Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

В Дубки я въехал на закате. Солнце садилось за дальний лес, деревня стояла в косом золотом свете, пахло дымком чьей-то бани, и у колодца две соседки обсуждали что-то важное, судя по жестикуляции – международное. Бабушка встретила меня на крыльце, в наброшенном на плечи платке, и обняла так, будто я вернулся с зимовки.

– Загорел-то, загорел! Максимка, тебя хоть в кино снимай. Проходи, у меня картошка томится и огурчики новые, первые с парника.

Следующий час принадлежал ей полностью, и я отдал его с удовольствием. Мы сидели на кухне под жёлтым абажуром, я рассказывал про остров: про Розу с её соусом, про Германа Аркадьевича с его ариями, про черепаху, про светящуюся воду. Бабушка слушала, подперев щёку, ахала в правильных местах и на светящейся воде прищурилась:

– Это ж надо. Море, значит, само светит. А родители говорили, что в войну светлячков ловили и в банку – вот тебе и лампа… Магнит-то давай сюда. – Она приняла долгопята, изучила его глаза и вынесла вердикт: – Ишь, глазастый. На домового похож, у нас в сенях такой жил, по маминым рассказам. Повешу на холодильник, пусть Алису сторожит.

Между картошкой и чаем прошла сводка местных новостей: соседка кота завела, тот уже освоился и дважды приносил ей мышей на порог, Маркиз оценил – «уважает, значит», крыша стояла как новая, а у соседки помидоры, вопреки Алисиному диагнозу, пошли на поправку: совестно видать стало, стала правильно поливать.

Алиса с полочки поприветствовала меня своим ровным голосом и доложила, что за время моего отсутствия бабушка прослушала две аудиокниги и выучила прогноз погоды на неделю вперёд. Бабушка отмахнулась: «Ябеда». Быт стоял на месте прочно, как печь, и я об него грелся.

После ужина, по заведённому порядку, вышли посидеть на лавочку у калитки. Вечер был тихий, тёплый уже по-настоящему, по-летнему. Над полем за деревней висел молодой месяц, где-то у соседей позвякивало ведро, пахло сиренью, растущей вдоль забора, и остывающей за день дорогой. Бабушка сидела рядом, сложив руки на коленях, и молчала со мной вместе, она это умела лучше всех известных мне людей.

– Ну, – сказала она наконец, не поворачивая головы. – Теперь рассказывай, чего приехал среди недели. И не крути, Максимка. Ты весь ужин где-то в другом месте сидел, я же вижу: глаза сюда, а сам туда.

Скрывать от неё что-либо было занятием бессмысленным – проверено. Я рассказал в двух словах, без фамилий: у отца моего проблема. Есть человек, из бывших милицейских, большой начальник в прошлом. В девяносто седьмом он вроде как спас отцовское дело от бандитов, и отец тридцать лет живёт с чувством долга. А теперь этот человек пришёл за долгом: хочет войти в отцовский бизнес, и по всему видно – войдёт и подомнёт. Отец разрывается: отказать благодетелю не может, согласиться – значит потерять дело всей жизни.

Бабушка выслушала до конца, не перебив ни разу. Про то, какой именно это отец, она не переспросила: правду обо мне – всю, с самого дна – знала на этом свете она одна, и в её картине мира давно улеглось то, от чего у любого другого человека поехала бы крыша. Дмитрия Андреевича она заочно уважала, называла «твой инженер» и однажды сформулировала своё отношение исчерпывающе: мужик сына нашёл на старости лет, кем бы этот сын внутри ни был, – значит, Бог его наградил, а награду беречь надо.

– В девяносто седьмом, говоришь. – Она покачала головой. – Лихой год был. У нас тут тогда тоже эти ходили… быки-то эти. На рынке в Серпухове с тёти-Валиного лотка деньги брали, я помню, она плакала. И к совхозному ларьку ходили. Кабанова бригада, их все боялись.

Я сидел очень тихо: эту же кличку вчера назвал Романов – Кабан, вишнёвая девяносто девятая. Бабушкина память, цепкая, как репей, выдала её без всякого запроса.

– А милиция что? – спросил я осторожно.

– А что милиция. Милиция тогда сама у них вроде как на довольствии состояла, прости господи. – Бабушка поджала губы. – Их потом-то прижали, бандитов этих, к концу года уж, что ли… Громко было, по телевизору показывали, в газете писали. Мы радовались все. А вот кто прижал… – Она вдруг замолчала на полуслове.

Я ждал.

Бабушка сидела с полминуты неподвижно, глядя перед собой, и я почти слышал, как в её голове шуршат страницы за двадцать девять лет. Потом она вскинулась, хлопнула ладонями по коленям и поднялась с лавочки с решительностью, от которой скрипнула калитка.

– Пошли-ка в дом. Что я, в самом деле, голову ломаю, когда у меня теперь эта умница на полке живёт. Она ж всё помнит, ей положено.

В доме бабушка подошла к подоконнику, поправила платок – она всегда прихорашивалась перед разговором с Алисой, я это давно заметил и никогда не комментировал – и произнесла торжественно, как в окошко справочного бюро:

– Алиса! А напомни-ка мне, старой, а то забыла. Вот банду эту, Кабанову, что у нас в районе лютовала, – её кто накрыл-то в девяносто седьмом году?

Колонка мигнула колечком. Я стоял у печки и не дышал.

– Нашла вот что, – ровно сказала Алиса. – По материалам газетных архивов: в сентябре тысяча девятьсот девяносто седьмого года в Серпухове и Серпуховском районе сотрудниками ФСБ и СОБРа была задержана организованная преступная группа Николая Свиридова по кличке Кабан. Задержание прошло в рамках федерального дела о хищении и сбыте оружия с военных складов. Операцию готовило и проводило областное управление ФСБ. В тысяча девятьсот девяносто девятом году участники группы получили сроки от восьми до пятнадцати лет. Хотите, прочитаю подробнее?

– Прочитай заголовок той статьи, – попросил я.

– «Конец кабаньего стада: область зачистили от оружейной ОПГ», – с готовностью процитировала Алиса. – Газета «Подмосковные вести», октябрь тысяча девятьсот девяносто седьмого года. В статье отмечается, цитирую: «Операция стала полной неожиданностью в том числе для местных правоохранителей».

– Погоди, умница. – Бабушка обернулась ко мне, торжествуя: её эксперимент сошёлся с первого запуска. – Вот! ФСБ брала, федералы. Я ж помню, что не наши: наших-то милицейских тогда самих трясли, у нас участкового поменяли после этого… Макс. Ты чего застыл-то?

Я стоял у печки, и внутри у меня с тихим щелчком вставала на место последняя шестерёнка.

– Алиса, – сказал я. – А уточни, пожалуйста: местная милиция в задержании участвовала?

– В найденных публикациях указано, что операция готовилась в режиме секретности, в том числе от районных подразделений милиции, в связи с подозрениями в утечках информации. Прямых упоминаний об участии сотрудников серпуховской милиции в задержании нет.

«В том числе от районных подразделений», «в связи с подозрениями в утечках» – эти две формулировки я мысленно подчеркнул жирным. Потом попросил Алису прислать ссылки на публикации мне на телефон – бабушка при этом посмотрела на колонку с гордостью, как на внучку-отличницу, – и сел за стол, потому что стоять с таким грузом расхотелось.

Расклад складывался сам, без усилий, как складывается пасьянс, в котором долго не хватало одной карты. Заявление Романова лежит у майора Орлова три недели без движения – потому что Орлов и не думает ничего делать, а возможно, и сам поглядывает в сторону Кабановой кассы. Потом федералы, втайне от местных, разом выносят всю бригаду по своему, оружейному делу. Для Орлова это гром среди ясного неба – и готовый подарок. Остаётся дождаться, пока уляжется пыль, вызвать напуганного благодарного инженера и со значением сказать: работа у нас такая. Ни одного прямого вранья – в этом и состояло особое изящество схемы. Он просто принял чужую работу на свой счёт и положил в блокнот вечного должника. Взнос нулевой, дивиденды – тридцать лет благодарности и четверть «РомТеха» на выходе.

– Максимка. – Бабушка села напротив, и голос у неё стал тихий и ясный. – Этот милицейский начальник из твоего рассказа – он ведь чужую славу тогда себе забрал, так выходит?

– Так и выходит, бабуль.

– И отец твой тридцать лет пустому месту кланяется. – Она покачала головой, и в глазах её стояло старое крестьянское презрение к такому сорту людей – вековое, глубже любой обиды. – Знаешь, как у нас говорили? На чужом горбу в рай въехать норовит. Ты отцу-то скажи. Только, Макс… – она накрыла мою руку своей лёгкой тёплой ладонью, – ты аккуратно скажи. Человеку тридцать лет веры разом отменят – это как пол из-под ног. Подстели чего-нибудь.

Я посмотрел на неё и в который раз подумал, что все мои аналитики, стратеги и Интерфейсы вместе взятые стоят дешевле одной бабушкиной ремарки.

– Подстелю, бабуль. Обещаю.

* * *

Уснул я в ту ночь не сразу. Лежал на печи, слушал, как потрескивает остывающий дом и как за стенкой бабушка бормочет сквозь сон что-то мирное, и думал о двух вещах попеременно. Первая была деловая: как подать отцу правду, чтобы она сломала долг, а не самого отца. Вторая была моя собственная, из застарелых: Лера, самолёт, тёмное море под крылом и «расскажу, когда закончится». Манильская история закончилась вчера утром, третьим траншем. Слово, данное над тёмным морем, вступало в силу, и оттягивать его исполнение можно было неделю, месяц – но не год. Я поймал себя на странном: мне впервые хотелось, чтобы этот разговор уже случился. Устал носить, вот что. Даже у вранья во спасение есть грузоподъёмность, и моя была выбрана почти до предела.

Спал я после этого крепко и без снов. Утром бабушка накормила меня оладьями, налила в банку молока «отцу передашь, магазинное у них там разве молоко – вода крашеная» – и перекрестила в дорогу вместе с машиной.

На крыльце, уже прощаясь, бабушка задержала мою руку в своих.

– Максим. Ты когда отцу будешь его тридцать лет отменять – ты рядом сядь, плечом к плечу. Через стол такое не говорят. – Она поправила мне воротник движением, каким поправляла, ещё в детстве. – И вот ещё. Ты уж реши сам, конечно. Только человек он, судя по всему, прямой, а прямому в кривой игре одна дорога – сломаться. Ты крутить умеешь, он нет. Вот и подумай, кому какую работу.

Я ехал потом и думал, что бабушка, не выходя из Дубков, за один вечер разобрала позицию глубже, чем я за сутки. Ещё с дороги я сделал один звонок – Ройтману, без подробностей: Герман Аркадьевич, на этой неделе мне понадобится ваша голова по чувствительному семейному делу, готовьте место в графике. Ройтман ответил, что чувствительные семейные дела – его любимый жанр после нечувствительных, и пообещал среду.

К Романову я приехал к полудню, предупредив звонком. Он открыл сам, вглядываясь в моё лицо ещё с порога.

– Есть новости, – сказал я. – Где у тебя компьютер? Показывать буду.

Мы сели в его кабинете, среди полок с технической литературой, и я разложил перед ним всё, что ночью проверил сам по бабушкиным ссылкам, а утром догнал по архивам: газетные публикации девяносто седьмого и девяносто восьмых годов, заметку областной газеты об операции ФСБ, судебную хронику девяносто девятого по делу Свиридова и пару поздних краеведческих статей. Там сходились даты, фамилии следователей, названия ведомств – и стояли слова «в режиме секретности от районных подразделений» в старом интервью начальника областного управления.

Романов читал молча и долго: возвращался к началу, перечитывал, листал туда и обратно, увеличивал шрифт. Руки его лежали на столе по обе стороны клавиатуры, и я видел, как пальцы правой начинают мелко подрагивать – он заметил сам, убрал руку на колено.

– Сентябрь, – сказал он наконец глухо. – Заявление я подавал в августе, числа двадцатого. А в конце сентября их взяли. Всё сходится по датам… – Он откинулся и посмотрел в потолок. – Он же ничего не сделал, Гена. Вообще ничего. Он мою бумагу в стол положил и ждал. А потом чужую работу мне продал за вечный долг.

– Похоже на то. Доказательств его бездействия у нас нет и не будет, но картина по открытым источникам однозначная: группировку взяли федералы, по своему делу, втайне от местной милиции. Твой майор узнал о задержании из сводки, как все.

– Тридцать лет. – Романов произнёс это ровно, по слогам, как читают показания прибора, в которые отказываются верить. – Я тридцать лет считал себя его должником. Я за него тосты поднимал, Гена. Про себя, но поднимал. Тамаре сколько раз говорил: не наговаривай на человека, он мне дело спас… – Он потёр лицо ладонями, сверху вниз, как смывают. – А она всё видела.

Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. Сапфировая толща ходила теперь крутыми волнами, и сквозь неё пробивался новый цвет – тёмно-красный густой гнев, какого я в этом спокойном человеке не видел ни разу. Гнев мне был понятен и даже полезен: он выжигал из отца тридцатилетнюю вину быстрее любых моих аргументов.

– Ладно. – Он повернулся. – Что делать будем? Теперь-то я ему точно ничего не должен. Позвоню и откажу, всё, вопрос закрыт.

– Можно и так, – сказал я. – А можно иначе. Сядь, Дмитрий. Расскажу, что я думаю.

И я рассказал. Излагал я минут пятнадцать, по-инженерному, зная аудиторию: без эмоций, по блокам, с рисками и контрмерами по каждому блоку. Романов слушал так, как слушал, наверное, защиту чужих проектов, – весь внимание, карандаш в руке, на листе сами собой появлялись квадратики и стрелки.

Орлову нужен «РомТех» целиком, заём и тендеры – упаковка. Ему нужна чистая компания с историей, именем, допусками и репутацией – входной билет в промышленную экологию, куда он собрался перекладывать деньги. Прямой отказ он съест и зайдёт с другой стороны – через банк, заказчиков, проверки, аренду: инструментов у него много, и все грязные. А вот чего он не ждёт – что его собственную схему развернут против него. Он считает Романова наивным должником? Прекрасно. Пусть должник согласится на переговоры. Сами переговоры при этом идут долго, вязко, скучно, с юристами, и в каждом раунде условия будут чуть-чуть сдвигаться в нашу пользу – Орлов стерпит, он вложился в эту партию временем и самолюбием. Заём возьмём, но структурируем так, что он не даст ему рычага и не потребует залога. Тендеры – пожалуйста, но через отдельное юрлицо, где его административный ресурс работает на нас, а рисков для «РомТеха» ноль. А когда он потянется за долей – на столе окажется папка: газетные архивы, судебная хроника, даты, фамилии. И тихий вопрос: Вадим Сергеевич, а что именно вы сделали в сентябре девяносто седьмого? Вопрос без всякого суда, для его личной картотеки. Человек, который тридцать лет надеялся на фальшивый долг, больше всего на свете боится, что об этом узнают те, кто его боится. Репутация – его оборотный капитал. Вот за неё и возьмём.

Про папку я говорил отдельно и медленно, потому что папка была сердцем схемы. Собрать её следовало безупречно: исключительно открытые источники, копии с пометками, где лежат оригиналы, и нотариально заверенная опись у Ройтмана – на случай, если Орлов решит, что проблема исчезает вместе с носителем. Показывать – без свидетелей, без записи, вторым экземпляром, из рук не выпуская. И без единого слова угрозы: пусть сам достроит. Люди его профессии достраивают быстро.

– Подмять его, – закончил я. – Его же методом. Когда-то он вошёл в твою жизнь на чужой заслуге; теперь его собственная ложь откроет нам дверь в его планы. И дальше он работает на «РомТех», сам того не понимая, пока нам это выгодно.

Романов слушал меня, не перебивая, и лицо его по ходу рассказа менялось: сначала на нём проступил узнаваемый инженерный азарт – красивая схема, всё сходится. Потом, ближе к финалу, азарт стал гаснуть, и на его место поднялось другое. Он молчал с минуту после того, как я закончил. Потом сказал – негромко и твёрдо:

– Нет.

– Что именно нет?

– Так – нет. – Он сел напротив меня, и сапфир его выровнялся в плотную, непрошибаемую гладь. – Кинуть кидалу я могу, Гена. Отказать ему, судиться с ним, воевать через юристов, в глаза ему сказать, что он врун и вор, – могу и, пожалуй, теперь должен. Но то, что ты рисуешь… Это ж мне надо будет год, два жать ему руку. Улыбаться. Сидеть с ним за столом, зная всё, и играть дурачка-должника. Врать каждым словом, каждым рукопожатием, каждым чаем, каждым «рад видеть, Вадим Сергеевич». – Он покачал головой. – Кидать – это одно, сынок. А вот так, врать в глаза месяцами – это другое ремесло. Я ему не обучен и обучаться не хочу. Я так не смогу жить, понимаешь? Я себя за завтраком видеть перестану.

– Пойми меня правильно. – Он подался вперёд, и голос его смягчился. – Схема твоя красивая. Страшно красивая, я таких и в девяностые не видел, а я много чего видел. И я тебе за неё благодарен, честно. Ты за сутки сделал для меня больше, чем… – он махнул рукой, не договорив. – Но исполнять её должен человек с другим устройством. У меня внутри токарный станок, Гена: я по прямой работаю. Начну крутить твои кривые – запорю деталь и руку себе отхвачу.

Слово «сынок» он сказал в середине этой речи, – и, кажется, сам не заметил. А я сидел напротив, смотрел в его упрямые глаза и молчал, потому что возразить мне было нечем, а согласиться я не мог.

Он был прав в своём мире, где враньё – это ремесло, которому порядочный человек не обучен. И он даже не догадывался, что его собственный сын живёт в этом ремесле безвылазно: школьный английский для любимой женщины, ютуб на все неудобные вопросы, чужое имя для всего остального мира – и считает это ценой выживания. Упрёк, которого Дмитрий Андреевич не произносил и не мыслил, всё равно попал в меня целиком, как попадает рикошет.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда слушай поправку к схеме. Ты работаешь по прямой: производство, тендеры, юристы, всё честно и в открытую, как ты умеешь. А кривые беру на себя я. Переговоры с ним веду я – как твой представитель по развитию, как представишь меня – тут тебе решать, но помощники в бизнесе никого не удивляют. Улыбаться, жать руку и играть в долгую с Вадимом Сергеевичем буду я, у меня к этому ремеслу, так вышло, есть способности. Тебе останется одно: не мешать и не проговориться.

Романов смотрел на меня долго. В сапфире шла борьба, которую я видел до последнего оттенка: облегчение – потому что предложенное снимало с него самое непосильное, и стыд – ровно потому же. И поверх всего этого поднималась отцовская тревога, старая, как мир: во что я втягиваю своего обретенного сына.

– А ты, значит, сможешь, – сказал он тихо. – Год смотреть в глаза и врать.

– Смогу.

– Вот это меня и пугает, Гена. Не Орлов. – Он сцепил пальцы. – Откуда в тебе это умение, я не спрашиваю, у нас уговор. Но я не хочу, чтобы ты за мой цех платил такую цену. Совесть – она как ресурс двигателя: не восстанавливается, только вырабатывается.

– Дмитрий, – начал я. – Моя цена…

Договорить мне не дал телефон.

Он зазвонил на столе между нами – старомодным громким звонком, от которого мы оба вздрогнули. Романов взял аппарат, посмотрел на экран и поднял на меня глаза. Лицо его изменилось.

На экране стояло: «Орлов В. С.».

Пара дней истекала только завтра. Этот человек и здесь пришёл на день раньше срока.

Телефон звонил и звонил, и звук его заполнял кабинет, как вода. Романов держал трубку на ладони и смотрел на меня, и в глазах его был вопрос, а времени на ответ оставалось пару гудков.

Я кивнул на телефон.

– Возьми, – сказал я тихо. – Ничего не решай, ни на что не соглашайся, слушай и обещай подумать. И, Дмитрий… – я поймал его взгляд и держал. – Улыбайся голосом.

Глава 8

Телефон дозванивал третий гудок, когда Романов поднёс трубку к уху.

– Слушаю, Вадим Сергеевич.

Голос вышел почти ровный. Выше обычного на четверть тона, и эту четверть услышал бы либо родной человек, либо тот, кто видит собеседника целиком. Я подходил по обеим статьям сразу.

Орлова слышно не было. Трубку отец прижимал плотно, по-стариковски, и до меня долетал только глухой рокот, похожий на работу дизеля за стеной. Зато самого Романова я видел без помех. Сапфировая толща, которая за наш разговор успела улечься, снова пошла мутными слоями. По верхнему краю тянулась тонкая серая нитка, и Интерфейс подвесил над ней тег, не дожидаясь запроса: «СТРАХ ОШИБИТЬСЯ».

Я придвинул к себе его рабочий блокнот, выдернул из стакана карандаш и написал крупно, печатными буквами: «ДЫШИ. ТЫ ЗАНЯТ. ОН ПОДОЖДЁТ».

Романов скосил глаза на лист и медленно выдохнул.

– Да, Вадим Сергеевич, обдумываю. Вопрос серьёзный, наскоком такие не решаются… Интерес есть, как не быть. Просто у меня тендер горит, комиссия на носу, сижу в бумагах по самые уши.

Пауза. Дизель за стеной зарокотал с вопросительной интонацией.

«ЮРИСТЫ», – дописал я ниже.

– Ну и с юристами советуюсь, само собой. В моём возрасте без юриста можно только чай заваривать, и то не всякий.

Он усмехнулся в трубку, и усмешка получилась почти живая. Дальше отец слушал. Слушал долго, кивая пустой комнате, и по сапфиру поплыла свежая муть. Я понял без слов: Орлов предлагал встретиться. Скоро. Судя по темпу рокота – завтра.

«ВТОРНИК. РАНЬШЕ НИКАК», – карандаш скрипнул, я чуть не поставил восклицательный знак и стёр его в зародыше. Восклицательные знаки в переговорах выдают слабую позицию.

– Давайте так, Вадим Сергеевич. Вторник. Ко вторнику я и бумаги разгребу, и юристов дослушаю. Разговор-то у нас намечается не на пять минут, верно?.. Вот. А в понедельник я вам наберу, сверим место и время.

Рокот в трубке потеплел. Даже сквозь корпус телефона я почти различал интонацию радушного капкана.

– И вам всего доброго. Спасибо, что позвонили.

Романов положил телефон на стол экраном вниз и отодвинул от себя на полметра, как отодвигают тарелку с несвежим салатом. Потом провёл ладонью по лбу. Ладонь заблестела.

– Всё. – Он посмотрел на меня снизу вверх и в этом взгляде читался школьник у доски. – Гена, я на защите диплома так не потел. А там комиссия была семь человек, и все злые.

– Ты отработал хорошо. – Я забрал блокнот и вырвал исписанный лист. – Слушал, обещал подумать, ничего не решил. По учебнику.

– Я под конец чуть не ляпнул «спасибо за доверие». Рефлекс, понимаешь. Тридцать лет рефлексу.

– Заметил. У тебя на прощании голос дрогнул. – Я мелко порвал лист и выбросил его в урну. Бумажки с моим почерком в чужих кабинетах оставаться не должны. Даже в отцовских, потому что отцовский кабинет через неделю может оказаться проходным двором. – Ничего страшного. Рефлексы переучиваются. У меня один механик раньше на любой спор тянулся к монтировке, теперь тянется к калькулятору. Прогресс на лицо.

Шутка была средняя, но Романов хмыкнул, и муть в сапфире пошла на убыль. Полынь у меня на языке ослабла до дальнего послевкусия.

– Объясни мне одну вещь. – Он поднялся, прошёл к окну, отдёрнул жалюзи. Внизу по Профсоюзной тянулась вечерняя пробка. – Он ведь сам сказал: пара дней. Сам! И звонит через день. Это что, склероз у полковника?

– Это приём. Старый, простой и рабочий. Даёшь человеку срок, а потом приходишь раньше. Человек не готов, план у него сбит, домашние заготовки не дописаны. И он начинает торопиться. А торопливый собеседник соглашается на то, на что спокойный никогда бы не подписался. – Я пожал плечами. – Я видел, как этим приёмом ломают контракты на десятки миллионов. Дешёвый фокус, между прочим. Работает только на тех, кто играет один. – Сказал и осекся, но, похоже, Дмитрий не придал этому тонкому моменту особого внимания.

– А я не один. – Романов произнёс это ровно, без вопроса, и у самого дна сапфира шевельнулось тёплое, янтарное. Он помолчал и добавил другим тоном, уже деловым: – Ладно, стратег. Рассказывай, как мы этот вторник строим.

* * *

Строили мы его минут сорок.

Сначала рамка. Представление простое: Геннадий – давний знакомый, помогает по развитию, дела ведём не первый год. Слово «консультант» допустимо, слово «помощник» лучше: оно скучнее звучит и меньше весит. На вопрос, откуда я взялся, ответ один, короткий: давно дружим, я ему доверяю. Чем короче ответ, тем меньше в нём зацепок.

– А если он копнёт? – Романов записывал в блокнот своим инженерным почерком, ровным, как чертёжный шрифт. – Где познакомились, когда, при каких обстоятельствах. Он же дотошный.

– Копнёт обязательно. Уже копает, я думаю, прямо сейчас. Поэтому запомни главное правило вторника: ты никому ничего не объясняешь. Ты сообщаешь. Объяснения – жанр подчинённых, а ты владелец. Владелец говорит «так сложилось» и предлагает чаю.

– «Так сложилось». – Он попробовал фразу на изгиб, как пробуют проволоку. – Слушай, это же почти хамство.

– Это дистанция. Вежливая, без единого грубого слова. Люди его профессии такой язык понимают лучше русского.

Мы прогнали сцену дважды. На первом прогоне Романов завёл старую песню: «Понимаете, Вадим Сергеевич, я уже не в том возрасте, чтобы всё успевать, вот и приходится…» Я поднял руку.

– Стоп. Услышь себя. Ты сейчас извинялся за собственную фирму.

– Разве?

– «Приходится» – слово-извинение. Убираем. Скажи то же самое как факт: «Я разделил обязанности. Развитием этого направления сейчас занимается Геннадий». И пауза. Пауза – твой лучший юрист: работает бесплатно и никогда не проговаривается.

Второй прогон вышел лучше. Фразу про разделение обязанностей отец произнёс так, будто зачитывал параметры станка, и я мысленно поставил ему четвёрку. До пятёрки не хватало равнодушия в глазах, но равнодушие за один вечер не ставится, его годами наживают.

Пока он записывал, я разглядывал собственные заметки на полях памяти. Аналитик внутри уже завёл на Орлова полноценное досье и теперь листал его туда-сюда. Дано: бывший полковник, который тридцать лет живёт на проценты с чужой заслуги. Вывод первый: человек терпеливый, умеет ждать десятилетиями, значит, торопить его бессмысленно и опасно. Вывод второй: человек тщеславный, иначе не стал бы записывать в должники инженера с двенадцатью работягами, когда вокруг ходили добычи пожирнее. Тщеславие – это рычаг. Вывод третий, главный: он ни разу не соврал напрямую. «Работа у нас такая» – формально чистая фраза. Люди, которые так строят ложь, дорожат формальной чистотой больше, чем сутью, и ломаются ровно в тот момент, когда формальную чистоту у них отнимают. Папка с архивами девяносто седьмого года ударит именно туда.

– О чём задумался? – Романов оторвался от блокнота.

– О том, что твой Вадим Сергеевич за всю историю с Кабаном не произнёс ни одного лживого слова. Виртуоз. Врать без вранья – это, знаешь, отдельная квалификация.

– Утешил, спасибо. – Он покачал головой. – И вот с этим виртуозом ты собираешься за столом сидеть.

– Собираюсь. У виртуозов есть слабое место: они уверены, что в зале нет музыкантов. И последнее. – Я поднялся. – Во вторник заеду за тобой к десяти. До того – Орлову ни звонка, даже вежливого. Инициатива теперь наша, пусть полежит у нас. Трогать её не надо.

– А если он опять позвонит сам? Раньше вторника?

– Тогда ты знаешь, что делать. Улыбайся голосом. У тебя уже прилично выходит.

Уже в дверях я вспомнил про пакет, который возил с собой от самых Дубков. Пришлось вернуться к столу.

– Держи. Тебе передача.

Романов заглянул внутрь и вытащил трёхлитровую банку. Молоко за дорогу отстоялось, сверху лежал желтоватый палец сливок.

– Это что?

– Молоко. Настоящее, утреннее, из-под коровы по имени Зорька. От очень хорошей женщины. Она считает, что магазинное молоко – крашеная вода, а мужику в возрасте нужен кальций.

Он рассмеялся – первый раз за вечер по-настоящему – и проводил меня до лифта. Прощальное рукопожатие отдало на языке мёдом с горчинкой. Вкус человека, который боится и всё равно идёт.

* * *

На Профсоюзной вечерело. Я вырулил со двора «РомТеха», глянул на часы – начало седьмого – и по старой обязанности включил агрегатор. До Лериного посёлка час дороги, и ехать его пустым было бы расточительством сразу по двум статьям: по деньгам и по должностной инструкции, которую мне выкатила собственная голова. Способность требовала пассажиров, как двигатель требует масла. Проверять, что будет на сухом картере, я не собирался.

Заказ прилетел через минуту и лёг по маршруту почти идеально: от метро до Южного Бутова. У бордюра переминался парень лет девятнадцати с гитарным чехлом за спиной. Чехол был старый, с латкой на боку, зато ремень новенький, широкий.

Он сел, пристроил гитару между колен, буркнул «здрасте» и уставился в окно. Интерфейс развернул картинку сам: золотые искры азарта плясали поверх зеленоватой каши, и каша эта побулькивала. Вкус на языке стоял двойной – шампанское пополам с металлом. Тег висел честный: «ПАНИКА. ПРЕДСТАРТОВАЯ».

Половину Профсоюзной парень молчал и дёргал собачку молнии на чехле. Туда-сюда, туда-сюда. На третьем километре я не выдержал.

– На концерт?

– Заметно, да? – Он покосился на меня в зеркало.

– Гитара выдаёт. Играешь или слушать едешь?

– Играю. – Собачка молнии замерла. – Первый раз за деньги. Ну, как за деньги… бар платит, если люди досидят до конца. Такая у них система мотивации.

– Жёстко. А люди – свои придут или чужие?

– В том и беда, что чужие. Своим я уже сто раз играл, свои хлопают из вежливости. А тут сидят незнакомые, пиво пьют, им вообще на меня… – Он оборвал сам себя и опять взялся за молнию.

Я вспомнил зал «Ленкома», семьсот эмоциональных фонов и себя, выжатого досуха. Потом вспомнил другое: как эти семьсот фонов полыхнули единым золотом на «Я тебя никогда не забуду». Толпа умеет давить. Она же умеет нести.

– Открою тебе штуку, которую понял на своей шкуре. – Я перестроился в правый ряд, чтобы не отвлекаться. – Зал хочет, чтобы у тебя получилось. Всегда. Люди пришли радоваться, у них вечер пятницы, пиво и надежда на хорошую музыку. Они болеют за тебя по умолчанию, понимаешь? Провалы им неинтересны, провал портит всем вечер. Так что там, в баре, сидит не комиссия. Там сидят твои болельщики, которые об этом пока не знают.

Парень думал. Зелёная каша булькала медленнее.

– А если рук не будет? Ну, тряска эта. У меня на прогонах пальцы дубеют.

– Первой ставь песню, которую можешь сыграть со сна, в темноте и в варежках. Не самую эффектную. Самую вбитую в пальцы. Руки согреются на знакомом, а голова тем временем поймёт, что никто не умер, и отпустит.

– Со сна и в варежках… – Он хмыкнул. – Есть такая. Я её года три играю, уже видеть не могу.

– Вот она и откроет. Заодно проверишь: если зал живой на заезженной вещи, значит, дальше можно всё.

Остаток дороги он расспрашивал, где я играю сам. Пришлось честно ответить, что пою в бане, аккомпанирует пар. У подъезда бара – вывеска мигала через букву – парень расплатился, вылез, потом наклонился к окну.

– А вы точно таксист?

– Я диагност, – сказал я. – Иди. Болельщики ждут.

Золото в его ауре к этому моменту стояло ровно, зелень ушла на дно. Заказ получился из лёгких, из тех, что по руке: способность взяла своё и даже не выставила счёта. Голова осталась ясная. Я развернулся на Бутовской развязке и поехал к Лере.