Текст книги "Таксист из Forbes 7 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)
Глава 22
Утро четверга началось с того, что охранник на КПП поднял шлагбаум раньше, чем я подъехал. Он уже знал мою «Киа», знал время, знал, что я тут теперь не гость. Мелочь, а приятно: последний рубеж обороны окончательно признал меня своим.
Мигрень прошла ночью, оставив ту чистую пустую лёгкость, которая бывает после хорошей грозы. Лера уехала как обычно в семь сорок, но перед отъездом успела оставить следы заботы по всей кухне: записку «таблетки в верхнем ящике, не геройствуй», недопитый мной вчера морс в графине, тарелку сырников под крышкой. На кухне её кружка стояла рядом с моей, в ванной моя щётка обжилась в стакане слева. За это время дом оброс моими следами так незаметно, что я и сам не поймал момент, когда перестал быть в нём приезжим. В субботу я сказал «поехали домой» и теперь жил внутри этого слова, как живут во вновь купленной квартире: ещё оглядываешься, но ключи уже свои.
Володя, забирая Леру, кивнул мне через двор – по-свойски, без прежней настороженности. Зимой он смотрел на меня как на потенциальную проблему для охраняемого объекта. Теперь он смотрел на меня как на часть объекта, который надо охранять. Повышение, если вдуматься.
Кофе я пил, разбирая утреннюю почту, и почта складывалась в аккуратную сводку, вроде тех, что мне когда-то готовили аналитики к восьми утра. Только терминал теперь был серпуховский, а котировки – свои.
Романов: транш от Орлова упал на счёт «ВентИнвеста», сто двадцать миллионов, всё по договору.
Крылов, после моего вчерашнего перевода, обещает ворота смонтировать к понедельнику.
Палыч самолично проверил анкера на новом пролёте и прислал голосовое: «Сто восемьдесят ньютонов, Ген, я лично протянул динамометром, не сомневайся». Народный контроль работал без выходных.
Ройтман: оценка долей «Драйв-Сервиса» сдвинулась, документы наконец выдали. Он прислал письмо ночью, в час, что для него было нормой – старик спал мало и любил разгребать почту, когда мир не мешает. В письме, помимо процедурных пунктов, шла приписка от руки, отсканированная: «Геннадий, оценщики нашли в отчётности „Драйв-Сервиса“ любопытные пустоты за позапрошлый год. Пахнет второй линией атаки, не по разводу, а по самому бизнесу Дроздова. Обсудим при встрече». И следом, отдельной строкой, той же, что на прошлой неделе: «Дроздов молчит. Мне это по-прежнему нравится всё меньше».
Формула повторилась слово в слово, и от этого повтора у меня внутри что-то натянулось. Ройтман не был человеком, повторяющим фразы без нужды. Он повторял их, как капитан повторяет барометр: не потому, что цифра новая, а потому, что она падает.
Шерп: короткое, деловое. «Ушло. Юж. напр.» Обратный отсчёт затикал вслух: письмо ушло на юг, в сторону Дели, а оттуда в горы. Двенадцать дней пошли.
Бабушка: голосовое на минуту двадцать. Клубника пошла, первую миску уже съел Маркиз, за что был отруган и не раскаялся. «Приезжайте вдвоём, я как и обещала, Лере грядку под клубнику отдам, пусть рвёт, сколько хочет. И скажи ей, чтоб в резиновых сапогах, а то у нас после дождя не пройти». Бабушка планировала наше совместное будущее в единицах грядок, и это было лучшее планирование из всех, что я слышал за месяц.
Лера: доброе утро одним словом и фотография её кофе с подписью «первый за день, без тебя невкусный». Я ответил фотографией сырников, которые она мне оставила, с подписью «ем под конвоем записки». Прилетело сердце.
Иван: тишина. Со вчерашнего «вспоминаю» – ничего. И эту тишину я отметил отдельной строкой, красным. Функции не пропадают в отпуск. Функции выполняются молча, а потом объявляются с результатом. Молчащий Иван нравился мне ровно так же, как молчащий Дроздов нравился Ройтману. За неделю у меня накопилось двое молчащих мужчин с плохими намерениями, и оба молчали профессионально, что беспокоило больше любого крика.
Захаров тоже молчал, но его молчание я записывал в другую графу. Захаров был из тех, кто в бурю ложится на дно и всплывает, когда стихает. Пока он на дне, у меня развязаны руки, и это скорее плюс.
Я допил кофе и подвёл баланс. По всем фронтам либо рост, либо затишье. Орлов платит, стройка летит, отец в семье, Лера рядом, письмо в пути, бабушка с клубникой. Слишком ровно. Жизнь научила меня, что «слишком ровно» – это пауза перед абзацем, который тебе не понравится. Я слишком долго играл на больших досках, чтобы верить в штиль. Штиль – это когда ветер меняет направление и на секунду замирает, обманывая тех, кто не ходил под парусом.
Разбирая эту ровность на составляющие, я поймал себя на неуютной мысли. Каждая линия по отдельности выглядела благополучной, но все они держались на одном допущении: что противники дают мне время. Орлов что-то копает под меня, судя по его довольному помощнику, но не спешит. Иван собирает портрет фантома, но не давит. Дроздов молчит, но пока не бьёт. Каспарян ищет, но по ложным следам. Я жил в зазоре между их подготовкой и их ударом, и зазор этот, если честно, обеспечивал не я. Его обеспечивала их неспешность, а неспешность – вещь, которую в любой момент отменяют одним звонком. Мне это состояние было знакомо с прошлой жизни: так чувствует себя игрок, у которого позиция вроде выигрышная, но время на часах утекает быстрее, чем у соперника. Пока фигуры стоят красиво. Флажок падать умеет внезапно.
Я закрыл ноутбук. Хватит с утра стратегии, стратегия хороша в меру, а сверх меры превращается в то, что Тамара Ильинична называет «накрутить себя на ровном месте».
Оставался ещё один пункт, не из почты, из-под кожи. Способность требовала своего. Системное уведомление, которое я получил зимой, никуда не делось: бросить такси и помощь людям нельзя, иначе блокировка и откаты навсегда. Должностная инструкция, выданная мне непонятно кем и не подлежащая обжалованию. После вчерашней старушки на бульваре счётчик, надо думать, обнулился, но рисковать не стоило. Я допил кофе, взял ключи и включил агрегатор. Пора было отработать смену, положенную мне по контракту с мирозданием.
* * *
Первый заказ подвернулся лёгкий и добрый, из тех, что мироздание, видимо, и имело в виду.
Молодая девушка от ветклиники до дома, с переноской на коленях. В переноске сидел щенок – месяца три, беспородный, ушастый, с забинтованной лапой. Девушка всю дорогу заглядывала в дырочки переноски и шептала туда «потерпи, маленький», а щенок в ответ поскуливал и шуршал.
И вот что интересно: рядом с ним у меня замолчал интерфейс. Не до конца, как рядом с Бароном, но заметно приглушил. Девушкина тревога, её любовь, усталость после ветеринара – всё это сгладилось, будто кто-то убавил громкость. Щенок фонил одной чистой нотой, простой и сильной, и эта нота глушила помехи вокруг, как большая собака, только тише. Малолетний коллега, подумал я. Стажёр по глушению.
– Как его зовут? – спросил я.
– Пока никак. – Девушка подняла глаза. – Я его вчера у гаражей нашла, с лапой этой. Думала, пристрою, а теперь вот… кажется, не пристрою. Прилипла.
– Не пристроите, – согласился я. – По голосу слышно.
– По какому голосу?
– По вашему. Вы ему уже «маленький» говорите. Это диагноз.
Она засмеялась, и щенок в переноске зашуршал бодрее. По дороге она рассказала, что учится на третьем курсе, снимает комнату, и как теперь быть со щенком в съёмной – не представляет, но выкинуть уже не сможет. Я посоветовал ей поговорить с хозяйкой прямо, а не тянуть: люди чаще соглашаются, чем кажется, надо только не ставить их перед фактом с порога. Совет был из моей основной, невидимой профессии, но звучал вполне по таксистски.
– А вы откуда знаете, что согласится?
– Не знаю, – честно сказал я. – Но пока не спросишь, точно нет. А как спросишь – уже пятьдесят на пятьдесят. Хорошая математика для одного вопроса.
У подъезда я не взял с неё денег за ожидание у клиники – сказал, что коллегам скидка. Девушка не поняла, а я не стал объяснять, что коллега сидит в переноске и уже честно отработал мне десять минут тишины в голове.
Отпустило после этого заказа легко, без отката. Лёгкие заказы платы не берут – берут тяжёлые, где надо лезть человеку в душу и там разгребать. Со щенком душу разгребать не пришлось: у него там и так был порядок.
Я постоял пару минут у её подъезда, глядя, как она заносит переноску в дом, и подумал, что вот из таких заказов, наверное, и складывалась моя «должностная инструкция». Спасённые от мошенников старушки и перевёрнутые судьбы шли сверх плана, а в основе лежала мелкая ежедневная починка чужих дней. Механик слушает мотор, я слушаю людей, и там, и там дело в том, чтобы поймать неисправность раньше, чем она разнесёт всё вокруг. Мироздание, выдавая мне подписку на чужие эмоции, видимо, имело в виду именно это. А компромат на Каспаряна и войну с Дроздовым я приписал к ней уже сам, по старой привычке ворочать большими досками.
Пока я стоял, позвонил Романов. Голос у отца был лёгкий, утренний.
– Сын, не отвлекаю? Я коротко. Тамара уехала, оставила тебе холодца и наказ: чтоб на июньские вы к ней в Воронеж. С Лерой. Она уже комнату готовит.
– Передай, что подумаем, – сказал я, улыбаясь. – Хотя чего думать, поедем, наверное.
– Правильный ответ, я так и передам.
Мы попрощались, и я поймал себя на том, что стою посреди двора и глупо улыбаюсь телефону. Отец звонил обсудить холодец и приглашение в Воронеж. Обыкновенный отцовский звонок, каких у меня не было ни в одной из жизней. К хорошему, оказывается, привыкаешь мгновенно, как к теплу, и совершенно не замечаешь, пока оно есть.
* * *
На стройку я всё-таки заскочил, по дороге, на двадцать минут.
Каркас ангара стоял уже почти готовый, и в утреннем свете он перестал быть скелетом: обшивку подвели с двух сторон, и здание проступило целиком, приземистое, длинное, деловое. Сварщик сыпал искрами под самой крышей, снизу тянуло горячим металлом и бетонной пылью. Крылов как обычно ходил с планшетом и на моё появление отреагировал сдержанным кивком, который у него означал высшую степень одобрения: график держался.
Палыч перехватил меня у ворот, гордый, с динамометрическим ключом наперевес, как гвардеец с алебардой.
– Ген, ты вовремя. – Он потянул меня к новому пролёту. – Гляди. Анкера я протянул все, до одного. Вот тут было сто семьдесят, я довёл до ста восьмидесяти, как в проекте. Указал Крылову, а тот лишь улыбнулся и на этот раз уже не ругался, что лезу не в своё дело.
– Ты у нас теперь главный по ньютонам, – сказал я.
– А то. – Палыч огладил ключ. – Ты вот что. Ты меня в штат, как обещал, оформи по-человечески. А то я тут распоряжаюсь, а по бумагам меня нет. Непорядок.
– Оформлю на той неделе, Ройтман бумаги готовит. Будешь у нас начальник технического контроля.
– Начальник контроля, – повторил Палыч с наслаждением и пошёл искать, что бы ещё проверить.
Я постоял минуту, глядя на ангар. Когда-то я подписывал акты ввода заводов, каждый из которых стоил как небольшой город, и не чувствовал ничего, кроме галочки в графике. Здесь я смотрел на четыреста квадратов профлиста на своей земле и ловил под рёбрами тёплое, простое и, можно сказать, незнакомое. Может, потому что этот я строил руками, а не подписью. Может, потому что рядом Палыч с ключом и был счастлив по-настоящему. Я так и не разобрался в механике этого чувства и перестал разбираться. Некоторые вещи работают лучше, если их не диагностировать.
* * *
Второй заказ высветился, когда я возвращался в сторону области, прикидывая таксовать еще или на сегодня хватит.
Шереметьево, международный терминал, прилёт. Тариф «Комфорт плюс». В строке клиента стояло какое-то юридическое лицо, длинное название с «групп» на конце, – но юрлица заказывают машины пачками, для партнёров, для гостей, для командированных, обычное дело. Я скользнул по названию глазом и не задержался. «Комфорт плюс» до Сити – хороший заказ, конец смены, почему нет.
Я на секунду задумался, брать ли вообще: до Шереметьево крюк, а я собирался уже домой. Но заказ был жирный, обратно порожняком не гнать. Я принял. Механическое движение пальцем по экрану, каких за смену делаешь десяток. Кто ж знал, что именно этому движению суждено приоткрыть один очень старый счёт.
До Шереметьево я долетел за сорок минут, по пустой дневной трассе, под Майлза Дэвиса из динамиков. «So What» тянулась бесконечно, как хорошая дорога, и я вёл машину в том редком состоянии, когда голова ни о чём не тревожится, а просто едет. Последняя спокойная сорокаминутка перед абзацем, который мне не понравится. Знать бы заранее – растянул бы её.
Международный прилёт встретил обычной толкотнёй: табло с городами, тележки с чемоданами, таксисты с табличками, встречающие с цветами и шариками, водитель с планшетом «MR. YAMAMOTO». Я припарковался в зоне для агрегатора, скинул в приложении, что подан, и стал ждать, разглядывая людей.
Люблю аэропорты за честность. Тут человека видно сразу, без всякого интерфейса. Кто летел в отпуск – возвращается загорелый и медленный. Кто в командировку – выходит с одним чемоданом на колёсиках и лицом, уже думающим о понедельнике. Кто домой после долгого – идёт, ускоряясь к выходу, высматривая своих. Прилёт – место, где эмоции не прячут, потому что устали за перелёт и уже не до масок.
Я и сам когда-то прилетал в этот терминал, только с другой стороны стекла и другим шагом. Меня встречал водитель у выхода для випов, отдельный коридор, машина у самого бордюра, и я проходил сквозь толпу встречающих, не видя её, как проходят сквозь дождь под зонтом. Теперь я сидел в машине по другую сторону стекла и читал эту толпу по лицам. Круг замкнулся так плотно, что впору смеяться. Я и смеялся, тихо, про себя, разглядывая мужика с планшетом «MR. YAMAMOTO» и гадая, дождётся он своего Ямамото или тот, как это бывает, застрял на паспортном контроле.
Я разглядывал прилетевших и от нечего делать читал ауры сквозь стекло – так пианист трогает клавиши, проходя в фойе. Вон семья возвращается с моря: у детей золотая усталость, у матери – тёплая тревога о забытом в отеле зарядном. Вон парень встречает девушку, и его светло-голубое нетерпение чувствуется через весь зал. Вон деловой мужчина катит чемодан с одним желанием – чтобы никто сегодня больше ничего от него не хотел. Обычная человеческая палитра, безобидная, читаемая. Я купался в ней, отдыхая, не подозревая, что через пять минут в мою машину сядет цвет, которого в этой палитре быть не должно.
Клиентка задерживалась. Я написал в приложении, что жду у выхода, получил в ответ короткое «иду». Стиль ответа царапнул чем-то, но я не задержался на этом: клиенты пишут коротко, особенно те, кто ездит бизнесом и привык, что за них додумывают. Прошло ещё минут пять. Я успел допить остывший кофе из термокружки, ответить Лере на очередное сердечко своим и подумать, что после Сити заеду всё-таки на стройку к вечеру, посмотрю на смонтированные ворота.
Мелькнула ленивая мысль про юрлицо в заказе – что за контора шлёт «Комфорт плюс» встречать человека без багажа. Прилетел налегке, значит, ненадолго или наоборот вернулся домой, где всё своё уже есть. Мысль была праздная, я её не додумал, отпустил. За смену через тебя проходят десятки чужих логистик, разгадывать каждую – свихнёшься. Отпустил и стал смотреть на двери. Двери в очередной раз разъехались.
Она появилась из стеклянных дверей, и я заметил её раньше, чем сверился с приложением, – по тому, как расступалась перед ней толпа. Женщина шла налегке, без чемодана, с одной сумочкой через плечо, дорого и лениво одетая, из тех, кто путешествует так, будто перрон обязан подстроиться под них лично. Эффектная. Каблуки, тёмные очки на макушке, лёгкое летнее пальто нараспашку. Издалека, против света из панорамных окон, лица было не разобрать: силуэт, походка, посадка головы. Что-то в этой походке зацепило меня на долю секунды, но я не успел поймать что: мозг занят был бытовым, прикидывал маршрут до Сити с учётом пробок на Ленинградке.
Багажа при ней не было, и это сыграло свою маленькую роль. Раз выходить и открывать багажник не нужно, я остался за рулём и только нажал кнопку разблокировать двери. Останься я снаружи, обойди машину, открой ей дверь по правилам «Комфорт плюс» – увидел бы лицо у входа, за десять шагов, и следующая минута сложилась бы иначе. Но я сидел, смотрел вполоборота на приближающийся силуэт против света и ждал, пока клиент сядет. Обычная лень конца смены. Она и решила порядок, в котором мне предстояло узнавать.
Она открыла дверь и села назад, на диагональ от меня, привычно, как садятся люди, за которых обычно открывают. В салон вошёл шлейф духов – плотный, дорогой, восточный, с нижней сладкой нотой, тянущейся по нёбу.
– В Сити, – бросила она, устраиваясь и глядя в телефон.
– Добрый день, как скажете, – ответил я и поднял глаза к зеркалу заднего вида, чтобы выехать со стоянки.
Духи я узнал раньше лица. Тело опередило зрение на целую секунду, и этой секунды хватило, чтобы всё во мне похолодело до того, как я понял почему. Аромат жил когда-то в каютах яхты, в спальне пентхауса на Пречистенке, на подушке рядом с моей головой. Почти год я его не слышал и думал, что стёр из памяти начисто. Оказалось, память о запахах хранится глубже слов и глубже лиц, в самом старом отделе, куда рассудок не дотягивается. Она вспомнила первой и дёрнула за нужный провод.
Рука сама замерла на рычаге. Глаза поднялись к зеркалу.
В зеркале заднего вида, поправляя тёмные очки на макушке и глядя в телефон, не удостаивая водителя даже взглядом, сидела Марго.
