Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Мы с Палычем стояли у края котлована и смотрели, как первый миксер задирает лоток и бетон тяжёлой серой лентой ползёт в опалубку. Рабочий вёл по нему глубинным вибратором, и поверхность вздрагивала, оседала, выравниваясь.

– Марку проверял? – спросил Палыч, не поворачивая головы.

– Триста пятьдесят, с паспортом. Накладную сфотографировал, конус мерили при мне.

– Молодец. – Он помолчал. – А зазор между арматурой и опалубкой мерил? Защитный слой?

– Прораб мерил.

– Прораб. – Палыч извлёк из кармана складную рулетку, крякнул и полез к опалубке. Бригада посторонилась: за три дня они уже усвоили, что этого пенсионера проще пропустить, чем переспорить. Вернулся он удовлетворённый. – Сорок два миллиметра. Жить можно. Я на «Металлисте» за тридцать пять премии снимал, между прочим. Защитный слой – это как совесть: снаружи не видно, а держится всё на нём.

Бетон шёл, миксер урчал, и я поймал момент, ради которого, наверное, и стоило всё затевать. В прошлой жизни я открывал производства с оркестрами. Красные ленты, губернаторы с ножницами, фуршет на триста персон, пресс-релизы на четырёх языках. Ни на одном из тех открытий у меня не перехватывало горло. А тут – серая лента бетона, четыре мужика в заляпанных робах, Палыч с рулеткой, и горло перехватило, да так, что пришлось откашляться и сделать вид, что пыль.

Разница была простая и объяснялась без интерфейса. Те заводы строил капитал, нанявший меня следить за собой. Этот ангар строили десять биткоинов, вдова с сосцесятми, пацан с пеногенератором и монтировка, подброшенная в небо. Здесь всё было моё, вплоть до защитного слоя.

* * *

На Ворошилова я приехал в девятом часу, и двор встретил меня так, будто я и не уезжал: тополя, лавочка, чей-то велосипед у первого подъезда. Моё отсутствие уместилось у двора в одно пожатие плеч.

В подъезде, на первом же пролёте, щёлкнул замок сто третьей квартиры. Тамара Ильинична обладала слухом пограничника: своих она распознавала по шагам через дверь.

– Геночка! – Дверь распахнулась, и следом из неё вылетело тридцать килограммов ликования. Барон встал передними лапами мне на грудь, едва не снеся с лестницы, и принялся вылизывать всё, до чего дотягивался: подбородок, ухо, воротник. Интерфейс погас разом, как выключенный, и в наступившей блаженной тишине остались только собачье дыхание и стук хвоста по перилам. – Барон! Фу! Совсем одичал без тебя… Ну-ка дай на человека посмотреть.

Она отодвинула пса и оглядела меня с ног до головы.

– Загорел-то как! То-то я смотрю. Виталик говорил, ты в отпуске был, а я думаю: что за отпуск такой длинный. Хорошо отдохнул?

– Хорошо отдохнул, Тамара Ильинична. Море, солнце. Вот, вернулся.

– И правильно, что вернулся. Дом без хозяина скучает, я всегда говорила. – Она поджала губы, и я увидел, как за её спиной в прихожей аккуратной стопкой лежат газеты – мои, из моего ящика, забранные и сложенные по датам. – Почту твою я прибрала, а то торчит из ящика, только жуликов дразнить. Заберёшь потом. Ты ужинал? У меня котлеты.

– Ужинал, честное слово. – Котлетный вопрос в этом подъезде был вопросом силы, и держаться следовало твёрдо. – Спасибо вам. За почту, за всё.

– Да что там. – Она махнула рукой. – Береги себя, Гена.

Я потрепал Барона за ухом – пёс зажмурился и привалился к моей ноге всем весом, – и поднялся на свой третий.

Квартира открылась знакомо, с двойным поворотом тугого замка. Я щёлкнул выключателем и постоял в прихожей. Всё стояло на местах: диван с пружиной, накрытый топпером, телевизор с пультом в полиэтилене, кактус на подоконнике – живой, разумеется, и, кажется, даже подросший назло обстоятельствам. Пахло нежилым: пылью и старыми обоями.

И было пусто.

Пусто оказалось не в квартире – в квартире-то как раз всё было, – пусто оказалось в самом воздухе. Я прошёл на кухню, сел за стол с клеёнкой в подсолнухах и понял, чего не хватает. Не хватало чужих шагов за стеной комнаты. Чайника, поставленного не мной. Голоса, который из другого угла дома спрашивает, буду ли я ужинать, и не дослушивает ответ. Время у Леры перекалибровало мне норму тишины: моя собственная, холостяцкая обжитая тишина стала мне велика, как чужая куртка.

Я хмыкнул. Дожил, Викторов: получил обратно дом и первым делом заскучал по шуму.

Ноутбук лежал там, где я его оставил, в ящике под телевизором. Я забрал его, вернулся на кухню, и тут телефон ожил. Романов. Голос у него был собранный, с новой, незнакомой мне деловой пружиной.

– Гена, докладываю. Сегодня звонил Вадим Сергеевич. Сам, до понедельника не дотерпел. Я, как учили: улыбался голосом, ничего не решал.

– Так. И что место?

– Настаивает у себя. В офисе, вторник, одиннадцать утра. Формулировка такая: «посидим по-домашнему, без протокола, чего нам по ресторанам казёнщину разводить». Я сказал, что подумаю и переберу график. Правильно?

– Правильно. – Я подошёл с телефоном к окну. Во дворе зажигались окна, у соседнего подъезда кто-то возился с багажником. – По-домашнему, значит. Его стены, его чай, его секретарша с папочкой. Ладно. Пусть будет его поле, нам даже полезно: хозяин на своём поле расслабляется. Но мы забираем себе две вещи. Первое – время: подтверждай одиннадцать, а в двенадцать тридцать у тебя встреча с заказчиком, железная, перенести нельзя. Полтора часа – потолок. Длинные посиделки играют на него, короткие на нас.

– А второе?

– Второе – состав. Скажи так: «Со мной будет Геннадий, он ведёт у меня развитие». Не спрашивай разрешения, сообщай. Если начнёт возражать – значит, нервничает, и это мы тоже запомним.

– Понял. Время и состав. – Было слышно, как он записывает. – Гена, я вот что ещё… Я тут полдня репетировал перед зеркалом «так сложилось». Знаешь, что я тебе скажу? Отвратительное занятие. Чувствую себя артистом погорелого театра.

– Все чувствуют. Потом привыкают и просят гонорар. До вторника – никаких контактов с ним, если сам позвонит – ты в цеху, перезвонишь. И это, Дмитрий… Тамара Андреевна завтра приезжает?

– Приезжает, утренним. К обеду ждём. Она, предупреждаю честно, будет тебя изучать. Ты для неё пока «этот внезапный племянник», а Тамара у нас дама следственных методов. Сорок лет в библиотеке, читателей насквозь видит.

– Переживу. К двум буду. Пирог брать?

– Ничего не бери. Тамара везёт свой, воронежский, и любую конкуренцию воспримет как вызов. Ты, главное, ешь много и хвали конкретно. Общих слов она не признаёт.

Мы попрощались, и я ещё постоял у окна. Потом посмотрел на ноутбук, на пустую кухню, на кактус. Решение сложилось само, без совещаний: ночевать я поеду к Лере. Дом никуда не денется, дом теперь снова мой, можно возвращаться сюда хоть каждый день. А вот засыпать под её дыхание я за это время навострился так основательно, что отучаться в первый же вечер было незачем. Да и не хотелось.

Я сунул ноутбук под мышку, полил кактус, запер квартиру и спустился во двор. У подъезда, под фонарём, курил Виталик – засёк меня ещё из окна, надо полагать, потому что стоял он с видом дежурного по КПП.

– О. – Он выпустил дым в сторону. – Вернулся, отпускник.

– Вернулся. Слушай, я тебе так и не сказал по-человечески. – Я остановился. – Спасибо. За всё, что ты тут без меня… разруливал. Я помню.

– Да брось. – Виталик пожал плечами, но по тому, как дрогнула у него бровь, я понял: услышано и зачтено. Он кивнул на ноутбук у меня под мышкой, потом на мою машину. – Погоди. Ты ж только приехал. И опять намылился?

– Опять намылился.

– Ясно. – Он затянулся, посмотрел на меня сквозь дым и хмыкнул. – Раз уже сам тут, среди ночи, с ноутом, и рожа довольная – значит, наладилось у тебя всё?

Я подумал про снятую ориентировку, про подписанную ведомость, про бетон в опалубке и про дом, в котором стало пусто без одной конкретной женщины.

– Наверное, – сказал я.

И поехал туда, где не было пусто.

Глава 12

Дверь мне открыл Романов, и по его лицу я сразу понял две вещи: обед готов, а хозяин квартиры с утра получил столько ценных указаний, сколько не получал за весь прошлый квартал.

– Проходи. – Он понизил голос до заговорщицкого. – Она с семи утра на ногах. Переставила у меня посуду в шкафах, отчитала за холостяцкий холодильник и перегладила все полотенца. Я, Гена, шестьдесят семь лет живу и до сегодняшнего дня не знал, что полотенца бывают поглажены неправильно.

– Слышу всё! – донеслось из кухни. – У тебя, Дима, не полотенца были, а компресс! Веди гостя, чего вы там шепчетесь, как двоечники за партой.

Квартира у Романова была инженерная до мозга костей: книжные полки с технической литературой, чертёжная лампа над столом, на стене – застеклённая схема какого-то вентиляционного узла, повешенная там, где у обычных людей висят пейзажи. Сегодня по этому мужскому порядку прошлась другая рука: на столе лежала скатерть, у окна стояли вымытые до скрипа стаканы, и пахло сдобой так, что желудок у меня подал голос без разрешения.

Тамара Андреевна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем – поглаженным, надо полагать, правильно. Невысокая, сухая, с короткой седой стрижкой и глазами того же романовского разбора: серыми, внимательными и глубоко посаженными. Секунды три она рассматривала меня в упор, без всякого стеснения, как рассматривают возвращённую с задержкой книгу: нет ли повреждений.

– Так, – сказала она наконец. – Ну-ка, повернись к свету.

Я повернулся. Чувствовал я себя при этом призывником на комиссии, но подчинился без звука: интуиция подсказывала, что сопротивление удлинит процедуру.

– Носы у нас, Романовых, штучные. – Тамара Андреевна удовлетворённо кивнула сама себе. – Горбинка, и посажена косо. У деда такая была, у Димки такая, теперь вот у тебя. Подделать нельзя, по наследству только. Здравствуй, Геннадий.

– Здравствуйте, Тамара Андреевна.

– Руку не жми, я тебе не начальник. – Она вдруг шагнула ближе и обняла меня, коротко и крепко, по-деревенски. От неё пахло ванилью и сдобой, а аура у неё оказалась тёплой охрой с перечной искрой по краю – цвет старого варенья из рябины, и вкус на языке встал точно такой же: сладко, терпко и с горчинкой. – Вот так. А теперь мыть руки и за стол. Пирог остывает, а остывший пирог – это уже документ, а не пирог.

* * *

Допрос начался с борща и вёлся по всем правилам следственного искусства: издалека, доброжелательно и с перекрёстной проверкой показаний.

– Значит, автосервис у тебя. – Тамара Андреевна подложила мне сметаны, не спрашивая. – И как называется?

– «Диагност».

– Знаю, читала. Это ведь Настя моя тебя нашла, между прочим. Дочка. Она мне статью переслала из вашей серпуховской газеты, а я Диме. Смотрю на фотографию и думаю: батюшки, нос-то, нос. – Она прищурилась. – А до сервиса чем занимался?

– Таксовал. И сейчас таксую понемногу.

– Понемногу. – Она попробовала слово на зуб. – А жена есть?

– Тамара! – Романов страдальчески звякнул ложкой.

– А что я такого спросила? Я анкетные данные уточняю. – Она даже не повернула головы. – Есть?

– Есть женщина, – сказал я. – Валерия. Мы вместе.

– Официально?

– Пока нет.

– «Пока» – это хорошее слово, оно с планами. – Тамара Андреевна кивнула, занося ответ в невидимый формуляр. – Дальше. Читаешь чего-нибудь? Или вы, шофёры, только рулите?

Вопрос был с двойным дном, я почуял это раньше, чем додумал. Столько лет работы в библиотеке – это калибровка людей по читательскому билету. Наврать «читаю» и поплыть на первом же уточнении было бы провалом. Сказать «нет» – тоже проигрыш, только другой масти.

– За рулём много слушаю. Аудиокниги. Глазами читать некогда, честно скажу.

– И что слушал последнее?

– «Мартина Идена» переслушивал.

Ложка Тамары Андреевны замерла над тарелкой. Взгляд сделался профессиональным, острым, как нож для разрезания страниц.

– Интересный выбор для шофёра.

– Так там пусть и не про шофёрскую жизнь, но схожесть есть, – сказал я как можно проще. – Мужик пахал, учился, наверх выбился, а наверху оказалось холодно и никого. Я, когда первый раз слушал, полдороги проехал мимо своего поворота.

На языке у меня в этот момент вертелось совсем другое: что в оригинале финальная глава звучит суше и оттого страшнее и что перевод тридцать восьмого года честнее позднейших. Мартина Идена я когда-то читал по-английски, в самолётах, и обсуждал его с одним оксфордским профессором за коньяком. Всё это богатство пришлось проглотить целиком и заесть борщом. Скучным, Викторов. Скучным и простым.

– Мимо поворота, значит. – Тамара Андреевна помолчала, и перечная искра в её охре разгорелась. Потом она повернулась к брату. – Дима. А он у тебя не так прост, как одет.

– Я ему то же самое говорю, – с ноткой гордости отозвался Романов. – Постоянно.

– Ладно. – Она вернулась к борщу. – Не так прост – это не диагноз, это свойство. У меня читатель один был, тракторист, так он Монтеня в очередь заказывал. Сорок лет наблюдаю: по одёжке у нас встречают только те, кому по уму проводить нечем.

Я ел борщ и думал, что с этой женщиной надо держать ухо востро круглосуточно. Ройтман со своей методичкой не встречал воронежских библиотекарей.

– А родня у тебя есть, Геннадий? По маминой линии?

– Бабушка. В десятом колене. – Тут пришлось слегка соврать. – В деревне под Тулой живёт, в Дубках.

– Погоди. – Тамара Андреевна оживилась. – Это которая молоко Диме передала? Он мне все уши прожужжал: «настоящее, с Зорьки». Банку я, между прочим, уже вымыла и велела ему положить туда чего-нибудь достойного. Пустую банку возвращать – это к разрыву отношений, у нас в Воронеже за такое из дома можно вылететь.

– У нас в Дубках та же уголовная статья, – подтвердил я. – Бабушка предупредила слово в слово.

– Потому что правила общие, где Воронеж, где Тула – неважно. – Она удовлетворённо кивнула, и я сообразил, что две женщины, ни разу не видевшие друг друга, только что обменялись верительными грамотами через трёхлитровую банку. Дипломатия старой школы работала без интернета и без сбоев.

Дальше меня прогнали по Серпухову, по мойке, по Толяну – на слове «начальник производства» Тамара Андреевна одобрительно хмыкнула: «Правильно. Людей надо называть тем, что они делают, а платить за то, что они есть». Потом четверть часа рассказывала про свою библиотеку: как в девяностые топили печку списанными газетами и спасали фонд от сырости, как возила книги в сельский филиал на попутках и как нынешние читатели берут «полистать» электронно, а плакать приходят по-прежнему в читальный зал, в бумажную тишину. Слушать её было легко и весело, и я поймал себя на том, что расслабился по-настоящему, без техники безопасности. С этой роднёй следовало быть начеку даже в хорошем: расслабленного человека она читала ещё быстрее собранного.

* * *

Пирог внесли на отдельной доске, торжественно, как знамя части. Он был высокий, с плетёной решёткой поверху, и по кухне от него шла волна яблочного духа с чем-то тёмным, винным на дне.

– Яблоко и чернослив, – объявила Тамара Андреевна. – Рецепт бабки нашей с Димой, Прасковьи. Тесто ставится с вечера, и не дай бог торопить.

Я вспомнил две полученные инструкции – бабушкину школу и Лерину консультацию, – дождался, пока прожую первый кусок по-настоящему, и сказал то, что думал, а думал я в этот момент исключительно о пироге:

– Тесто на сливочном масле и, похоже, на желтках, поэтому мякиш жёлтый и тяжёлый, в хорошем смысле. Чернослив вымочен… в чём-то креплёном?

За столом стало тихо. Романов замер с чашкой на весу и смотрел на сестру с азартом болельщика.

– В кагоре, – медленно сказала Тамара Андреевна. – Чернослив в кагоре, сутки. Дима. Он у тебя точно шофёр?

– Он у меня диагност, – с гордостью ответил Романов.

– Вижу. – Она отрезала мне второй кусок, шире первого ровно вдвое, и это была высшая награда, доступная в её системе поощрений. – Ешь. Диагностам положено усиленное питание.

За вторым куском разговор свернул на старые времена, и я слушал, стараясь запоминать всё: как они с братом росли в Калуге, как Дима паял приёмники и спалил бабкин сарай «в научных целях», как она уехала по распределению в Воронеж и осталась там на всю жизнь. Романов при сестре менялся на глазах: молодел, размахивал руками, перебивал. Сапфировая его глубина стояла спокойная, прогретая до самого дна, и поверх неё плясали золотые блики.

А потом случилось то, ради чего, как я понял позже, Тамара Андреевна и затевала весь этот обед. Она отставила чашку, посмотрела на брата, на меня, снова на брата и сказала негромко:

– Дима. Ты представь нас наконец по-человечески. А то сидим, как в очереди в регистратуру: все всё знают, никто не скажет.

Романов поднялся. Одёрнул свитер жестом, которым, наверное, когда-то одёргивал пиджак перед защитой проектов, и положил руку мне на плечо. Рука была тяжёлая и тёплая.

– Тамара. Это Гена. – Голос у него дрогнул на втором слове, и он не стал этого прятать. – Мой сын.

Слово «сын» он уже произносил – по телефону, в машине, в кабинете, между делом и по делу. Вслух, при родне, стоя, с рукой на плече – впервые. И у меня, человека с двумя биографиями и одной на двоих усталостью, защипало в глазах так, что пришлось уткнуться в чай. Внутри молчали оба: Макс, у которого отца не было никогда, и Гена, у которого он был всю жизнь, только за кадром. Молчание у них вышло общее, на два голоса.

– Ну вот. – Тамара Андреевна кивнула, будто приняла работу. Глаза у неё блестели. – А теперь можно и чай. Наш. Семейный.

Чай сопровождался фотосессией. Выяснилось, что Настя ещё утром выставила матери техническое задание: «фотоотчёт со смотрин, минимум пять кадров, дядю Диму заставь улыбаться». Тамара Андреевна вооружилась телефоном и командовала расстановкой с уверенностью военкора: меня посадили между ней и Романовым, пирог выдвинули на передний план как главное действующее лицо, а Романову было велено «убрать это выражение защиты диссертации». На четвёртом кадре мы с ним засмеялись одновременно и одинаково – коротким носовым смешком, – и Тамара Андреевна опустила телефон.

– Вот же. – Она посмотрела на нас поверх экрана, и голос у неё сел. – Смеётесь-то одним смехом. Это ж надо. Почти сорок лет врозь, а смех один.

Кадр с одинаковым смехом она потом отправила Насте с подписью, которую мне не показали. Судя по тому, как долго она набирала текст, подпись вышла длинная.

* * *

На кухню я напросился сам – относил посуду и был мобилизован вытирать. Тамара Андреевна мыла тарелки, передавала мне и говорила, не поворачиваясь, вполголоса. Кухня для таких разговоров и придумана.

– Ты за ним присмотри, Геннадий.

– Присматриваю.

– Я вижу, что присматриваешь. Я не про здоровье. – Она передала мне блюдо. – Он у нас прямой, как рельса. Всю жизнь такой: сказал – сделал, подумал – сказал. Об таких, как этот его новый знакомец, рельсы гнут в кольца.

Я аккуратно поставил блюдо в сушку.

– Какой знакомец, Тамара Андреевна?

– А я почём знаю какой. – Она невозмутимо взялась за чашки. – Только я брата пятьдесят лет читаю, он мне вместо букваря был. Позавчера звонит: голос бодрый, слова правильные, а между словами – ямы. У него между словами ямы бывают, только когда он боится и храбрится. Последний раз такие ямы были, когда его на пенсию выпроваживали, а он завод не хотел отдавать. – Чашка стукнула о чашку. – Я не спрашиваю, что у вас там. Мужские дела, значит, мужские. Я одно скажу: ты, судя по глазам, из тех, кто в ямах ориентируется. Вот и ориентируйся. За двоих.

– Обещаю, – сказал я, и это прозвучало серьёзнее, чем я собирался.

– Обещает он. – Она наконец повернулась, и перечная искра в её ауре улеглась в ровное тепло. – Ты в субботу через две недели чем занят? Настя с мужем приедут, я опять пирог поставлю. Приводи свою Валерию. Посмотрим, что за женщина. В смысле – познакомимся, – поправилась она с усмешкой, которая ясно давала понять: первая формулировка была точнее.

В прихожей, пока Тамара Андреевна снаряжала мне с собой судок с пирогом, Романов сунул мне сложенный вдвое пожелтевший лист в файловом кармашке.

– Ты просил всё, что найду по тем временам. – Он говорил тихо и в сторону, спиной к кухне. – Тамара мне вчера весь архив перетрясла, у неё руки дошли до моих завалов. Вырезка. Та статья, «Подмосковные вести», октябрь девяносто седьмого. Она её тогда и вырезала, представляешь. Сама не помнит зачем. Говорит: про вас писали, я и вырезала, у меня всё лежит.

Я развернул файл на треть. «Конец кабаньего стада» – кричал заголовок через две колонки, и ниже, под зернистой фотографией людей в масках, шёл текст, который я уже читал на экране. Бумажный оригинал был лучше любого скана: с датой, с номером полосы, с чернильным штампом «Ч. з.» в углу – читальный зал, библиотечная метка.

Ирония выходила первосортная. Двадцать девять лет назад воронежский библиотекарь вырезала заметку «про брата» и убрала в архив – просто потому, что у неё всё лежит. Теперь эта вырезка ложилась последним листом в папку, которой предстояло разогнуть рельсу, согнутую тем самым сентябрём. Тамара Андреевна собрала оружие против Орлова, не подозревая ни об Орлове, ни об оружии. Ройтман, когда увидит штамп читального зала, оценит: он любил документы с биографией.

– Спасибо, – сказал я. – Это важнее, чем ты думаешь.

– Догадываюсь, что важнее. – Романов посмотрел на меня внимательно и коротко. – Потому и не спрашиваю подробностей. До вторника, Гена. В десять я готов, отглажен и скучен. Всю ночь буду репетировать «так сложилось». Ей – ни слова, – добавил Романов.

– Ни слова, – подтвердил я и убрал файл во внутренний карман, ближе к рёбрам.

* * *

В тот же вечер, в ста километрах от романовской кухни, в кабинете с кожаной мебелью сидел человек и наливал себе четвёртую порцию.

Олег Константинович Дроздов пил в темноте, не зажигая верхний свет. Настольная лампа выхватывала из сумрака край стола, телефон и стопку бумаг с синим штампом суда. Бумаги он уже читал сегодня четырежды, и с каждым разом слова в них становились только твёрже.

Телефон он взял в половине двенадцатого. Набрал номер, который знал наизусть, выслушал четыре гудка и автоответчик. Сбросил. Налил. Набрал снова – с городского, через восьмёрку, хитро, как ему казалось. Гудки шли те же, и автоответчик был тот же.

Тогда он дождался запись голосового и заговорил – сначала почти ласково, потом быстрее, глотая окончания. Он говорил про «столько лет», которые «псу под хвост», про то, что «всё им расскажет, и посмотрим, кому поверят», про людей, которые «найдут кого хочешь где хочешь», и снова, по кругу, про «вернись, и забудем». Пауз он не делал: паузы заполняла жидкость в стакане. Дважды он ронял телефон, поднимал, дул на экран и продолжал.

Отправив третье сообщение, Дроздов долго сидел неподвижно. Стакан перед ним опустел, наливать он больше не стал. За окном по улице прошла поливалка, вода зашуршала по асфальту, и звук этот почему-то разозлил его сильнее всех сегодняшних бумаг: город жил дальше, поливал газоны, зажигал фонари, и городу было безразлично, что у депутата Дроздова рушится всё, что он считал своим по праву.

Потом он открыл ящик стола, достал старую записную книжку в потёртом дерматине и стал листать – медленно, слюнявя палец. Книжка была из другой эпохи: половина фамилий в ней принадлежала покойникам, четверть – тем, кто сидел или уехал. У некоторых страниц он задерживался, шевеля губами, как школьник над трудным текстом. На одной остановился совсем, разгладил её ладонью и придвинул лампу ближе. Фамилию с этой страницы он не произнёс даже шёпотом. Просто смотрел на неё долго, до рези в глазах, потом закрыл книжку, убрал в ящик и повернул ключ.

Ключ он потом переложил во внутренний карман пиджака. Поближе.

* * *

Утром в воскресенье мой телефон тренькнул в начале десятого. Ройтман писал коротко:

«Геннадий, доброе утро. Ночью наш друг наговорил Елене три голосовых на семь минут. Содержание – смесь мольбы и статьи сто девятнадцатой, дикция праздничная. Записи у меня. Сундук с приданым пополняется быстрее, чем я успеваю его закрывать. Елена спокойна, дети не в курсе. Режим прежний: тишина. Г. А. Р.»

Я перечитал сообщение дважды. Спокойствие Елены радовало, всё остальное – тревожило ровным, фоновым гулом. Пьяные голосовые были оружием в нашу пользу, тут Ройтман прав. Но человек, который ночами под коньяк наговаривает голосовые… он опасен трезвым утром, когда стыд за ночную слабость требует у него решительных поступков.

* * *

В воскресенье я поехал в Серпухов и день потратил на скучные, спасительные дела: закупил продукты, отогнал «Кию» на мойку – причём сделал это специально по записи, как простой смертный, чем поверг Мишку в священный ужас, – и погулял с Бароном полтора часа сверх всякой необходимости.

Вечером я приехал к Лере. Из закупленного мы вдвоём соорудили ужин категории «всё лучшее сразу»: говядина, молодая картошка с укропом, салат, за чесночную дозировку которого Лера билась со мной и победила. Потом переместились к камину. К чаю пошли остатки воронежского пирога из судка, и заварка была оттуда же, из Тамариного гостинца – душистая, с чабрецом. Я смотрел в огонь и понимал, что удобнее момента не будет.

– Лер. Помнишь, я как-то говорил… вернее, писал в смс: «потом расскажу»?

– О! Ты так часто это делаешь, это у тебя любимое занятие, – не удержалась она от подколки.

– Ну уж нет, любимое занятие у меня немного другое. – Я наклонился и поцеловал её.

– Ты с темы не спрыгивай. – Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть мои глаза. – Сказал «А» – говори «Б».

И я сказал «Б».

Говорил я долго, кружка успела остыть. Про звонок с московского номера тем зимним утром – «я думаю, что я ваш отец» – и про то, как у меня, взрослого мужика, тряслись руки на руле. Про санаторий «Сосновый бор» под Калугой, лето восемьдесят шестого года и молодую библиотекаршу, маму. Про кафе «Берёзка», где напротив меня сел седой человек с моим носом. Про «Инвитро» на Ворошилова и десять рабочих дней ожидания, длиннее которых была разве что дорога из Манилы. Про цифру девяносто девять и девяносто семь сотых, после которой слово «отец» перестало быть гипотезой.

Лера слушала так, как умела только она: не перебивая по-крупному и перебивая по-мелкому, в самых точных местах. «Погоди. Он сам тебя нашёл? По газетной фотографии?» – «Сам. По носу». – «А почему искал только теперь?» – «Потому что узнал, что мама умерла. А про меня не знал вовсе». На этом месте она молча взяла меня за руку и уже не отпускала.

– И вот ещё что. – Я дошёл до части, ради которой отчасти и затевал разговор. – Помнишь историю с депутатом? Женщина с маленьким ребёнком, которую надо было спрятать так, чтобы никто не нашёл. Она до сих пор живёт на его даче, под Тулой, в охраняемом посёлке. Я тогда позвонил ему и попросил, не объясняя почти ничего. Он предоставил свою дачу, ничего не спрашивая. Я тогда лишь сказал: «Родственники поживут». Вот такой человек он, Лера.

– Достойно. – Лера покачала головой. – Не спросив, кого прячешь и от кого. Так. А теперь главный вопрос. – Голос у неё не изменился, и именно поэтому я напрягся. – Почему я узнаю это сегодня, а не тогда?

– Честно? Первое время я сам был как в тумане. Помню эти дни кусками: вроде работаю, езжу, разговариваю, а внутри всё звенит. У человека тридцать семь лет не было отца, и вдруг – есть. К такому инструкция не прилагается. Потом навалилось всё остальное, ты знаешь, какое у меня время было. А вчера я сидел на кухне у него с его сестрой, Тамарой Андреевной… получается, тёткой моей… вытирал тарелки, слушал, как она командует братом, – и вдруг понял: у меня появилась родня, целая, живая, с пирогами. А главный мой человек об этом не знает. Стало стыдно. Вот, исправляюсь.

Лера молчала долго. Янтарь вокруг неё ходил медленными тёплыми волнами, и по краю его плыло что-то новое, глубокое – вкус на языке встал как у мёда, который дошёл до дна банки.

– «Главный мой человек», – повторила она наконец. – Так. Запомни, пожалуйста, эту формулировку, Петров, я буду на неё ссылаться в спорных ситуациях. – Она шмыгнула носом и немедленно взяла себя в руки. – Я рада за тебя. Нет, неправильно. Я счастлива за тебя, дурака туманного. Рассказывай про тётку. Всё рассказывай.

– Рассказываю. Только сначала одна деталь. Через две недели, в субботу, у Романовых снова пирог. Приглашена ты. Лично. Формулировка Тамары Андреевны, дословно: «Приводи свою Валерию, посмотрим, что за женщина». Потом она поправилась на «познакомимся», но мы оба поняли, что первая версия точнее.

– Смотрины. – Лера села прямо. – Мне устраивают смотрины. В моём возрасте. С моим уставным капиталом. – Она пыталась держать возмущённый тон, но уголки губ её выдавали. – Дресс-код? Что везти? Вина, наверное, нельзя, скажут – пьющая…

– Везти ничего, хвалить пирог. Меня инструктировали: хвалить конкретно, общих слов она не признаёт.

– Так. – Она развернулась ко мне всем корпусом, тоном экзаменатора. – Ну-ка. А сам-то? Пирог хвалил конкретно?

– Конкретнее некуда. Определил кагор в черносливе с одного куска.

– Врёшь.

– Чем хочешь клянусь. Тамара Андреевна выдала мне двойную порцию и звание диагноста. Считаю, аттестация пройдена.

– Кагор в черносливе. – Лера помолчала с уважением. – Я это записываю. Планка теперь конская, между прочим, спасибо тебе большое. Что она любит, кроме пирогов? Дай вводные, не будь эгоистом.

– Книги. Огромный стаж в библиотеке. И людей насквозь видит, я серьёзно: она меня за обедом дважды чуть не расколола.

– На чём?

– На культурном уровне. Пришлось прикидываться дурачком с аудиокнигами.

– Бедный ты мой. – В голосе у неё смешались смех и что-то потише, поглубже. – Вечно тебе приходится прикидываться проще, чем ты есть. Даже интересно, перед кем ты не прикидываешься.

– Перед Бароном, – честно ответил я. – И перед бабушкой.

– Завидую обоим. – Она сказала это легко, в шутку, но янтарь дрогнул, и сквозь него прошла тонкая стальная нитка.

Про себя я добавил к списку третью строчку. Сегодняшнюю. Вслух говорить не стал: некоторые записи делаются без объявления, иначе теряют силу.

Чай мы так и не допили.

Много позже, когда дом затих и камин остыл до редких оранжевых вздохов, я лежал в темноте, слушал её дыхание у своего плеча и чувствовал себя человеком, у которого за один вечер стало на одно враньё меньше и на одну семью больше. Про вторник я подумал уже вскользь, на самой кромке сна – про белую рубашку, про роль скучного помощника и про инструктора с Багам, который учил меня плавать с акулами: «Главное правило простое. Не будь похож на еду».

Завтра можно было отрепетировать. Сегодня я обнимал любимую женщину, и на сегодня это была единственная роль без всякой игры.