Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Пели они, разумеется, «Yesterday».
Пели так, что я отложил вилку: без эстрадного нажима, вполголоса, чуть вразнобой и с мягким здешним акцентом – и старая песня про «вчера, когда все мои беды казались далеко» звучала над зелёной рекой замечанием по существу. Лера слушала, подперев щёку, потом посмотрела на меня.
– У тебя опять то лицо.
– Какое?
– Как будто ты эту песню лично заказывал и теперь проверяешь исполнение. – Она улыбнулась. – Хорошее лицо. Оставь.
Еда на барже была простая и правильная: курицу жарили тут же, на корме, на решётке, овощи в кокосовом молоке оказались нежнее любого гарнира из московских ресторанов, а бананы шли и в горячем виде, и в свежем, и Лера проводила их сравнительный анализ с серьёзностью дегустационной комиссии. Мимо проплывали дома на сваях, мостки, с которых женщины полоскали бельё, дети в воде, махавшие нам с той же щедростью, что и везде на этих островах, – всей рукой, всем телом, от души.
Трио тем временем перешло на местные песни, и одна из них – медленная, на тагальском, со словом «махал», повторявшимся в каждом припеве, – заставила Леру спросить у официанта перевод. Официант смутился, подумал и перевёл одним словом: «лав». Лера кивнула с удовлетворением статистика: гипотеза подтвердилась, во всех языках мира медленные песни об одном.
Баржа дошла до маленького водопада, развернулась и потащилась обратно. На обратном пути у берега обнаружилась деревянная платформа, с которой местные мальчишки прыгали в реку – разбегались по доскам и летели, поджав ноги, поднимая тучи брызг, под одобрительный рёв других ребят. Один, самый мелкий, лет шести, боялся и не прыгал, стоял на краю, и вся река ждала. Прыгнул. Вынырнул с таким лицом, что ребята на барже зааплодировали, как в самолёте после посадки.
– Вот это я понимаю – переговоры с собой, – сказала Лера, провожая мелкого прыгуна глазами. – Стоял, боялся, всё взвесил и прыгнул. Некоторым взрослым бизнесменам поучиться нужно.
– Каким, например?
– Не скажу. Он себя узнал.
Я аплодировал вместе со всеми и в какой-то момент осознал, что за два часа на этой реке ни разу не вспомнил про Манилу, про сумму и про человека с одышкой. Часы шли, таймер тикал, и мир не рушился. Может быть, в этом и состояла главная технология здешних мест: они занимали собой всё поле зрения, не оставляя площадей под тревогу.
* * *
На обратном пути с реки Лера дремала у меня на плече, сытая и умиротворённая, и сквозь дрёму бормотала итоги: холмы – десять из десяти, Бой – двенадцать из десяти, песня – вне конкурса. Джоджо поглядывал на нас в зеркало и улыбался так, будто лично всё это построил, вырастил и спел.
Буко-пай на обратной дороге Джоджо действительно организовал – тёплый пирог с кокосовой начинкой, который мы съели прямо у придорожной лавки, обжигаясь и подставляя ладони под крошки. До вечера оставалась пара часов, и мы потратили их на пляж Панглао – широченную белую дугу, по которой ходили, не сговариваясь, у самой воды, по щиколотку в тёплой пене. Лера собирала ракушки, браковала девять из десяти и комментировала работу прибоя как поставщика: ассортимент широкий, контроль качества хромает. Закат по случаю нашего отъезда выступил с перевыполнением: небо над проливом развернуло такие малиновые и золотые полосы, что народ на пляже стоял лицом на запад молча, как на гимне.
Вечером был ужин у воды и рейс на Палаван с пересадкой, о которой Лера отозвалась коротко: «Переживём. Дома выспимся». Слово «дома» относилось к вилле, и никто из нас этого не поправил.
Пересадку мы скоротали в полупустом зале, где Лера разложила на соседних креслах добычу двух дней и провела ревизию: ракушки, шляпа, магнит с долгопятом, пакетик сушёного манго для Толяна – «передай, скажи, от боевой подруги». Про Толяна она вспомнила сама, без подсказки, и это отдельно легло мне куда-то под рёбра: мои люди становились её людьми, реестры сливались.
В самолёте, где-то над тёмным морем, она вдруг отложила телефон с фотографиями и повернулась ко мне. Лицо у неё было спокойное и собранное, отпускное золото в ауре стояло ровно, и сквозь него шла одна тонкая, твёрдая, вертикальная линия – решимость.
– Ген. Один вопрос, и я закрою тему навсегда. Можешь не отвечать по существу, просто скажи, как есть. То, что было в Маниле, – это закончилось или продолжается?
Я посмотрел на неё. Врать в лоб не хотелось до тошноты, правда целиком не влезала ни в один самолёт.
– Продолжается, – сказал я. – Закончится в ближайшие дни. И когда закончится – я тебе расскажу. Не всё, Лер. Но главное расскажу.
Она кивнула медленно, взвешивая каждое слово из моих трёх предложений на своих переговорных весах.
– «Расскажу» принято и запротоколировано. – Она снова взяла телефон, потом добавила, не глядя: – Я ведь не из любопытства, Ген. Мне просто надо знать, из какого материала у нас фундамент. Я один дом уже строила на песке, больше не хочу.
Ответить на это было нечем, и я сделал единственное честное, что мог: взял её руку и держал до самой посадки.
* * *
Вилла встретила нас за полночь тёплой темнотой и стрекотом цикад. На столе ждала записка Розы: «Добро пожаловать домой! Манго дозрели, я положила в холодильник». Герман Аркадьевич спал и по случаю нашего возвращения не проснулся – аристократ.
Лера уснула, едва коснувшись подушки. А я вышел на террасу – уже по сложившемуся ритуалу этой поездки – и достал телефон.
Ночь пахла садом и морем, и после трёх перелётов за два дня терраса ощущалась причалом: качка кончилась, можно вставать на якорь. Я сел в своё плетёное кресло – оно уже стало моим, у кресел это быстро, – и минуту просто сидел, оттягивая главную проверку, как оттягивают вскрытие конверта с результатами анализов.
Статусы от людей Багио приходили весь день, каждые шесть часов, как заказано: «в работе», «курс зафиксирован», «первая часть отправлена», «вторая часть отправлена». Я открыл банковское приложение с ленцой, не ожидая ничего: по всем расчётам, банковская цепочка должна была жевать эти транши ещё сутки.
На экране висело push-уведомление.
Зачисление. Первая часть – ровно та, которую я утром посчитал на бохольской дороге между холмами и долгопятами, – стояла на счёте, целая, до копейки. Ниже, во входящих банка, лежало письмо о втором платеже: «в обработке, ожидаемое зачисление – 48 часов».
Я сидел в темноте и улыбался, как дурак. Цикады пилили, море внизу перебирало камни, в холодильнике дозревали манго, и где-то под террасой ворочался во сне Герман Аркадьевич. Первая гиря с весов сошла. Оставались вторая и третья, и ещё сорок восемь часов чужой честности, на которую я поставил всё, – но сегодня, этой конкретной ночью, счёт был в мою пользу.
Я убрал телефон, спустился по лестнице к пляжу и постоял у воды. Ночное море дышало ровно, вдалеке мигал бакен, под ногами фосфорно вспыхивала и гасла кромка прибоя. Хотелось разбудить Леру и сказать ей… что? Что первая часть суммы, о которой она не знает, пришла из города, о котором она не спрашивает, по сделке, про которую я расскажу «не всё, но главное»? Я усмехнулся в темноте. Праздновать в одиночку было нечестно, праздновать вслух – рано. Я выбрал компромисс: набрал полную грудь морского воздуха и выдохнул за нас двоих.
– Работаем, мистер Багио, – сказал я проливу.
Пролив не ответил. Он вообще был не из разговорчивых, этот пролив, и, пожалуй, именно за это я его и полюбил.
Глава 6
Последние дни на острове прошли так, как и положено последним дням хорошего отпуска, – с ускорением. Время, которое в первую половину текло мёдом, под конец перешло на лёгкую рысь, и мы оба делали вид, что не замечаем.
Второй транш от людей Багио лёг на счёт через двое суток после первого, буднично, между купанием и обедом. Статусы продолжали приходить каждые шесть часов, сухие и пунктуальные, как железнодорожное расписание. Оставался третий, самый крупный, со сроком «после выходных», и я запретил себе пересчитывать его в ангары до фактического зачисления.
Жили мы в них правильно, то есть без подвигов: море с утра, гамак после обеда, рынок через день, где Мален уже откладывала для Леры лучших креветок без напоминания. Гена-таксист во мне окончательно разучился смотреть на часы, Макс-миллиардер – проверять почту чаще двух раз в день, и оба сходились в том, что таким составом мы живём впервые.
А остров тем временем прощался.
Роза в предпоследний вечер накрыла нам ужин сама, без заказа: лечон-кавали с хрустящей коркой, супчик синиганг, от кислоты которого распрямлялась спина, гора риса и манго в трёх видах. За ужином она сидела с нами – в первый раз за всю поездку позволила себе, – расспрашивала про Москву и снег и качала головой на наши ответы, как над рассказами о жизни на Марсе. Под конец вынесла банку с тёмным соусом, закрученную по-хозяйски, с бумажкой под крышкой.
– Мой соус, для рыбы и для мяса. Рецепт бабушкин, я не говорю его никому. – Она вложила банку Лере в руки и накрыла сверху своими тёмными сухими ладонями. – А вам скажу: там каламанси, чеснок и терпение. Приедете домой, откроете – вспомните нас.
Лера обняла её и подозрительно долго не отпускала, а когда отпустила, глаза у обеих были на мокром месте. Я вручил конверт «для внука на учёбу» – единственная формула чаевых, которую Роза соглашалась рассматривать, – и получил в ответ обещание молиться за нас обоих её святому Николасу, который, по её словам, отвечал за путешественников и упрямых мужчин.
* * *
В последнюю ночь мы пошли купаться в темноте – Лера вычитала про светящийся планктон, и ей нужно было проверить лично.
Море лежало чёрное и тёплое, как остывающая ванна. Мы зашли по пояс, и при первом же гребке вода вокруг руки вспыхнула – россыпью холодных голубых искр, будто кто-то плеснул в море жидких звёзд. Лера ахнула и повела ладонью по воде: за ладонью потянулся светящийся шлейф, живой, мерцающий, холодный на вид и гаснущий за секунды.
– Ген… Это же… Как это работает⁈
– Микроорганизмы. Свечение – защитная реакция на движение.
– Не смей. – Она плеснула в мою сторону пригоршней голубых искр. – Отставить микроорганизмы. Это волшебство, имей уважение.
Мы плавали в этом волшебстве полчаса. Каждое движение оставляло за собой след из света: Лера крутилась, ныряла, чертила руками дуги и светилась вся – в прямом смысле теперь тоже. А над нами работало небо: Млечный Путь лежал через весь купол, звёзды отражались в чёрной воде между вспышками планктона, и на несколько минут граница между верхом и низом отменилась вовсе. Мы висели в темноте среди огней, снизу голубых, сверху белых, и молчали, потому что для такого у людей пока не придумано слов, а те, что придуманы, только мешают.
На берегу, заворачиваясь в полотенце, Лера сказала тихо:
– Спасибо тебе за этот отпуск. Я таких не… – Она запнулась и начала заново: – У меня таких не было. Вообще никогда. Теперь есть.
– У меня тоже, – сказал я, и это была правда наивысшей пробы.
Утром нас провожали всем составом: Роза с внуком, Джун-Джун на своём поющем микроавтобусе, соседский пёс без имени, но с амбициями – и Герман Аркадьевич, который вышел к воротам и проорал вслед что-то напутственное. Лера сфотографировала его на прощание и объявила, что заведёт ему отдельный альбом. Чемодан на обратном пути весил на девять кило больше – соус, магниты и подарки (в том числе и бабушке), – и в аэропорту мы доплатили за перевес легко, почти весело: расстроить нас в то утро было нечем.
Дальше всё поехало в обратном порядке, как плёнка назад: турбовинтовой трудяга, Манила с её серым бесконечным ковром, стеклянная витринная ночь Дубая, длинный борт домой. Лера отключилась через полчаса после взлёта и проспала на моём плече почти весь маршрут, просыпаясь на еду и снова уходя в сон, а я сидел, слушал двигатели и чувствовал, как с каждым часом внутри щёлкают реле, переключая меня с острова обратно на дом. В Москве нас встретил дождь – мелкий, серый, обложной, честный майский дождь, и Лера, выйдя из терминала, подставила ему лицо.
– Ну здравствуй, – сказала она небу. – Мы привезли тебе соус.
* * *
Вызвать такси оказалось тем еще квестом. Связь вроде бы была и у обоих показывало 3G, но интернета не было от слова совсем. Не растерявшись, я подключился к wi-fi аэропорта, и вызвал такси, указав в комментариях где нас забрать. Через час мы были дома.
Сутки мы отсыпались – глухо, вперемешку, вставая только к холодильнику, в котором не было ничего, кроме соуса Розы и решимости заказать доставку. Организмы сводили часовые балансы. К утру вторника баланс сошёлся: Лера поднялась по будильнику, собранная и деловая, и за завтраком на моих глазах произошло превращение, которое я наблюдал уже не первый раз, но каждый раз смотрел, как смотрят фокус: женщина в сарафановом отпускном режиме за двадцать минут пересобралась в руководителя компании. Костюм, волосы, походка, взгляд – всё встало по местам, и только нос, облупленный филиппинским солнцем, выбивался из образа.
– Не сметь смеяться над носом. – Она допила кофе стоя. – Всё, я в бой. Вечером расскажешь, как тут всё без меня, – она обвела рукой кухню, меня и, судя по жесту, всю мою загадочную жизнь разом.
Дверь закрылась. Дом остался в тишине, и тишина эта была рабочая.
Я сварил второй кофе, сел за стол и открыл банковское приложение – спокойно, без вчерашнего суеверного ритуала. Сегодня был день после «после выходных».
Зачисление стояло в списке операций верхней строкой: третий транш пришёл последним и был самым крупным. Я вывел на экран сумму по всем трём и сверил с расчётной, из моей таблички, до копейки: комиссия три процента, курсовая разница в мою пользу, итог сходился так, как сходятся балансы у очень аккуратных людей.
На этом всё сошлось. Деньги с криптокошелька – все, что я отправил из комнаты над лавкой электротоваров, – лежали на моём счету.
Я откинулся на спинку стула и посидел молча. Салютов внутри не было, была тихая, глубокая удовлетворённость, чуть усталая по краям, какая бывает после длинного трудного ремонта, когда мотор наконец заводится с полоборота и работает ровно. Дошло – сквозь океан, сквозь вторник вместо среды, мимо спортивной сумки с чужим ноутбуком и деловитых людей с оттянутыми поясами рубашек. Мистер Багио оказался человеком слова, и я, подумав, сделал две вещи: перевёл основную массу на вклад, к остальной подушке, отделив стройку ангара отдельным счётом, и записал в телефон контакт «Багио. Манила. Держит слово».
* * *
Дальше пошли звонки, и я выстроил их в очередь по старшинству тревог.
Ройтман снял трубку после первого гудка и голосом дал понять, что отпуск клиента он лично пережил тяжелее клиента.
– Геннадий! Загорели? Отлично, к делу. Докладываю по вашему хозяйству. Первое: у известной вам дамы всё ровно, на решительные шаги она не пошла и, по моей оценке, уже не пойдёт – характер не тот. Зато подано заявление о расторжении брака, официально, через суд. Процесс запущен, раздел будет громкий, тридцать пять процентов «Драйв-Сервиса» стоят своих нервов. Наш друг депутат в связи с этим занят собственным пожаром, и ему, смею думать, сейчас не до вас.
– Это хорошие новости, Герман Аркадьевич.
– Это отличные новости, просто я умею подавать их сдержанно. Второе: по вашей… по знакомой вашей знакомой – тихо, там все ровно. Третье: бумаги по жестянщикам прошли, налоговая вопросов не имеет. Кстати, я делами такими в последние лет двадцать и не занимаюсь, но в силу наших взаимоотношений… в общем, там все хорошо. И четвёртое, внеплановое: ваш механик звонил мне дважды, оба раза по делу и коротко. Берегите его, Геннадий, таких мало.
Толян на фоне привычного лязга был бодр до звона:
– Шеф! Долетел? Ну слава богу. Докладываю: косметику заканчиваем, в первом боксе осталось ворота покрасить да разметку набить. Гриша с Саней вышли в понедельник, уже втащили свой инструмент, стапель приедет в четверг. Мойку запустим на следующей неделе: оборудование смонтировано, Мишка с Димой прошли инструктаж и дерутся за право первой смены. Записи – на неделю вперёд, я уже прикидываю вторую яму под слесарку.
– Толь, ты машина.
– Я механик, – солидно поправил он. – Машина у нас теперь ты: загорел, отдохнул, сейчас начнёшь идеи генерировать.
Он чуть помолчал, а потом все же выпалил:
– И ведомость зарплатную я тебе отправил, – добавил Толян с нажимом. – Ты говорил, что хочешь пересмотреть в правильную сторону.
– Пересмотрю на этой неделе. В правильную, не переживай. Гришу с Саней тоже вставь в файл, посмотрю всех разом.
– О как. Ну, шеф, с возвращением. Чувствуется рука.
Подрядчик по ангару взял трубку на объекте, судя по ветру в микрофоне. Мы прошлись по смете: два места, где меня считали туристом, я вернул к земным ценам, не поднимая голоса, – подрядчик крякнул, посопротивлялся для порядка, сослался на подорожание металла и уступил. Договорились так: договор на неделе, аванс по графику, техника выходит на площадку в ближайшие дни, к осени – коробка под крышей. Я положил трубку и посидел, глядя в окно на мокрый Лерин газон. Ангар, который жил у меня в голове эскизом, обзавёлся деньгами, сметой, подрядчиком и датой. Стройка начиналась.
Система, стало быть, пережила мой отпуск и даже подросла. Оставалось доложить в Дубки, что внук вернулся живой, загорелый, отдохнувший и с гостинцем.
Отдельным пунктом в списке шёл переезд. Я открыл на ноутбуке подборку объявлений – продажа квартир на юге Подмосковья, – осмотрел с десяток вариантов, два отложил в закладки и на этом остановился: решение про Барона, Тамару Ильиничну, Виталика и весь двор, приросший к сердцу, требовало отдельного дня и отдельного мужества. После отпуска я стал в этом вопросе только слабее.
Я уже набирал бабушкин номер, когда телефон дрогнул у меня в руке и засветился входящим.
Романов.
– Дмитрий, добрый день. А я только вчера прилетел, собирался…
– Гена. – Он перебил, и одно это уже было не по его правилам. Голос стоял глухой и осевший, без всегдашней неторопливой основательности. – Ты был прав. Тогда, за чаем. Слово в слово прав.
Я отставил кофе.
– Старый знакомый?
– Он. Позавчера приехал ко мне в офис, сам, без предупреждения. Долго говорили. – Романов помолчал, и в паузе слышалось, как он дышит. – Он хочет войти в мой бизнес. Красиво излагает: оборотные деньги, совместные тендеры, доля, помощь по старой памяти. По старой дружбе, говорит. А я сижу, смотрю на него и понимаю: я ему тридцать лет должен, Гена. Тридцать лет я считаю себя обязанным этому человеку. И отказать не могу, и согласиться… – Он оборвал сам себя. – Я в тупике. Он дал пару дней подумать. У тебя есть время? Не телефонный это разговор.
– Есть. Сегодня и заеду, после обеда буду у тебя.
– Спасибо. – Слышно было, как он выдохнул. – Я дождусь.
* * *
В офис «РомТеха» я вошёл в четвёртом часу. Дмитрий Андреевич встретил меня в приёмной сам, увёл в кабинет, где уже ждали чайник и две чашки, и попросил секретаря ни с кем не соединять. Выглядел он на пять лет старше, чем до моего отпуска. Сапфировая толща его ауры, всегда лежавшая океанской ровной глубиной, ходила теперь мутными слоями, как вода после шторма, и полынь на моём языке стояла уже с порога.
Чай он заваривал молча, по всей своей технологии, и я не торопил: этот ритуал держал его лучше любых успокоительных.
– Расскажи с самого начала, – попросил я, когда чашки были налиты. – Что за история вас связала. Тогда, в девяностых. Мне нужно понимать всё, если хочешь, чтобы я думал вместе с тобой.
Романов кивнул, глядя в чашку.
– Девяносто седьмой год. Мне тридцать восемь, у меня цех на двенадцать человек, делаем фильтры для вентиляции, только-только встали на ноги. И приходят ко мне ребята. Обыкновенные, спортивные, коротко стриженные, вежливые до поры. Крыша, говорят, нужна вашему производству, Дмитрий Андреевич. Времена сами знаете какие. – Он усмехнулся без веселья. – Времена я знал. У меня сосед по промзоне за полгода до того не договорился с такими же – сгорел склад, а потом и сам он уехал куда-то, не попрощавшись. Я платить отказался, раз, другой. Начались звонки. Потом у моего мастера порезали колёса, потом разбили окна в цеху – по нарастающей.
– И ты пошёл в милицию.
– Пошёл. Все говорили: бесполезно, они там куплены. А я пошёл. Принял меня майор – молодой, моложе меня, представительный такой, в кабинете порядок, на столе всё ровно. Выслушал внимательно, заявление принял, сказал: занимаемся, Дмитрий Андреевич, работаем, вы пока без резких движений. – Романов поднял на меня глаза. – Фамилия его была Орлов. Вадим Сергеевич Орлов. Он и позавчера у меня сидел. Тот же человек, Гена. Только теперь он бизнесмен: двенадцать автосервисов и много чего ещё.
Я держал лицо ровно, и стоило мне это немалых денег по внутреннему курсу. Чашка в моей руке не дрогнула, чай не расплескался, вопрос «какой марки был у него кабинетный стол» я тоже не задал, хотя аналитик требовал деталей, всех и сразу. Перед глазами у меня сами собой встали зеркально-стальная аура, вкус морской воды и блокнот в потёртой коже. Человек, чья фамилия стояла первой строкой в моём списке серьёзных угроз, сидел позавчера в этом кабинете и предлагал моему отцу дружбу с приложением на подпись.
– Расскажи подробнее, что за бригада была. Имена, клички – что помнишь.
– Клички… – Романов потёр лоб. – Главного у них звали Кабан. Такой, знаешь, с шеей шире головы, приезжал на девяносто девятой вишнёвой. Он и разговаривал. Остальных не помню, мелькали. Держали они тогда, как позже выяснилось, пол-района: рынок, автостоянки, ларьки, шиномонтажки, а нас, производственников, доили выборочно. Про Кабана потом в газете писали, когда посадили. Тамара, сестра, даже вырезку хранила – она у меня в бумагах, наверное, до сих пор где-то лежит, она всё хранит.
– И что было после заявления? – спросил я ровно.
– Три недели тишины. Я уже думал – всё, зря ходил, надо продавать цех. А потом ребята эти разом исчезли, всей бригадой. Позже узнал: взяли их, посадили. Кого-то, говорили, чуть ли не стреляли при задержании. – Он развёл руками. – Я тогда к Орлову с коньяком пришёл, благодарить. Он коньяк не взял. Сказал так со значением: работа у нас такая, Дмитрий Андреевич. Но вы моё внимание запомните. Может, и я когда-нибудь к вам обращусь по-соседски. – Романов покрутил чашку. – Вот и обратился. Через двадцать девять лет.
– Что конкретно он предложил?
– Оборотный заём на развитие под смешной процент, почти даром, плюс совместное участие в трёх тендерах: у него, говорит, административный ресурс, у меня производство и допуски. И опцион: если сработаемся, он входит в долю, четверть компании, по оценке «дружеской, не рыночной». – Дмитрий перечислял размеренно, по-инженерному, и только пальцы на чашке выдавали, что каждое слово он с позавчера обкатал в голове раз по сто. – По отдельности всё звучит разумно, Гена. Вместе – это поводок. Я это вижу. Но я ему обязан, понимаешь? И обязан не деньгами, деньги я бы вернул. Судьбой обязан. Если бы не он тогда, не было бы «РомТеха», да и меня самого, пожалуй, не было бы. Как отказать человеку, который тебя по-сути спас, – и не стать при этом свиньёй?
Он посмотрел на меня через стол, немолодой человек с моей горбинкой на носу, и в глазах у него стоял вопрос, с которым не ходят к юристам.
– Дай мне сутки, – сказал я. – Пока просто тяни время: ответов не давай, бумаг не подписывай, первым не звони и встреч не назначай. Если позвонит сам – ты думаешь, советуешься с юристом, у тебя тендер горит, любой предлог. Сутки, Дмитрий. Завтра к вечеру я приеду со своими соображениями.
– Соображения – это хорошо. – Он попытался улыбнуться. – А думать-то ты о чём будешь? Тут думай не думай, расклад простой: или должник, или свинья.
– Вот об этом и буду, – сказал я. – О раскладе. Мне он простым не кажется.
– И вот ещё что, – добавил он уже у двери, придержав меня за локоть. – Тамара приезжает в субботу. Я ей про эту историю ни слова, сам понимаешь, незачем ей переживать лишнее. А вот познакомиться бы вам – было бы здорово.
– Хорошо, Дмитрий я очень постараюсь в выходные заскочить к вам.
На этом и распрощались.
До машины я дошёл быстрым шагом, сел, но мотор заводить не стал. Посидел, глядя на вечернюю Профсоюзную. Аналитик внутри работал на полных оборотах и упирался в ту же стену, что до отпуска: в девяносто седьмом Орлову неоткуда было геройствовать бескорыстно, а районные банды не исчезают всей толпой от одного заявления районному майору. В этой истории был шов, я чувствовал его пальцами, как чувствуешь шпаклёвку под свежей краской на битой машине. Но чтобы найти шов, нужен был кто-то, кто помнит те годы не по газетам: по именам, по дворам, по кличкам, по слухам, которые тогда ходили между людьми.
Лере я позвонил с парковки.
– Лер, сегодня меня не жди. Поеду к бабушке в Дубки, заночую там, вернусь завтра.
– К бабушке – это святое. – На фоне у неё шуршали бумаги и чьи-то голоса: совещание досиживало последние минуты. – Гостинцы возьми, там в шкафу скатерть из ткани т’налак, пакет с манго и печенье это кокосовое. И магнит! Магнит с долгопятом – бабушке, я его для неё везла.
– А говорила – себе.
– Я говорила «посмотрим». Всё, целую, у меня тут поставщики недоплаканные. Бабушке привет, Алисе – поклон.
Она отключилась раньше, чем я успел удивиться тому, как естественно в её картине мира Алиса встала в один ряд с живыми членами семьи. Впрочем, в бабушкиной картине мира Алиса стояла там уже давно.
Я завёл мотор и вырулил на трассу. Дома у Леры я забрал гостинцы и поехал на юг.
Симферопольское шоссе к вечеру подсохло после дневного дождя, и машин было немного. Я ехал на сквозь длинные майские сумерки, мимо полей, где уже вовсю зеленело, и раскладывал по полкам день, который начинался с мангового острова в банковском приложении, а заканчивался фамилией Орлов в отцовском кабинете. Жизнь моя умела менять жанры без антракта, к этому я успел притерпеться. Новым было другое: теперь в этих жанрах играли люди, за которых я отвечал.
