! – объявила Роза. – Добро пожаловать, наш дом – ваш дом!
На подносе стояли глубокая миска с адобо – тушёным мясом в тёмном блестящем соусе, – гора риса, жареная рыба с надрезами по бокам, плошки с соусами и нарезанное манго. Пахло всё это на всю террасу, и по маслянистым красным разводам на поверхности и по стручкам, плавающим в уксусе, было понятно: специй здесь не жалели ни разу.
Лера посмотрела на эти красные разводы, потом на меня, и я прочитал её мысль раньше Интерфейса: она вспомнила про гастрит – легендарный мой гастрит, отработавший верой и правдой столько застолий.
– Ой, вы знаете, – начала она, привставая, – наверное, нам нельзя острое, у Гены…
Я накрыл её руку своей и улыбнулся Розе самой мирной из своих улыбок.
– Thank you so much, Rosa. This looks wonderful. We are honored that you cooked for us yourself – adobo is the dish we were dreaming about on the plane.
Произношение у меня, замечу без ложной скромности, поставлено: лондонская школа переговоров шлифует его быстро и навсегда. Роза расцвела, всплеснула руками, сказала, что рыбу поймал её зять сегодня утром, что соус в жёлтой плошке для смелых, а в белой – для отдыха от смелости, пожелала нам приятного аппетита и удалилась с внуком, дважды обернувшись помахать.
Лера сидела с приоткрытым ртом. Я положил ей риса.
– Так, – сказала она. – Стоп. Погоди. По порядку. Почему мы взяли острое, если тебе нельзя?
– Потому что отказаться от еды, которую хозяйка приготовила сама и принесла в руках, здесь означает оскорбить дом. Серьёзно оскорбить, Лер. Не как у нас «спасибо, я на диете», а по-настоящему: она готовила для гостей, гости отвергли. Тут такие традиции, гостеприимство – святое. Съем рис с рыбой, смелый соус обойду стороной, и все целы.
– Откуда ты знаешь про традиции?
– Ютуб смотрел. Готовился к поездке.
– Ла-адно. – Она прищурилась, и я понял, что главный вопрос ещё впереди. – А английский? Ген. Вот это вот «уи ар онорд» с оксфордским произношением – это откуда? Ты говорил лучше, чем гид в Дубае!
– Так в школе учил.
– В школе. – Лера отложила вилку. – Я тоже в школе учила. Я могу сказать «зыс из э тейбл» и спросить, как пройти в библиотеку. Причём про библиотеку мне никто ни разу не ответил.
– Значит, у меня была хорошая учительница. Строгая. Ирина Николаевна. Мы её боялись больше директора.
Это даже было правдой – у Гены в памяти нашлась Ирина Николаевна с указкой. Правда, довела она его класс в лучшем случае до «Лондон из зэ кэпитал оф Грэйт Британ». Остальное доложили десять лет переговорных в трёх часовых поясах, но эту часть биографии я по обыкновению оставил за кадром. Лера смотрела на меня секунд пять – я почти слышал, как в её внутренней картотеке заводится новая карточка и ложится к остальным: к утке, которую я разделал по-ресторанному, к Майлзу, к моей памяти на числа и к манере читать договоры по диагонали с закладками в нужных местах.
– Ирина Николаевна, – повторила она наконец. – Хотела бы я пожать ей руку. Ладно, загадочный ты мой. Передай смелый соус. Раз тебе нельзя, отдуваться буду за двоих.
Адобо оказалось выдающимся: мясо разбиралось на волокна от одного взгляда, соус был тёмный, глубокий, с чесноком и лаврушкой, рис впитывал его, как положено рису. Рыба хрустела корочкой и таяла внутри, и я поймал себя на том, что прикидываю, как зятю Розы удаётся такая прожарка на простых углях. Гена-таксист в моей голове предположил, что дело в свежести. Макс, евший рыбу в трёх ресторанах с мишленовскими звёздами, был вынужден согласиться: такой свежести за деньги не купишь, её можно только поймать утром. Смелый соус Лера попробовала на кончике вилки, выпрямилась, выдохнула и налила себе воды, всем своим лицом сообщая, что ни о чём не жалеет.
– Вкусно же, – сказала она сипло, отдышавшись. – Вот что обидно. Вкусно, только есть это могут исключительно местные и пожарные. Манго на десерт примирило её со всем миром окончательно: такого манго, заявила она, в Москве не существует ни за какие деньги, и я был склонен согласиться.
* * *
Купаться пошли часам к четырем, когда жара сняла палец с курка.
Пляж под виллой был маленький, метров восемьдесят, и наш собственный по факту: слева его закрывала скала, справа – поваленная пальма, продолжавшая расти лёжа, из чистого упрямства. Песок был не жёлтый и даже не белый – он был цвета топлёного молока, мелкий, как мука, и скрипел под ногами при каждом шаге. У кромки воды он становился плотным и прохладным, и на нём отпечатывались следы всех участников: наши с Лерой и чьи-то трёхпалые, птичьи, деловито уходившие вдоль прибоя.
Вода не встретила нас холодом вообще. Она была температуры тела, и граница между воздухом и морем ощущалась только по плотности: входишь, как в другое агрегатное состояние того же вечера. Первые метров двадцать глубина набиралась нехотя, по щиколотку за шаг, и сквозь воду было видно всё до самого дна – рябь песка, стайки прозрачных мальков, брызгавших врассыпную от наших теней, пятнистый камень, притворявшийся живым, и одинокую морскую звезду шоколадного цвета, к которой Лера немедленно отправилась знакомиться.
Я лёг на спину и раскинул руки.
Небо над бухтой начинало наливаться вечером. Облака стояли высокие, перистые, уже тронутые снизу розовым, скала слева стала золотой, и по её уступам перекликались птицы. Вода держала меня, как ладонь, покачивала, дышала. Где-то очень далеко тарахтела лодка, и звук этот не мешал, как не мешает сверчок. Я лежал и чувствовал, как из меня выходит – медленно, слоями – вся зима. Серый седан у подъезда, ориентировки, пожар, больничный запах, ночные транши, чужие ауры с привкусом металла. Всё это растворялось в тёплой солёной воде, и вода даже не менялась в цвете, ей было не привыкать.
Лера вынырнула рядом, отфыркалась и убрала с лица мокрые волосы.
Закат нам выдали такой, что приветственным его было называть жалко. Солнце садилось за дальний мыс, и последние минут двадцать весь мир работал на него: вода стала сперва медной, потом розовой, следом сиреневой и под самый конец пепельной, причём цвета эти какое-то время существовали одновременно, полосами. Облака над мысом горели снизу малиновым. Даже петух Герман Аркадьевич заткнулся – видимо, и у него имелось чувство прекрасного.
Мы сидели на песке у самой воды, Лера между моих колен, спиной ко мне, и молчали уже минут десять, что для нас двоих был рекорд сезона. Волны доставали до наших ног каждым четвёртым заходом, как будто море работало по своему графику и не собиралось его пересматривать ради туристов. На мокром песке перед нами какая-то птица на длинных ногах занималась своими вечерними делами, поглядывая на нас без всякого уважения.
– Ген, – сказала она наконец. – А ведь это только первый день. У нас таких ещё семь.
– Восемь.
– Точно. – Она запрокинула голову и посмотрела на меня снизу вверх. – Здорово тут.
* * *
Когда от заката осталась одна сиреневая полоса над мысом, мы пошли вдоль воды – просто так, без цели, куда шлось. Отлив обнажил полосу мокрого песка, твёрдого, как беговая дорожка, и по этой полосе бежала своя вечерняя жизнь. Крабы-отшельники тащили свои ракушки во всех направлениях сразу, и Лера присела над одним, самым мелким, уместившимся бы на ногте.
– Смотри, у него домик с перламутром. Однушка, зато у моря.
– Ипотека выплачена, – подтвердил я. – Сосед вон в панцире от чужой улитки, вторичка.
У поваленной пальмы мы остановились. В сумерках над кустами у скалы зажглись первые светляки – редкие, штучные, каждый со своей траекторией. Лера следила за ними молча, и я видел, как у неё в ауре золото медленно темнеет до вечернего, глубокого тона, каким горит лампа под абажуром.
– Я в детстве думала, что светлячки – это выдумка, – сказала она. – Как жар-птица. У нас в городе их не было. Папа обещал свозить в деревню показать, но всё время был не сезон, поставки, завод. Так и не свозил.
– Теперь считай, что свозил я. С опозданием и в другое полушарие, но по сути обещание выполнено.
– Засчитано. – Она взяла меня под руку, и мы пошли обратно на свет нашей террасы, единственный жёлтый огонёк над тёмной водой.
Ужинать не хотелось – обед Розы держал оборону до темноты. Мы доели лишь манго на террасе, Лера уснула в девятом часу, на середине фразы про завтрашний рынок, честным сном человека, отработавшего восторг полной смены. Я перенёс её под балдахин, накрыл простынёй и вышел на террасу.
Ночь стояла звучная. Цикады пилили свой бесконечный материал, в саду щёлкал геккон, из деревни доносился чей-то смех пополам с караоке, а под террасой кто-то маленький сосредоточенно возился в сухих листьях. Над бухтой висели звёзды в количестве, от которого городской человек первые минуты испытывает лёгкое головокружение: их было попросту слишком много, и Млечный Путь лежал через всё небо внятной светящейся дорогой, а не бледным слухом, как над Серпуховом.
Я сел в плетёное кресло и какое-то время не делал вообще ничего – занятие, которому мне ещё предстояло учиться. Внизу дышала бухта. Вода в темноте была слышнее, чем днём: она перебирала камни у скалы, вздыхала на песке, вела свою бесконечную бухгалтерию. Где-то в деревне уснуло караоке. Петух Герман Аркадьевич молчал, накапливая силы для утренней арии.
Потом я всё же достал телефон.
Кошелёк открылся, как открывался всегда, – без эмоций. Цифра на экране не изменилась со вчерашнего дня и меняться сама не собиралась: сорок с лишним монет, спокойно лежавших в холодной темноте блокчейна, как лежит зерно в элеваторе. Дома я снимал с этого элеватора по чуть-чуть, мелкими траншами, на которые жила вся моя новая жизнь. Схема была отлажена и скучна, как хороший конвейер, и в скуке этой состояло её главное достоинство. Скучные деньги вопросов не вызывают. Вопросы вызывают деньги интересные, и за полгода я приложил немало сил, чтобы моими никто не заинтересовался. Здесь, в трёх часах лёта отсюда, в Маниле, ждал человек, подписывавшийся буквой K и готовый помочь провернуть операцию покрупнее – такую, после которой ангар, стройка и ещё пара планов из дальнего ящика переставали быть планами.
Встреча ждала послезавтра или днём позже – спешить было некуда. Я закрыл приложение, посидел ещё, слушая, как дышит бухта, и пошёл спать под марлевый полог, где тепло сопел самый ценный актив из всех, что у меня когда-либо были.
А в Маниле в этот час, в комнате над закрытым на ночь кафе, немолодой человек с внешностью школьного учителя закрыл переписку, снял очки и сказал сидевшему напротив племяннику единственную фразу, которую тот запомнил:
– Русский подтвердился. Клиент серьёзный, готовь чистый канал. И скажи Марвину, чтобы в четверг его люди не подходили к кварталу даже курить.
Глава 2
Герман Аркадьевич запел в четыре пятьдесят.
Он взял разбег из-под террасы, вывел первую ноту, прислушался к себе, остался доволен и выдал полную версию с повторами. Из соседних дворов ему ответили коллеги, и минут пять над бухтой шла перекличка, по сравнению с которой московский двор с сигнализациями показался бы залом филармонии.
– Гена, – глухо сказала Лера из-под подушки. – Купи у хозяйки этого солиста. Мы его съедим.
– Он нас переживёт. Такие голосовые связки просто так не отдают.
– Тогда купи мне беруши.
– Ты их выложила при взвешивании. Сказала – лишний вес.
Из-под подушки донеслось глухое ворчание на тему того, кто и что говорил при взвешивании, и через минуту сменилось ровным дыханием: досыпать Лера умела в любых акустических условиях. А я лежал и смотрел, как сквозь марлевый полог наливается рассветом окно. Спать не хотелось совсем, и это было новое, забытое «не хотелось» – без будильника внутри, без списка на день, прибитого к потолку над кроватью. Я встал, сварил в мятой джезве, найденной на кухне, кофе из пакета с надписью «Barako» и вышел с чашкой на террасу.
Бухта в этот час была перламутровой. Вода лежала гладко, без единой морщины, и в ней отражалось всё небо целиком, отчего мир на несколько минут стал двухэтажным. По этой глади далеко-далеко шла лодка с рыбаком, стоявшим в полный рост, и от неё расходился длинный ровный след, как от пальца по запотевшему стеклу. Кофе «Барако» оказался крепким и простым, с дымком. Герман Аркадьевич прохаживался по перилам дальнего края террасы и косился на меня одним глазом, как будто я задолжал ему за постой.
Такого утра у меня не было никогда – ни в одной из двух жизней.
* * *
На рынок в городок мы поехали к восьми, на трицикле – мотоцикле с коляской под жестяной крышей, представлявшем здесь весь общественный транспорт сразу. Водитель по имени Бонг гнал по грунтовке с лихостью, за которую в Серпухове у него бы отобрали права навсегда, и при этом успевал здороваться со всеми встречными, включая буйвола.
Рынок начинался с рыбных рядов, и ряды эти стоили дороги. На козлах, на льду, на пальмовых листьях лежал утренний улов во всей красе: тунцы с перламутровым отливом и хвостами, как серпы, полосатые каранксы, красные лутьяны, груды серебристой мелочи, кальмары, менявшие цвет прямо на прилавке, и крабы, связанные хитрым узлом, чтобы не разбежались. Торговки перекликались через ряд, зазывали, смеялись. Интерфейс мой развернулся было по служебной привычке и остался без работы: ауры вокруг стояли ровные, чистых открытых цветов, без городской ряби и двойного дна. Люди продавали рыбу, радовались утру, подтрунивали друг над другом. Читалось это, как детская книга с крупными буквами, и глаза мои, полгода щурившиеся на мелкий шрифт чужих намерений, отдыхали здесь по-настоящему.
Лера в рыбных рядах развернулась во всю ширину своей закупочной натуры. Двумя выученными у Розы словами – «магканó по?» и «саláмат» – она производила фурор в каждой точке. Торговки расплывались, сбрасывали цену без боя, подкладывали лишнего и норовили познакомить её со своими сыновьями, невзирая на моё присутствие.
– Этот, – Лера указала на тунца среднего калибра, глядевшего на нас удивлённым свежим глазом. – Ген, посмотри, какой красавец. Возьмём целиком?
– Целиком в нас не влезет даже с Бонгом.
– Половину. – Она подняла палец, вспоминая, и выдала третье слово: – Калахáти!
Торговка засмеялась, взмахнула ножом, и через минуту у нас была половина тунца, завёрнутая в лист банана, а у Леры – новая подруга по имени Мален, взявшая с неё слово прийти завтра за креветками.
На выходе из рыбных рядов обнаружился закуток, где на земле стояли плетёные корзины-колокола, и под каждым сидел петух. Петухи были не чета нашему Герману Аркадьевичу – сухие, поджарые, с бешеным жёлтым глазом, и держались они, как спортсмены перед взвешиванием. Возле корзин сидели на корточках мужчины и вели неспешные разговоры, поглаживая своих бойцов по спинам.
– Это что, петушиный рынок? – тихо спросила Лера.
– Бойцовый. Сабонг, петушиные бои. Тут это национальная страсть, легальная и уважаемая: у арен свои трансляции, у петухов – родословные длиннее, чем у иных королей.
– Откуда ты… – Она махнула рукой. – Ютуб, поняла. Пойдём отсюда, а то я начну болеть за всех сразу.
Дальше были ряды овощные и фруктовые, и там мы застряли надолго. Манго здесь продавали вёдрами, авокадо – размером с гранату, зелень лежала охапками, как сено. Лера перепробовала всё, что давали пробовать: джекфрут, рамбутаны, мангостины, маленькие толстые бананы, помело с розовой мякотью. К концу ряда она несла два пакета, я – четыре, и Бонг, встретивший нас у выхода, оценил улов одобрительным цоканьем.
– Мадам умеет покупать, – сообщил он мне доверительно, укладывая пакеты в коляску. – Мадам дают цену для своих. Вы счастливый человек, сэр.
– Я в курсе, – сказал я чистую правду.
* * *
Готовить решили сами – ради этого и ходили рынок. План был у каждого свой, и кухня виллы превратилась в два цеха. Лера отвечала за салат из зелёного манго, рецепт которого выудила у Розы вместе со словами: тонкая соломка, лук, помидоры, немного сушёных креветок и заправка, в которой сходились рыбный соус и сок каламанси. Мне же достался тунец.
Его я готовил на углях, на решётке, предварительно выдержав в маринаде собственного сочинения: соевый соус, чеснок, имбирь и тот же каламанси, маленький местный цитрус, заменяющий тут лимон, уксус и половину аптеки. Угли Роза выдала из своих запасов вместе с наставлением не лить на них ничего горючего, а раздувать веером, и веер выдала тоже. Я стоял над мангалом с веером, в фартуке с вышивкой «ДИАГНОСТ», привезённым Лерой через два океана, и понимал, что в жизни бывают композиции, которые не придумаешь нарочно.
Диверсия случилась на фланге салата. Лера, увлёкшись, решила добавить в заправку местного перца – маленького, с ноготь, из связки, висевшей на кухне для красоты. Для пробы она лизнула палец, которым этот перец трогала.
Дальнейшее заняло минуты полторы и надолго вошло в семейную историю. Лера выпила воду из двух стаканов, схватилась за манго, потом за хлеб, потом попыталась дышать открытым ртом, как учат в кино про роды. Я нашёл в холодильнике банку сгущённого молока – единственную молочную позицию в доме – и выдал ей ложку. Сгущёнка сработала.
– Он же крошечный, – сказала Лера, отдышавшись и глядя на перец с новым, глубоким уважением. – Он размером с канцелярскую кнопку.
– Кнопка тоже маленькая, пока на неё не сядешь. Это силинг-лабуйо, я про него читал. Входит в десятку самых злых перцев планеты.
– И они вешают его на кухне. Просто так. Связками.
– Для красоты. Как у нас чеснок.
– Дикие, прекрасные люди, – заключила Лера и убрала перец на самую верхнюю полку, подальше от себя.
Обедали на террасе. Тунец вышел таким, что мы съели его в тишине, нарушаемой только междометиями, а салат – Лера переделала заправку уже без экспериментов – оказался ему ровней: кислый, свежий, хрустящий, из другого мира по сравнению со всем, что называют салатом в средней полосе. Герман Аркадьевич получил корку хлеба в знак перемирия и принял её без благодарности, как налог.
– Вот скажи мне, – Лера вытянула ноги на соседнее кресло и держала в руке кружку с каламанси-соком. – Почему дома так не получается? Продукты, допустим, тут лучше. Но ведь и настроение другое. Дома я бы уже трижды посмотрела в телефон.
– А здесь?
– А здесь мне телефон нужен только как фотоаппарат. – Она прищурилась на бухту.
* * *
После обеда пришло время моря, и море в этот день выдало программу, за которую в океанариумах берут отдельный билет.
Мы взяли у Розы две маски с трубками – она сказала, за скалой слева живёт риф, самый нарядный на этом берегу.
У кромки воды меня вдруг придержало изнутри. Вчера мы просто плескались у берега: вода по грудь, дно под ногами, солнечные пятна на песке – и прошлое молчало, ему было не за что зацепиться. Теперь в руке лежала маска, а впереди, за скалой, начиналась глубина. Я умер на глубине. Максим Викторов вдохнул из акваланга, в котором заботливые люди всё подготовили заранее, и последнее, что он видел, была толща воды цвета чернил, красивая до самого конца. Тело об этом помнило лучше меня: ладонь с маской стала мокрой не от моря.
Следом пришла мысль совсем уж иррациональная, из тех, что не показывают даже собственному аналитику. А вдруг там, на глубине, что-то перещёлкнет обратно. Вдруг механика, однажды переселившая меня сюда, сработает вторым концом, и я открою глаза в прежнем теле, в прежней жизни – а всё это, петух с ариями, гамак, женщина, поправляющая маску в трёх шагах от меня, останется по другую сторону воды и никогда не будет моим. Страх был устроен по-детски, при этом весил вполне по-взрослому, и я секунды три честно стоял с ним лицом к лицу.
Потом посмотрел на Леру. Она воевала с ремешком маски, запутавшимся в волосах, ругалась шёпотом и была настолько живая и здешняя, что иррациональное съёжилось и потеряло голос. Я отбросил эти мысли – сознательно, как откладывают инструмент, которым сегодня не работают, – взял её за руку, тёплую и надёжную, и мы пошли в воду.
Риф начался внезапно: песчаное дно вдруг ушло вниз ступенькой, и под нами открылся город. Кораллы стояли кварталами – лиловые ветвистые, мозговидные жёлтые, рыжие оленьи рога и столовые, расходившиеся ярусами, как этажи парковки. Между ними ходило население: стайки жёлтых рыб с чёрной полосой через глаз, рыбы-попугаи, грызшие коралл с отчётливым хрустом, слышным под водой, синие мальки, вспыхивавшие неоном, когда на них падало солнце, и один груперок в засаде под козырьком, страшно недовольный нашим появлением.
Лера плыла рядом, вцепившись в мою руку, и сквозь трубку время от времени доносилось её мычание – так она восторгалась с занятым ртом. А потом из синевы слева, из открытой воды, вышла черепаха.
Она была размером с тазик, зеленовато-бурая, с панцирем в светлых разводах и точёной стариковской головой, и шла она через риф по своим делам, гребя ластами с медлительностью существа, у которого всё время мира лежит на депозите. На нас она посмотрела по очереди, обоими глазами, вынесла вердикт «не еда и не опасность» и прошла в трёх метрах, позволив себя разглядеть от клюва до задних ласт. Лера сжала мою руку так, что побелели её собственные пальцы.
Когда черепаха растворилась в синеве, мы вынырнули, и Лера сорвала маску:
– Ген!!! Черепаха!!!
– Видел. Мы плыли рядом.
– Настоящая! Дикая! Она на меня посмотрела! – Она молотила по воде ладонью, теряя от восторга связность.
Я понимал её восторг лучше, чем мог объяснить. У Максима Викторова была яхта длиной сорок шесть метров, с вертолётной площадкой и мастер-каютой в две мои серпуховские квартиры. За восемь лет владения он провёл на ней в сумме недель пять – почти целиком с людьми, которых нельзя было назвать друзьями даже в тосте.
А теперь я болтался в этом море в трусах за девятьсот рублей, и черепаха смотрела на меня как на равного.
* * *
После моря начался дождь – первый за поездку и такой, каких я раньше не видел. Из-за мыса выползла сизая туча, минуту повисела над бухтой, приценяясь, и обрушилась вниз всей массой сразу, без разгона и первых капель. Вода стояла стеной, крыша террасы гудела, как барабан, водостоки захлебнулись через десять секунд. Мы сидели под навесом в двух метрах от потопа, совершенно сухие, и Лера хохотала, протягивая ладонь за границу крыши: струи били по руке, как душ Шарко.
