Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Глава 19
К Лере я приехал в девять утра и застал на кровати три платья. Они лежали в ряд, как варианты коммерческого предложения, и Лера ходила вдоль них, заложив руки за спину. Так она обычно ходила вдоль флипчарта перед тендером на миллиард.
– Синее – слишком Москва, – сказала она вместо приветствия. – Бежевое – слишком дача. Зелёное я надевала на подписание с турками, у него плохая карма.
– Доброе утро.
– Доброе. – Она поцеловала меня в щёку и вернулась к платьям. – Ген, это женщина, которая сорок лет проработала в библиотеке. Она меня прочитает по обложке за десять секунд.
– Она тебя прочитает при любой обложке, – честно сказал я. – Короче, там всё серьёзно.
– Спасибо, очень поддержал. – Лера взяла синее, приложила к себе перед зеркалом и повесила обратно. – А ты чего такой глаженый?
– Тамара Ильинична велела. Сказала, негоже быть помятым.
– Умная женщина. – Лера наконец сняла с плечиков бежевое. – Всё, дача так дача. Библиотекари любят скромность.
Скромность заняла ещё сорок минут. За это время я успел выпить кофе, дважды вынести из машины и занести обратно букет, а также проиграть спор про торт. Лера настояла брать и цветы, и торт из кондитерской на Полянке, восемь слоёв, коробка с лентой. Я предупредил, что у воронежской родни на покупные торты особый взгляд. Лера ответила, что приходить с пустыми руками нельзя, а взгляд она выдержит. Забегая вперёд: торт Тамара Андреевна приняла, поблагодарила, унесла в холодильник и негромко сказала «Насте на завтрак». Наполеон у неё был свой.
* * *
До Москвы Лера репетировала. Вслух, глядя в зеркальце козырька, она проговаривала возможные вопросы и браковала собственные ответы.
– «Чем занимаетесь?» Ткани, импорт, Узбекистан… Нет, Узбекистан звучит как оправдание. Просто ткани.
– Лер.
– «Семья?» Отец умер, с мамой созваниваюсь по воскресеньям… Господи, звучит как анкета на визу.
– Лер. Это чаепитие. Там будет наполеон.
– Наполеон тоже проиграл, между прочим. – Она захлопнула козырёк. – Расскажи мне лучше про Настю. Мне нужен союзник в зале.
Я рассказал про Настю все, что знал с прошлой встречи: маркетолог, живёт в Воронеже, обожает дядю и однажды одним репостом изменила человеческие судьбы. Лера выслушала и заявила, что с Настей они поладят. Забегая вперёд второй раз: поладили до такой степени, что к вечеру у них образовался общий чат со стикерами.
Дверь открыл Романов, и по нему было заметно, что готовился он с утра: свежая рубашка, запонки, запах одеколона по случаю. За его плечом уже стояла Тамара Андреевна в фартуке поверх строгого платья. Фартук был с петухами и в этой квартире выглядел временным, как гостевые тапочки.
– Валерия, – сказала она, и я услышал, как имя взвешивается на аптекарских весах. – Проходите. Осторожно, у нас полы скользкие, Дима натёр от волнения.
– Тамара! – сказал Романов.
– А что я такого сказала? Натёр и натёр, хозяйственный.
Из кухни выглянула Настя – двадцать восемь лет, мамины скулы – и замахала так, будто мы швартовались. С Настей мы виделись первый раз, но она уже записала меня в родню без испытательного срока.
Квартира у Романова была из тех, где книжные полки идут по стенам вместо обоев. В простенке висели фотографии: завод, какие-то люди у проходной, мать Романова в платке. Лера скользнула по корешкам взглядом и чуть замедлилась у полки с историей инженерного дела. Тамара Андреевна это движение засекла с расстояния в четыре метра, спиной, через фартук. Я видел, как в её серебристо-стальном фоне мелькнула первая тёплая искра. Прошли секунды, а экзамен уже шёл.
За стол сели в час. Стол Тамара Андреевна накрыла из расчёта на осаду среднего города: куриная лапша с домашним тестом, пирог с капустой, пирог с яблоком, холодец с хреном, картошка со шкварками. Наполеон ждал своей очереди на отдельном столике, прикрытый полотенцем, как призёр.
– Ешьте, – велела Тамара Андреевна. – Разговоры потом. Человек за едой виден лучше, чем за разговором.
Лера ела. Ела она хорошо, с уважением к процессу, и я, помнивший её на переговорах, где она за два часа выпивала полстакана воды, наблюдал за этим с гордостью тренера. На лапше Тамара Андреевна смотрела на неё искоса. На холодце – уже прямо.
– Валерия, – начала она, когда чай заварился и отступать стало некуда. – Позвольте старухе прямой вопрос. Вы что сейчас читаете?
Романов кашлянул. Я набрал воздуха для отвлекающего манёвра, но Лера успела раньше.
– Договоры поставки, – сказала она ровно. – По вечерам отчёты об их исполнении. Из книжного – начала Далио, «Принципы». Купила её в подарок Гене, месяц ждала, пока он откроет, потом плюнула и читаю сама.
Пауза длилась секунды две. Потом Тамара Андреевна повернулась ко мне с выражением, от которого в Воронеже, подозреваю, замолкали целые читальные залы.
– Месяц, Геннадий?
– Я аудиокнигами, – сказал я.
– Знаю я твои аудиокниги. «Мартин Иден» тоже был аудио. – Она обратилась к Лере, и в голосе у неё впервые прозвучало что-то похожее на союзничество: – Он на прошлый раз мне пересказал финал так бодро, что я почти поверила. Библиотекаря, милочка, обмануть можно. Сорок лет стажа обмануть нельзя.
– Я запомню, – пообещала Лера.
По моему языку прошла тонкая карамельная волна. Лерин янтарь стоял ровно, без единой лимонной ряби, и рядом с ним фон Тамары Андреевны перестраивался на глазах: сталь уходила вглубь, тепло поднималось к поверхности. Романов сидел между ними и фонил сапфиром с таким свежим янтарным подмесом, что мне хотелось зажмуриться. За этим столом мой интерфейс был примерно так же нужен, как рентген на свадьбе. Всё читалось невооружённым глазом.
Экзамен между тем шёл по билетам. Второй билет назывался «пирог».
– Тамара Андреевна, – сказала Лера, принимая добавку, – а тесто на желтках? Мякиш плотный, тяжёленький, и цвет тёплый.
Чайник в руке хозяйки замер над чашкой.
– На желтках, – медленно подтвердила она. – Восемь штук на замес. Вы печёте?
– Мама пекла. Я пока запоминаю и смотрю. У мамы легче выходило, воздушнее, но ваш мне больше нравится: он сытнее.
– Воздушный – это на белках взбитых, – сказала Тамара Андреевна, отставляя чайник вовсе. – Баловство для гостей. А на желтках – для своих, чтоб наелись…
Дальше минут десять шёл разговор, в котором я понимал примерно треть слов. Обминка, расстойка, «духовка врёт на двадцать градусов». Экзаменационная комиссия на моих глазах превратилась в двух коллег на профессиональной конференции. Настя поймала мой взгляд и показала под столом большой палец.
Пока дамы обсуждали расстойку, Романов вполголоса рассказывал мне заводское. В понедельник у него стартовала подготовка к тендеру, и он, по своему обыкновению, тревожился по графику: утром за сроки, после обеда за смету.
– Крылов твой мне снится, – пожаловался он. – Который прораб. Мне бы такого на монтаж, а то мои по объекту ходят, как по музею.
– Крылова не отдам, – сказал я. – Крылов у нас идёт с опережением, за таких на рынке бьются лопатами.
– Все вы, молодые, жадные. – Романов покосился на сестру и понизил голос ещё: – Тамара как, сильно её гоняет? Твою-то.
– Идёт по билетам. Два сдано.
– Держитесь. – Он с сочувствием вздохнул. – Меня она в семьдесят девятом невесте представляла, я до сих пор помню вопрос про Тургенева.
Про Воронеж рассказывала Настя, и выяснилось занятное: статью про честного таксиста в её городе читали. Знакомая Насти работала в автосалоне, и у них в курилке спорили, бывает ли так вообще, чтобы сервис возвращал деньги за ненужный ремонт. Настя тогда в споре ссылалась на дядю, теперь ссылалась на меня лично и требовала подробностей про Дроздова. Подробности я выдал в туристической версии, без фамилий и без поджога.
Третий билет Тамара Андреевна вытащила без предупреждения, между чаем и наполеоном.
– Вы уж простите за прямоту, Валерия. Женщина вы с положением: фирма, Москва, дом. Гена наш – из гаража, руки в мозолях. Вас эта разница не смущает?
– Тамара! – Романов положил ладонь на стол.
– Тамара Андреевна, – начал я, – давайте я…
Лера накрыла мою руку своей, спокойно, как накрывают документ, который больше не нужно обсуждать.
– Смущала бы, если бы он на эту разницу смотрел, – сказала она. – Он смотрит мимо. Я таких людей встречала дважды: он и мой отец. Отец умер, так что выбор у меня, сами понимаете, небольшой.
Тишина за столом встала плотная и уважительная. Тамара Андреевна изучала Леру поверх очков долгую секунду, потом кивнула – самой себе, коротко, как ставят печать.
– Наполеон, – объявила она и сдёрнула полотенце.
На наполеоне случился четвёртый билет, финальный.
– А внуков-то дождёмся? – спросила Тамара Андреевна, разрезая коржи. Спросила буднично, тоном «передайте сахар».
Романов издал звук, с каким проседает старый диван. Я открыл рот второй раз за вечер, и второй раз без толку.
– Дождётесь, – сказала Лера. – Но сначала я должна этого человека к себе переселить. Он у нас с пропиской в двух городах и с ночёвкой в трёх. Кочевник.
– Это у них порода такая, – неожиданно сказала Тамара Андреевна и посмотрела на брата. – Романовы. Их к месту прибивать надо, сами не прибиваются. Я Диму тридцать лет прибивала к тому, чтоб он себе новый шарф купил.
– Шарф был хороший, – сказал Романов.
– Шарф был тысяча девятьсот девяносто восьмого года, – отрезала сестра, и все засмеялись, и на смехе билет был сдан.
Потом Настя притащила альбом. Романов заёрзал, но остановить сестру с племянницей вдвоём не смог бы и Ройтман. Альбом был толстый, с уголками, и на третьей странице Лера вдруг замерла над карточкой: молодой человек у заводской проходной, тридцать лет, тёмный костюм не по размеру.
– Гена, это же ты, – сказала она и подняла глаза. – Ой.
– Восемьдесят восьмой год, – сказал Романов тихо. – Я как раз в главные инженеры вышел.
Нос с горбинкой, посадка головы, линия челюсти. Даже манера стоять вполоборота, будто человек уже собрался уходить, но его окликнули. Лера переводила взгляд с фотографии на меня и обратно, и её янтарь горел таким ровным изумлённым золотом, что у меня на языке стало сладко. Тамара Андреевна с Дмитрием переглянулись поверх альбома. Довольные, как заговорщики, у которых всё получилось.
– За это надо выпить чаю, – сказал я. – И вообще. Я хочу поднять этот, так сказать, бокал с чаем. За репост.
– За что? – не поняла Настя.
– За репост, – повторил я. – Настя, если бы ты в марте не переслала маме статью про честного таксиста из Серпухова, Дмитрий Андреевич эту статью никогда бы не увидел. И мы бы сейчас тут не сидели. Ни я, ни Лера, ни наполеон.
Настя смотрела на меня секунды три, потом на отца с матерью… в смысле, на дядю с матерью, и глаза у неё делались всё круглее.
– Так это я вас всех познакомила⁈
– Сваха цифровая, – проворчала Тамара Андреевна, но фон её при этом полыхнул чистым золотом, без примесей. – Сорок лет книжки людям подбирала, а главную вещь в жизни дочь одной кнопкой сделала.
Настя сияла до самого конца вечера и дважды пересказала всем, как именно она нажимала кнопку.
На кухню я попал с подносом, помогая уносить посуду, и Тамара Андреевна перехватила меня у мойки. Говорила она вполголоса, вытирая тарелки полотенцем.
– Хорошая, – сказала она без предисловий. – Держись за неё. Такие на дороге не валяются, я в людях понимаю побольше, чем в книгах.
– Держусь, тёть Тамара.
– И за отца держись. – Она глянула через плечо в сторону комнаты, откуда доносился Лерин смех. – Он храбрится, а сам боится. Всей этой новой жизни боится: тебя, счастья своего позднего, того, что отнимут. Я его жизнь знаю, у него это по рукам видно, он ими стол трогает, когда боится. Ты приглядывай.
– Пригляжу, – сказал я. – Обещаю.
Она посмотрела на меня снизу вверх, маленькая, со стопкой тарелок, и вдруг быстро, сухо коснулась ладонью моей щеки. Через касание меня тряхнуло тёплым: печёное тесто, воронежская квартира с котом, полвека тревоги за младшего брата. Я держал поднос и старался дышать ровно.
– Иди, – велела она. – А то твоя решит, что тебя тут допрашивают.
– А меня тут не допрашивают?
– Тебя тут любят, дурень, – сказала Тамара Андреевна. – Учись отличать.
Прощались в прихожей долго, по-родственному, с пакетами. В пакеты легли пирог, банка воронежского варенья и половина холодца.
Уже на пороге Тамара Андреевна взяла Леру за обе руки и сказала:
– Приезжайте без повода. Поводы – это для чужих, а свои приезжают просто так. Я вам рецепт на желтках запишу и вышлю с Настей, она у нас почтальон проверенный.
– Приеду, – сказала Лера, и лимонной ряби в её фоне я снова не увидел. Она действительно собиралась приехать.
Настя обняла обоих, шепнула Лере что-то, от чего обе прыснули, и уже из-за двери крикнула, что добавила её в семейный чат. Романов пожал мне руку у лифта. Ладонь у него была сухая и горячая, и через рукопожатие прошло, тёплой волной, короткое: гордость, мёд, горчинка на самом дне. Горчинку я знал – она была про тридцать семь лет, которые уже никому не вернуть. С каждой встречей её становилось меньше.
* * *
Обратно ехали в сумерках. Лера сидела рядом тихая и улыбалась окну, и её янтарь светился по-домашнему тёпло.
– Он несколько раз сказал «сын», – произнесла она наконец. – Так спокойно сказал, будто всю жизнь говорил. Ты заметил?
– Заметил, всегда замечаю.
– А тётя у тебя – огонь. Я после третьего вопроса поняла, что здоровается она со всеми, а разговаривает с избранными. Кажется, я прошла в следующий тур.
– Ты выиграла тендер, – сказал я. – Без отката, между прочим. Редкий случай в отечественной практике.
Лера засмеялась, потом помолчала, глядя, как убегает под колёса разметка. Свернула к теме она без разгона, свойственным ей манером – с середины.
– Ген. А может, хватит уже мотаться туда-сюда? Ну надо по делам – съездил в Серпухов, порулил стройкой, сервисом, вечером вернулся. Чего тебе там жить-то, в этой квартире? Или ты не хочешь засыпать со мной?
– Хочу, – сказал я. – Но…
– Я помню про «приживалу». – Она перехватила раньше, чем я разогнался, и по голосу было слышно: аргументы заготовлены давно и лежали ждали. – Слушай меня внимательно. Ты при бизнесе. При деньгах. Крипту свою ты снял сам, путёвку на острова покупал тоже между прочим сам, я тебе ни копейки не дала ни разу, ты не взял бы. Какой из тебя приживала, Ген? Приживала – это который на диване лежит и спрашивает, когда ужин. Ты диван мой видишь по субботам. Ну и что, что дом мой. Тебе критично? Давай продадим и купим другой, пополам. Или сам купи, раз ты у нас гордый, я перееду и слова не скажу.
Она выдохнула. Я вёл машину и молчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы понять: все возражения, которые я собирался выставить, она только что вынесла заранее, как мебель перед ремонтом.
– Лер, – сказал я. – Поехали домой.
Секунды три она соображала. Потом до неё дошло, и она отвернулась к окну, но я успел увидеть в стекле отражение её улыбки. Ладонь её легла на мою руку поверх рычага и осталась там до самого посёлка.
Слово «домой» я произнёс без подготовки и теперь примерял его на ходу, как купленную без примерки обувь. В прошлой жизни у меня было по несколько объектов жилой недвижимости на каждом континенте, и домом из них я не называл ни один – в документах писали «резиденция», и это было честно. Дом со шлагбаумом, Володей и керамической вазой для телефонов подходил под слово удивительно точно, хотя в собственности у меня там имелась одна кружка. Видимо, дом меряется другими активами.
Ехали молча. За месяц у меня было много разговоров – с полковниками, с адвокатами, с безопасниками. Это молчание стоило их всех, вместе взятых.
* * *
Ужинать после Тамары Андреевны было физически невозможно, и мы даже пробовать не стали. Лера переоделась в серое худи, я растопил камин, и мы устроились на ковре с чаем разбирать полёты.
– Ты видел её лицо на желтках? – Лера грела ладони о свою кружку… точнее, держала кружку на колене и смотрела в огонь. – Я неделю к этим желткам готовилась. У меня в заметках телефона конспект: желтки, Мартин Иден, хвалить конкретно. Как перед госэкзаменом, честное слово.
– Ты сдала экстерном. Она мне на кухне сказала, что ты хорошая и чтоб я держался.
– А ты что?
– А я держусь. – Я подбросил полено. – Обеими руками.
Огонь взялся за берёзу всерьёз, по комнате поплыло сухое тепло. Лера подтянула колени к подбородку и какое-то время смотрела в пламя молча.
– Знаешь, что меня сегодня зацепило? – сказала она. – Альбом. Фотография эта, где твой отец молодой. Я ведь выросла без такого: у нас дома альбомов не водилось, отец считал сентиментальность потерей времени. Все его фотографии остались на рабочих пропусках. – Она усмехнулась краем губ. – А тут сидит семья, передаёт по кругу свои восьмидесятые, спорит, какой это год.
Я обнял её за плечи и промолчал, потому что говорить в такие моменты умеют дураки и тамады. По языку у меня растекалась карамель, медленная, долгая. Своя, между прочим. Без интерфейса.
Наверх мы поднялись рано. Дальше был вечер из тех, о которыми делиться ни с кем нельзя, и где-то на исходе его Лера лежала щекой на моём плече и водила пальцем по шраму на предплечье – велосипед «Кама», двенадцать лет, чужое детство, ставшее моим.
– Ген, – сказала она сонно. – Объясни мне одну вещь. Как у тебя получается угадывать, чего я хочу? Раньше, чем я сама успеваю понять. Каждый раз.
– Угадывать тут нечего, Лер. Я на тебя смотрю не отрываясь и там всё написано крупным шрифтом.
Она затихла, и через минуту дыхание её выровнялось. Я лежал и слушал дом: тикали часы на первом этаже, остывал камин, где-то за окном прошуршала по гравию машина охраны. Спать не хотелось совершенно, и голова, оставшись без присмотра, занялась любимым делом – пошла раскладывать пасьянсы.
Она разложила Ивана с его блокнотом. Разложила Каспаряна перед камерами. Разложила подборку фотографий, которая прилетит мне на днях, и вознаграждение размером с ангар. А потом, между делом, без предупреждения, в темноте сама собой дописалась строчка. Короткая, летящим росчерком, я почти видел её на бумаге.
Я полежал, рассматривая эту строчку изнутри, как рассматривают чужую вещь, забытую в твоей машине. Потом осторожно, чтобы не разбудить Леру, улыбнулся в потолок. Идея пришла целиком, готовая, с адресом и подписью. С понедельника у меня появлялось новое хобби, и о нём я не собирался рассказывать никому. Даже Барону.
Глава 20
Воскресенье мы проспали, проели, прогулялись до пруда, и я запретил себе думать о делах до понедельника. Запрет продержался до вечера воскресенья, что для моих запретов рекорд.
В понедельник Лера уехала в семь сорок. Я стоял у окна с кофе и смотрел, как её машина выкатывается за ворота, а следом, выдержав дистанцию, пристраивается «Камри» Володи. Дом затих. Большой чужой дом, который с субботы полагалось называть домом без оговорок, и в котором я впервые оставался один на целый день.
Новое хобби ждало меня со вчерашней ночи.
Из принтера в кабинете я вытащил десяток листов, устроился за столом и положил перед собой ручку. Обычную шариковую, для разминки. Рука помнила. Это было главное открытие ещё зимой, когда я писал первые письма: моторика Викторова хранилась во мне отдельно от тела, как файл на внешнем диске. Требовалось только восстановить соединение.
Я снова начал с отдельных букв, по старой методике. «М» с широким первым махом – двадцать повторений. Строчная «д» с петлёй вниз, которую школьная учительница называла «поросячьим хвостиком», – двадцать повторений. Заглавная «В», у которой верхняя петля всегда выходила крупнее нижней, потому что двадцатилетний Максим решил однажды, что так подпись смотрится увереннее, и за тридцать лет привычка вросла в кость. Лист заполнялся рядами букв, как прописи первоклассника, если бывают первоклассники с почерком покойного миллиардера.
К третьему листу пошли связки. К пятому – слова. «Активы». «Совет». «Благотворительность». Рука Гены сопротивлялась всё слабее и к седьмому листу сдалась совсем: строчки полетели ровно, с наклоном вправо и с небрежностью на концах слов, которую эксперт-почерковед в своём заключении назвал «устойчивым признаком беглого письма». Приятно, когда твою работу ценят специалисты, пусть и нанятые тебя топить.
Между четвёртым листом и пятым меня унесло в нулевые года. Первый серьёзный контракт, нотариальная контора в подвале на Сретенке, и я, только переступивший двадцатилетний порог, репетирую подпись на салфетке, потому что вдруг испугался, что рука дрогнет при свидетелях. Нотариус тогда посмотрел на мои салфетки и сказал: «Молодой человек, подпись – это не картина. Подпись – это привычка бояться одинаково». Я запомнил формулировку на всю жизнь и, как выяснилось, на следующую тоже. Рука, которой я сейчас выводил петли, боялась ровно так же. Значит, подпись выйдет подлинная.
Заодно я держал в голове и техническую сторону вопроса. Почерк живёт: за год у человека плывут связки, меняется нажим, устаёт рука. Письма «из уединения» обязаны были отличаться от офисных образцов Викторова ровно настолько, насколько отличается человек, год просидевший в горах, от человека между двумя совещаниями. Чуть медленнее темп, чуть свободнее строка. Эту поправку я вносил сознательно, как вносят поправку на ветер.
На восьмом листе я остановился, потому что в тишине кабинета вдруг услышал себя со стороны. Сижу за её столом. В её доме, куда меня позавчера позвали жить. Тренирую почерк человека, о существовании которого она не знает, для операции, о которой она не узнает. В субботу я обещал себе, что вранья в этом доме будет становиться меньше. С понедельника оно прибавилось на восемь листов.
«Это почта, – сказал внутри Макс. – Обыкновенная деловая переписка. Человек пишет коллегам, просит перевести деньги на благотворительность. Святое дело».
«Ага, – сказал Гена. – Вот ей так и объяснишь. Человек пишет. Покойный. Твоей рукой. За её столом».
Спор я прекратил административным решением, потому что оба были правы, а работать надо. Компромисс вышел такой: черновики уничтожаются сразу, стол протирается, и в этом доме больше никаких тренировок. Сегодня – исключение по производственной необходимости.
Листы я сжёг в камине, все десять, по одному. Горели они быстро и охотно, пепел я разворошил кочергой до полной нечитаемости. Со стороны, наверное, выглядело готично: десять утра, солнце, мужик в трусах жжёт бумаги в камине загородного дома. Хорошо, что этого никто не видел.
* * *
Дальше требовалась матчасть. Я открыл ноутбук, поднял VPN, поверх него прокси – привычка… точнее, выучка последних месяцев, не раз спасавшая мне нервы, – и полез изучать, на чём пишут люди, живущие в Гималаях.
Ответ нашёлся за несколько минут и назывался красиво: бумага локта. Ручное литьё, кустарные мастерские, делается из коры горного кустарника, идёт на письма, свитки и туристические блокноты по всему Непалу. Фактура неровная, с волокнами, цвет от сливочного до серого. Для человека, удалившегося от мира в район Катманду, писать на такой бумаге было так же естественно, как для серпуховского таксиста – на листке из тетради в клетку.
Попутно я освежил географию легенды. Почтамт Катманду, район Тамель с его лавками для туристов, пара монастырей в долине, до которых добираются автобусом. Всё это следовало держать в голове не для письма – в письме никакой конкретики быть не могло, – а на случай, если однажды придётся отвечать на вопросы человека, побывавшего там лично. У Каспаряна в аппарате работал минимум один альпинист, я сам подписывал ему отпуска под восьмитысячники. Деталь из разряда «никогда не пригодится», но именно такие детали в моём положении и решали.
Первые письма я писал на плотной финской бумаге, купленной в канцелярском на Ворошилова, и задним числом это была недоработка: финская бумага в Гималаях смотрится как смокинг в бане. Пронесло – экспертиза смотрела на почерк, на бумагу никто внимания не обратил. Второй раз полагаться на везение я не собирался. Легенда любит фактуру, фактура делается из мелочей.
Маркетплейс выдал искомое с четвёртой попытки: «Бумага lokta ручной работы, Непал, А4, для каллиграфии и приглашений, 10 листов». Продавец из Москвы, доставка завтра в пункт выдачи. Я оформил заказ и полюбовался на цену: за десять листов кустарной коры с меня взяли как за пачку офисной на пять тысяч листов. Аутентичность всегда шла с наценкой, это я помнил ещё по прошлой жизни.
Довеском алгоритм рекомендаций немедленно предложил мне благовония, молитвенные флажки и поющую чашу со скидкой. Машина решила, что я ушёл в монахи. Знала бы она, насколько угадала: по документам, гуляющим сейчас по московским судам, я именно что монах, только очень требовательный к комфорту.
* * *
После обеда я вышел на связь с миром, потому что мир без присмотра начинал нервничать.
Толян отчитался бодро. Каркас стоял, Крылов удерживал опережение, ворота на большой пролёт обещали привезти в четверг.
– И это, шеф. Лексус приезжал, который на мойку записывался. С конторы этой, «АвтоЛайн».
– Помыли?
– По высшему разряду. Мужик ходил вокруг, вопросы задавал: чё почём, какая проходимость, довольны ли люди. Мишка ему устроил экскурсию, как ты учил: всё показал, ничего лишнего не сказал. Счёт выставили полный, без скидок. Он, по-моему, даже расстроился, что придраться не к чему.
– Пусть привыкает. Ты ему визитку дал?
– Дал. Он её так брал, будто мы ему повестку вручаем. – Толян хохотнул. – Дальше по хозяйству. Оля выложила ролик про кузовной, тот «Пассат» на стапеле, до и после. Три тысячи просмотров за сутки, из Тулы уже звонили записываться. Гриша ходит именинником, Саня сказал, что если так пойдёт, он жене наконец про свою зарплату правду расскажет.
– Пусть не торопится. Правда про зарплату – решение необратимое.
– Я ему примерно так и объяснил. – В трубке звякнуло железо, Толян на ходу что-то переставил. – Мишка вчера учудил, кстати. Клиент на «Солярисе» стал спорить, что мы ему лишнюю работу навязываем. Мишка молча вынес ему старую втулку, положил на ладонь и говорит: понюхайте. Тот понюхал, скривился и заплатил. Я даже не знал, что втулки нюхают.
– Их и не нюхают. Это называется работа с возражениями.
– Во-во. Растёт пацан. – Толян помолчал секунду и добавил другим тоном: – Слушай, ещё момент. Серёга спрашивает, можно ли ему в субботу отгул. Там в общем… в общем мутная история… у Люды теплица рухнула, она ему список прислала и слёзно просила помощи. Со смайликами.
– Теплица – это серьёзно, – сказал я. – Отпускай. Только скажи, что в понедельник как штык, чтоб на работе был.
Ройтман позвонил сам, в шестом часу, и по заставке его голоса – суховатой, без гурманских пауз – я понял, что новости у него рабочие.
– По разделу движемся, оценщики запросили документы «Драйв-Сервиса», там началась предсказуемая волокита. Елена держится хорошо, Лиза сдала четверть на четвёрки, год закрыла. Это была светлая часть, Геннадий. Теперь тёмная, короткая: Дроздов молчит.
– Совсем?
– Абсолютно. Голосовых нет, звонков через родню нет, людей с букетами возле нотариусов нет. Тишина в исполнении человека, который не умел молчать до десяти вечера. – Ройтман помолчал. – Тишина в его исполнении настораживает меня сильнее скандалов. Скандал я приобщаю к делу, а тишину к делу не подошьёшь. Присматривайте за своим хозяйством, Геннадий. И за собой.
– Присматриваю. У меня теперь и двор с камерой.
– Двор с камерой – это хорошо, – сказал Ройтман без иронии. – Я в своей практике знал случаи, когда двор с камерой стоил роты охраны. До связи.
Про автобазу за старым мясокомбинатом я не знал по-прежнему ничего. Знал бы – вечер прошёл бы иначе.
Закрыла телефонный день бабушка. Она позвонила в семь, по своему вечернему графику, после полива, и с ходу взяла быка за рога:
– Ну? Смотрели?
– Смотрели, бабуль. Всё сдали, приняты в семью единогласно.
– Я и не сомневалась. – В трубке было слышно, как Маркиз требует ужин с настойчивостью коллектора. – Кыш, обжора… Геночка, а тётка эта, воронежская, она из каких? Строгая?
– Библиотекарь. Сорок лет стажа.
– Ох ты ж. – Бабушка помолчала с уважением. – Библиотекари, они насквозь видят, у них работа такая: по обложке – в душу. Понравились?
– Кажется, да. Она велела мне отличать допрос от любви.
– Умная женщина, – заключила бабушка. – Вы вот что. Вы теперь ко мне вдвоём давайте, нечего по Москвам сидеть. Клубника вот-вот пойдёт, я твоей Лере первую грядку покажу. А в целом, порядок тут у нас.
– Порядок, бабуль, это хорошо. Скоро приедем.
Я убрал телефон и посидел, улыбаясь в пустой кухне. Конспирация в исполнении бабушки выглядела как игра в шпионов на печке, но работала между тем безотказно: её дом остался единственной точкой на карте, где я мог говорить всё. Пожалуй, самой защищённой переговорной в моей жизни.
* * *
Лера вернулась в восьмом часу, я как раз довёл до ума ужин: паста, соус из томатов с базиликом, ничего героического. Она вошла на кухню, потянула носом и остановилась.
– Чем пахнет?
– Базиликом, – сказал я.
– Точно!
За ужином она рассказывала про свой день: партнёры прислали образцы новой ткани, и половина партии пришла с браком по кромке. Лера была этим почти довольна – брак нашли на образцах, до контракта, и теперь у неё появился рычаг по цене.
– Видел бы ты лицо их представителя, – говорила она, наматывая пасту на вилку. – Он мне полчаса рассказывал про новые станки, а я ему молча выложила кромку на стол. Рулеткой прижала и лишь кивнула. Слушай, а вкусно. Ты где так соус научился?
– Жизнь научила, – сказал я чистую правду.
Она уже думала о другом, потянувшись к тарелке за добавкой, а я стоял у плиты, помешивал остатки соуса и пережидал, пока уляжется внутри. Врать оказалось делом с накопительным эффектом: каждое отдельное враньё весило граммы, но складывали их всё в один и тот же рюкзак. Рюкзак к лету заметно потяжелел.
* * *
Во вторник к обеду я забрал в пункте выдачи плоский свёрток, а к трём часам сидел за столом в перчатках, и передо мной лежал лист цвета топлёного молока.
Бумага была правильная. Неровный край, волокна коры на просвет, лёгкий кустарный перекос листа. Перо цепляло её фактуру с сухим шорохом, чернила ложились глубоко, без глянца. Я сделал пробу на обрезке – рука шла хорошо, вчерашняя тренировка держалась.
Писал я медленно, набело, потому что черновиков эта операция не предполагала: лишних листов у меня было девять. Текст я сложил в голове ещё в воскресенье, за прополкой запрета думать о делах.
'Коллеги.
Я всё ещё там, где тишина стоит дороже денег. Здоровье в полном порядке, ясности прибавилось – рекомендую, хотя никого не жду.
Как вы знаете, я люблю комфорт. Здесь его нет, и это единственное, о чём я иногда жалею. Поэтому просьба. Организуйте от холдинга благотворительный взнос, от десяти до двадцати тысяч долларов, в фонд «Подари жизнь». Исполнить до конца месяца, в открытую, от имени компании. Мне это придаст комфорта больше, чем вам кажется.
