Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Я вымыл тарелку и два часа лежал в темноте, слушая, как за стеной дядя Коля смотрит тот же выпуск новостей – телевизор у него работал на громкости «весь подъезд в курсе». Причастным было весело: миллиардер ожил. Один я знал, что миллиардер лежит на диване с пружиной под топпером и очень просит его не находить.
Захаров не позвонил. Это могло значить что угодно, и я выбрал трактовку «работает». С ней было проще уснуть.
* * *
За вещами на Ворошилова я поехал в пятницу вечером – забрать летнее, полить кактус, взять почту у Тамары Ильиничны, погулять с Бароном. План на вечер был исчерпывающий: пакет и лейка, десять минут делов, плюс прогулка с собакой.
Забегая вперёд: не получилось.
Двор встречал меня по-летнему. День отстоял жаркий, первый по-настоящему жаркий в июне, и теперь остывал: над гаражами висела рыжеватая пыль, у первого подъезда пахло политым асфальтом, пацанва наматывала круги на самокатах, и чей-то дед в майке поливал из шланга палисадник, прихватывая заодно тротуар и кота. Кот терпел. Вечер был из тех, за которые я, собственно, и держался за эту квартиру вопреки всем доводам безопасности.
«Крузер» я увидел от арки.
Чёрный, тонированный, с московскими номерами, он стоял напротив моего подъезда с работающим двигателем. Я узнал его раньше, чем прочитал номер, по посадке и по наглой аккуратности парковки. Он один во всём дворе был неуместен и не старался это скрыть. Сколько месяцев его не было? Считай, с зимы. Я сбавил шаг. Сердце работало ровно, и я отметил это с мрачным одобрением: началось.
Стекло водительской двери поехало вниз, когда мне оставалось шагов десять. Из салона пахнуло кондиционированным холодом и хорошим парфюмом.
Иван не изменился. Серое, без возраста, лицо, аккуратная стрижка, взгляд, который не давит и не отпускает. Он смотрел на меня секунды три, и я стоял под этим взглядом спокойно, по-соседски, как человек, вышедший за хлебом.
– Добрый вечер, Геннадий Дмитриевич, – сказал Иван. – А у нас к вам снова разговор.
Двор жил дальше: самокаты стрекотали, шланг шипел, дед прикрикнул на кота, кот стерпел и это. А я стоял и смотрел уже не на лицо – на фон. Тускло-стальную ауру Ивана я знал наизусть, она не менялась никогда: ни при слове «флешка», ни при пятидесяти тысячах долларов. Функция без эмоций, самое страшное, что я встречал в людях.
Сегодня внутри стали горело ярко-жёлтое, живое, и на языке у меня заиграли игристые пузырьки.
Азарт.
Глава 18
Секунды три я стоял и рассматривал его через опущенное стекло, а он рассматривал меня. Со стороны это выглядело, наверное, как встреча старых сослуживцев, которым лень здороваться. По существу шла разведка. Он оценивал, насколько я готов к разговору, а я слушал его фон и не верил своему языку: сквозь ровную сталь пробивалось жёлтое, живое, с игристыми пузырьками на вкус. За все наши встречи Иван фонил одинаково ровно – при слове «флешка», при пятидесяти тысячах долларов, при фотографии бабушкиной калитки. Аппетит у этой функции появился впервые, и меню я примерно представлял.
Бежать было некуда и незачем. Двор с двух сторон, за спиной подъезд, в руке пакет. Человек с пакетом убегать не должен, человек с пакетом должен интересоваться, зачем его отвлекают.
– Разговор так разговор, – сказал я. – Только недолго. У меня кактус не полит.
– Уложимся, – пообещал Иван.
Дверь он открыл сам – перегнулся через подлокотник и толкнул её мне навстречу. Приглашение без единого слова. Я мог остаться снаружи и разговаривать через окно, посреди двора, где меня знала каждая лавка. Вместо этого я сел. У чужого салона имелось преимущество, о котором Иван знать не мог: в замкнутом пространстве эмоции собеседника копятся и стоят плотно, как пар в парилке. Читать их можно без усилия, почти лёжа. Если уж тебя собрались допрашивать, выбирай для допроса аквариум поменьше.
В салоне держался кондиционерный холод, градусов восемнадцать. Чистота была операционная: коврики без соринки, на панели пусто, в подстаканнике стояла бутылка воды с нетронутой плёнкой на крышке. Люди с такими машинами обычно живут в них по полсуток. Эта выглядела так, будто в ней вообще никто не жил. Подходящая машина для Ивана, если подумать.
– Вы ведь в курсе последних событий, – сказал он.
Вопросительной интонации я в этой фразе не услышал. Он сообщал мне факт и смотрел, что я с этим фактом сделаю.
– У меня за стенкой дядя Коля с телевизором на громкости «весь подъезд», – сказал я. – Я в курсе даже событий, которых не было.
– Значит, сэкономим время. – Иван достал телефон, положил его на подлокотник экраном вниз и развернулся ко мне вполоборота. – Кто дал вам карту? Тогда, в такси. Мне нужно описание человека. Возраст, внешность, речь, манера держаться. Всё, что вспомните.
Аналитик внутри меня открыл папку и разложил бумаги за пару секунд. Экспертиза признала письма подлинными. Мёртвый Викторов перестал приносить прибыль, живой подорожал до небес. Живого ищут по следам, а единственный след, торчащий наружу из их тупика, – пассажир, который осенью сунул таксисту карту. Пассажир, которого я выдумал ночью, на своей кухне, за тридцать секунд, под взглядом человека, сидящего сейчас в полуметре. Меня просили нарисовать его портрет. По существу мне предстоял автопортрет с несуществующей натуры, и заказчик собирался фиксировать каждый мазок.
Прежде чем открыть рот, я поднял из памяти старую версию, слово за словом. Домодедово. Миллион. Пакет в ячейку двести семнадцать Ярославского вокзала. Карта в качестве оплаты, после блокировки уничтожить. Людей в таких беседах ловят на расхождениях между первой версией и второй, а первую я рассказывал еще тогда на кухне, под давлением, среди ночи. Что я тогда говорил о внешности? По моим прикидкам – ничего. Уже легче: чистый холст.
– Больше полугода почти прошло, – сказал я вслух. – Я за смену вижу человек двадцать. К утру они склеиваются в одного среднего пассажира с чемоданом.
– Понимаю. Поэтому пойдём медленно, по частям. – Иван вынул блокнот, бумажный, с резинкой. – Возраст.
– За сорок. – Я взял паузу, честную, рабочую. – Может, под пятьдесят. У таких мужиков возраст стёсанный, по лицу плюс-минус пятилетка.
– Рост. Он рядом с вами стоял?
– У багажника, когда пакет отдавал. Ниже меня на полголовы. Плотный, но без пуза. Такой, знаете, квадратный.
– Одежда.
– Куртка серая, без надписей. Обычная, из тех, что продаются везде и не запоминаются нигде. – Я прикрыл глаза, изображая работу памяти. – И кепка тёмная. Из-за козырька я лоб и волосы толком не разглядел.
– Удобная кепка, – заметил Иван ровно.
– Мне тоже так показалось. Правда, уже потом, задним числом.
Он записывал. Внутри его стальной ровности горело жёлтое, и от каждого моего ответа это жёлтое подрагивало, как пламя свечи, когда открывают форточку. На языке у меня играли пузырьки чужого азарта, и к ним подмешивалась медь моего собственного вранья. Врать под запись профессионалу – отдельный вид спорта, что-то вроде биатлона: бежишь и стреляешь одновременно, и дыхание сбивать нельзя. Я следил, чтобы пальцы на коленях лежали спокойно и не выстукивали ритм.
– Лицо.
– Обычное. – Я посмотрел на него и не удержался: – Вроде вашего, только старше.
Иван поднял глаза от блокнота. Подержал на мне взгляд секунды три и записал что-то короткое. Что характерно, без обид. Жёлтое пламя при этом качнулось почти весело.
– Как он вас вообще нашёл? Заказ через приложение шёл?
– Мимо приложения. Подошёл на стоянке, спросил, свободен ли. Я собирался домой порожняком, а он озвучил сумму. За такую сумму я был свободен, занят и женат одновременно.
– Число и время суток помните?
– Число у вас в выгрузке из парка есть, я в тот день из Домодедово порожняком уходил. – Я развёл руками. – А время вечернее было. Фонари уже горели, это помню, потому что под фонарём карту разглядывал.
– Он один был?
– Один. По крайней мере, рядом никто не топтался. Хвоста за ним я не видел, но я и не смотрел, если честно. Мне тогда было чем заняться.
– Запахи. Парфюм, табак?
– Табаком не пахло точно, у меня на курящих нюх, потом полсмены салон проветривай. Парфюм если и был, то скромный. – Я усмехнулся. – Вы вот сейчас дороже пахнете.
– Спасибо, – сказал Иван без улыбки и записал что-то. Что именно, уточнять я поостерёгся.
– Пакет опишите.
– Свёрток размером с коробку конфет. Серый скотч, углы ровные, мотал аккуратный человек. Лёгкий совсем, грамм триста. Я его в ячейку положил и забыл, мне за доставку платили, а любопытство в тариф не входило.
– Вскрыть не тянуло?
– Тянуло, – признался я. – Потом я прикинул: миллион мне платят в том числе за то, чтобы не тянуло. Дорогое любопытство я себе тогда позволить не мог.
– Почему в полицию не пошли? Когда карту заблокировали и стало ясно, что история мутная.
– С чем идти? – Я повернулся к нему. – Мужик заплатил, я отработал. Заявление писать: «Прошу разобраться, мне дали миллион»? Меня бы в отделении на сувениры разобрали.
– Руки его видели? Когда карту передавал.
– Видел. – Тут подошла очередь первой заготовки, и я выдал её с правильной задержкой, будто вытаскивал из ила. – Руки ухоженные, без колец. А вот часы зацепили. Часы дорогие, стекло с синевой отдаёт, а ремешок к ним потёртый, чуть не до бахромы. Я ещё подумал: часы как квартира стоят, а ремешок как у моего военрука.
– Почему решили, что дорогие?
– Я таксист, Иван. Насмотренность профессиональная. По часам и по ботинкам пассажира я заранее знаю, что мне светит: чаевые или лекция про то, что раньше всё было дешевле.
– Логично. – Пометка в блокноте. – Речь.
– Тихая. Московская, без акцента. Фразы короткие, как будто он привык диктовать номера по телефону, с паузами.
– Дословно что-нибудь помните?
Вторая заготовка лежала наготове, и я потянул время подольше. Поморщил лоб, поводил глазами по потолку салона.
– Одну фразу помню, потому что она странная. Про ячейку он сказал: «Положите в депозит». Я ещё удивился: банкир, что ли. Кто вообще вокзальную ячейку депозитом называет?
Ручка Ивана остановилась. На полсекунды, не больше, но я эту паузу почувствовал кожей. Он попросил повторить дословно и записал фразу в кавычках, я видел, как дрогнули кавычки на бумаге. Жёлтое внутри стали вспыхнуло так, что у меня во рту стало сладко, до шампанских пузырьков. Слово легло в лунку. Какую лунку – об этом я собирался подумать позже, на безопасном расстоянии от этого блокнота.
– Когда он сел к вам на заднее сиденье, – начал Иван, глядя в записи, – пакет он держал при себе?
– Вперёд он сел, – сказал я. – Назад он пакет положил. Аккуратно так, будто там хрусталь.
Иван кивнул, почти незаметно. Проверку я, судя по всему, прошёл: заднее сиденье он придумал только что, для сверки. Сталь его фона мигнула и выровнялась.
– Почему согласились? Незнакомый человек, мутный заказ.
– Миллион, – сказал я просто. – У меня долгов тогда было на полтора. Я бы за миллион слона повёз. Вместе с цирком и дрессировщиком.
– Оплата как выглядела?
– Он отдал карту и назвал лимит. Снимете миллион – ваш, сказал. Дальше вы знаете лучше меня, ваши люди мне это зимой в картинках показывали.
– Он с вами после этого связывался?
– Зачем? – Я пожал плечами. – Пакет доставлен, карта сдохла. Я для него расходник, вроде конверта. Конвертам не перезванивают.
– Куда он пошёл, когда вы расстались?
– Не смотрел. Я на карту смотрел. Когда тебе в руки падает миллион, зеркала перестают существовать. Все.
– Вернёмся к кепке. – Иван перелистнул назад. – Козырёк какой? Прямой, гнутый?
– Гнутый. И потёртый по канту. Кепка ношеная была, своя, притёртая к голове. В новых кепках люди выглядят как в чужих, а эта сидела как влитая.
– Логотип?
– Если и был, то спереди, а спереди я его видел секунды. Он же в основном рядом сидел, я ему в профиль смотрел. В профиль кепка и кепка.
– По фотографии узнать сможете?
– Кепку узнаю сразу, – пообещал я. – С лицом сложнее, но постараюсь.
– Я пришлю подборку. – Он закрыл блокнот, надел резинку. Щелчок вышел сухой, канцелярский, и на нём разговор мог бы кончиться, но Иван развернулся ко мне целиком. – И ещё, Геннадий Дмитриевич. Руководство назначило вознаграждение за информацию. Пока внутреннее, до всяких публичных объявлений. Сумма такая, что вам хватило бы на второй сервис. С ангаром.
Про ангар он вставил со значением. Про стройку он знал, разумеется, и хотел, чтобы я знал, что он знает.
– У меня и с первым забот выше крыши, – сказал я. – Но за предложение спасибо. Буду вспоминать усерднее.
– Вспоминайте. – Он протянул визитку: белый прямоугольник, номер, больше ничего. – Детали всплывают на третьи сутки. Проверено практикой.
Я взял визитку двумя пальцами, как берут чужой анализ. В прошлый его визит финалом шёл дедлайн до пятницы, в позапрошлый – фотография калитки. Сегодня финалом шли деньги. По классике вербовки следом полагался крючок пострашнее, и мне очень хотелось верить, что до этой главы методички мы с Иваном доберёмся нескоро.
– Хорошего вечера, Геннадий Дмитриевич, – сказал он. – Кактусу привет.
Шутка. Иван пошутил. Я отметил это как отдельное событие недели и вышел из холода в тёплый вечер. Дверь за мной закрылась с дорогим глухим звуком. Крузер тронулся мягко, прополз мимо палисадника и растворился в арке. Двор жил дальше: дед долил палисадник и перешёл на тротуар, кот терпел, пацаны на самокатах пронеслись мимо, едва разминувшись с почтальоншей. Я стоял с визиткой в руке и слушал, как остывает во мне чужой азарт. Эмоции держатся в салоне минут сорок. Интересно, сколько провисит в его машине медный привкус моего вранья и умеет ли Иван читать такие следы без всякого интерфейса, одним стажем.
* * *
У подъезда меня перехватил Валерьич. Он высунулся из своего окна на первом этаже по пояс, с сигаретой, и проводил Крузер взглядом опытного диспетчера.
– Ген, – сказал он. – Эти московские к тебе зимой уже приезжали. Я номера запомнил.
– Знакомые, – сказал я. – По работе.
– Работа у тебя интересная стала. – Валерьич затянулся. – Ты, если что, стучи мне в окно. Я хоть и на колёсах, но ору громко. Весь двор сбежится.
Я пообещал стучать. Смешного тут было мало, если разобраться: за меня только что вписался человек, у которого из вооружения имелись сигареты и голос. В прошлой жизни моя охрана стоила два миллиона в месяц и в критический момент не спасла даже мой акваланг.
В квартире я первым делом занялся бытом, потому что руки просили простого. Полил кактус, который за время моего отсутствия даже не заметил моего отсутствия. Собрал в пакет летние футболки. Вытащил из ящика почту: две квитанции, реклама окон и листовка кандидата в депутаты с лицом честного человека. Листовку я изучил дольше квитанций – после Дроздова у меня к депутатским лицам появился исследовательский интерес.
Мысль догнала меня над пакетом с футболками, как догоняет забытая дома вещь – на полпути и с размаху. Я дал им человека. Человека начнут искать. Возьмут камеры возле места, где он якобы подошёл ко мне, отмотают нужную дату, прогонят по всем ракурсам. Записи в аэропортах хранятся долго, а доступ у службы Каспаряна купленный и отлаженный. Они отсмотрят день посекундно, и кепки с серой курткой там не окажется. Сколько живёт фантом до первой сверки с плёнкой? Месяц? Два?
Дальше мысль пошла разветвляться, как ей и положено. Ракурсов на аэропортовой стоянке десятки, но человек в кепке с гнутым козырьком на них теоретически возможен: кепок в стране миллионы, вечер, толпа прилетевших. Дать точное совпадение ни одна камера не сможет, зато и опровергнуть меня начисто ей будет трудно. Я специально не назвал точку посадки метром в метр – «на стоянке» растягивается на гектар. Фантом получил запас хода. Небольшой, но получил.
За стенкой завёлся телевизор дяди Коли, и сквозь бетон поплыл голос диктора, рассказывающего про посадку зерновых. Полгода назад этот звук меня бесил. Сегодня он звучал как гимн нормальной жизни: у людей зерновые, надои и прогноз на выходные, и никто из них не диктовал сегодня приметы выдуманного человека под запись.
Я аккуратно сложил футболки и завязал пакет.
* * *
За Бароном я зашёл в девятом часу. Тамара Ильинична открыла в халате и с полотенцем на плече, из кухни доносился запах жареного лука.
– Гулять? – обрадовалась она. – Забирай, забирай. Он с обеда у двери дежурит, изверг. Ген, ты чего серый такой? Кормят тебя там, в Москве?
– Кормят, – сказал я. – Завтра вообще к родне отца еду.
– Батюшки. – Она прижала полотенце к груди. – Костюм есть?
– Рубашка есть. Белая.
– Погладь, – велела Тамара Ильинична строго и вручила мне поводок вместе с ключами. – Зайдёшь потом – оладьи будут, я тесто уже поставила.
– Тамара Ильинична, мне до завтра влезать надо. В рубашку.
– Два оладья ещё никого из рубашки не выселили, – отрезала она и закрыла дверь раньше, чем я придумал возражение.
Барон вылетел на площадку жёлтым тёплым снарядом, и мир выключился. В радиусе его хвоста интерфейс замолкает целиком: гаснут ауры двора, стихает шлейф Ивана, из головы уходит блокнот с кавычками. Раньше я думал, что это собака глушит сигнал. Теперь я думаю, что она просто вещает громче всех на единственной волне, где нет вранья. Мы вышли за гаражи, на пустырь, и я дал ему обнюхать все четыре куста в порядке строгой очереди.
Тишина работала как декомпрессия. Водолазам нельзя всплывать резко, иначе кровь закипает пузырями. Мне после таких разговоров нельзя сразу к людям.
С Каспаряном мы когда-то строили этот механизм вместе, и в этом состояла главная пакость положения: я знал качество машины, которая теперь работала против меня. Люди подобраны штучно, бюджеты без дна, терпение промышленное. Утешало единственное – машину проектировали под поиск активов и слабых мест у живых конкурентов. Искать покойника, разгуливающего по Серпухову с лабрадором, её не учили. Тут у нас с ней стартовые условия были равные.
Мысли я выпускал по одной, как рыбак леску. Каспарян перевернул стратегию за один вечер: полгода он хоронил партнёра, теперь снаряжает экспедицию за живым. Контура два. Публичный ещё впереди – заявления, поисковые инициативы, слёзы в камеру дозированными порциями. Иван уже работает. Раз вознаграждение объявили даже своим, бюджет охоты открыт без верхней планки. Меня оценили дороже второго сервиса с ангаром. Приятно, чёрт возьми, хоть кому-то расскажи.
Теперь про словечко. «Депозитом» в холдинге Викторова называли между собой любую закладку документов – в ячейку, в сейф, в банк. Завёл эту манеру покойный финансовый директор, человек старой школы, а контора подхватила. Слово жило строго внутри, за периметром его не употреблял никто. Услышав его от постороннего мужика в кепке, безопасник обязан сделать стойку: чужак говорит на языке своих. Дальше арифметика. Искать начнут человека из ближнего круга – при деньгах, при стаже, с потёртым ремешком. Под описание встанет пол-этажа руководства. Проверять своих долго и дорого, и пока служба безопасности просвечивает собственный этаж, ей меньше досуга просвечивать Серпухов.
Оставался вопрос, не перемудрил ли я. Слишком точная деталь торчит из показаний, как гвоздь из доски, а Иван из тех, кто гвозди чувствует ладонью. С другой стороны, свидетели так и устроены: обычное у них забывается, странное липнет намертво. На этом я себя и успокоил. Процентов на восемьдесят.
Оставшиеся двадцать занимала мысль попроще и похолоднее. Иван приезжал ко мне четвёртый раз, и с каждым разом дистанция между его вопросами и моей настоящей жизнью сокращалась. Карта. Флешка. Калитка в Дубках. Теперь портрет. Следующий его вопрос по этой траектории упирался уже в меня самого, и на него у меня заготовки пока отсутствовали. Барон посмотрел снизу вверх, вздохнул по-стариковски и привалился тёплым боком к моей ноге. В переводе с лабрадорьего это означало: заготовки подождут, чеши давай.
У второго куста нас догнал Виталик – он выгуливал сигарету у своего Крузера и кивнул мне как соучастнику.
– Видал гостя? – Он мотнул подбородком в сторону арки. – Двухсотый, московский, движок не глушил. Опять твои клиенты?
– Клиенты, – подтвердил я.
– Богатые у тебя клиенты, Ген. – Виталик сплюнул. – Ты им передай: во дворе камера теперь висит, у третьего подъезда. Мы с мужиками скинулись после того случая с домофоном. Пишет всё.
Вот тебе и периметр, подумал я. Ройтман бы оценил: пока я строю оборону из адвокатов и ЧОПов, двор сам собой оброс камерами, собаками и наблюдателями на первом этаже. Серпуховская система коллективной безопасности, взносы оладьями.
Барон закончил с кустами, вернулся и ткнулся лбом мне в колено. Я присел и почесал его за ухом, и он немедленно завалился на бок, подставив пузо. Хорош стратег, подумал я про себя. Меня ищет лучшая частная служба безопасности моей бывшей коноторы, ставки на моё воскрешение принимает половина таксопарков Подмосковья, а я сижу на корточках за гаражами и чешу пузо лабрадору. Найдут такого Викторова – сами первые и не поверят.
Телефон дрогнул, когда мы поворачивали к дому. Лера.
«Напоминаю: завтра смотрины. Я выучила желтки, Мартина Идена и твою тётю по фотографии. Если она спросит про Далио – скажу правду, готовься».
Я перечитал еще раз и убрал телефон. Барон тянул к подъезду, где его ждал ужин, и в этом смысле у него всё в жизни было понятно: миска, коврик, любимая женщина преклонных лет с оладьями. Я довёл его до квартиры, сдал Тамаре Ильиничне из рук в руки и честно съел два оладья под её контролем. Рубашка, по предварительным расчётам, должна была выдержать.
Из нас двоих готовиться, по-хорошему, полагалось мне. У Леры экзамен на один вечер, с билетами, которые она уже выучила.
